Раев Андрей Николаевич

Проклятие России. «Разруха в головах»?

Действительно, не проклятие ли тяготеет над Россией, что всякие реформы ей даются столь большой кровью? Ещё живы люди, которые помнят жертвы Октябрьской революции и Гражданской войны, а уже выросли иные люди, которые не помнят жертв реформ 90-х годов. Кто такие эти русские? Чем отличаются от прочих? Почему некоторые, покинув Россию всего несколько лет назад, себя русскими уже не считают, а другие наоборот, прожив почти сто лет в эмиграции, полагают себя только русскими? Почему социально-экономические теории, столь успешно применяемые в других странах, дают столь спорные результаты, будучи применёнными у нас? Почему, по словам одной из героинь Достоевского «мы в Европе – одна фантазия»? Что есть в наших генах, менталитете, культуре такого, что делает нас не такими, как все? Что позволяет нам самим считать себя именно русскими?

Я сделаю попытку найти эти особенности, подлинные или мнимые, и понять действительно ли они мешают применять в России теории великих мыслителей от Монтескье и Адама Смита до Маркса, Кейнса и Хайека. Или эти теории не для России писались? Если взять с каждой из них по нитке, хватит ли на одну рубашку для России?

Этногенез

Гены – это серьёзно. Правда, в детстве меня убеждали, что все люди всех национальностей одинаковы. Но впоследствии эти мои убеждения оказались сильно поколеблены. Но об этом – позже.

Моя первая любовь была чистая еврейка, без всякой примеси посторонней крови, – Беккерман Адель Бениаминовна. Меня это не насторожило. В конце концов, почему бы 15-летнему русскому мальчику, воспитанному в фундаментальных традициях пролетарского интернационализма, не влюбиться в 15-летнюю еврейскую девочку? Однако впоследствии я узнал, что первой любовью моего отца тоже была еврейка. И родная сестра его вышла замуж за еврея (или полуеврея, поскольку евреев по мужской линии не бывает). Согласитесь, что такая любовь к представителям одной национальности наводит на некоторые размышления. Да и среди моих друзей евреев была добрая треть. Но дальше концы с концами не сходились. Я влюблялся вновь в женщин с более или менее славянской внешностью, но евреек среди них уже не было. И в итоге моя жена – наполовину русская, наполовину латышка. Естественно, влюбляясь, я каждый раз меньше всего думал о национальной принадлежности любимой. Однако, анализируя задним числом всё, что было, я скорее нахожу у себя характерную для очень многих русских любовь к чему-нибудь экзотически заграничному, чем отталкивание своей национальности. Я унаследовал от отца фамилию Раев. Кому-то она не понравится, но в сборнике 100 старинных русских фамилий она есть. Но я вспоминаю отель под Берлином и то утро, когда мы покидали его, совершая свой бизнес-тур. И ту несчастную прачку, одну из миллионов немецких гастарбайтеров, которая вдруг сказала по-русски, прощаясь с нами: «Я вас сразу заметила. У вас болгарская фамилия – Раев». И ведь действительно, Раев – очень распространённая в Болгарии фамилия. И не нужно долго доискиваться, почему. Когда-то черноморская славянская страна была завоёвана булгарами, пришедшими с Урала. А ведь мой отец – родом из Челябинска. То есть с того же самого Урала. На уральском диалекте «рай» означает эхо. Раевых много на Урале и много в Болгарии. Но ведь была ещё и поволжская или Великая Булгария, та самая, жители которой в XIV веке сменили своё самоназвание с «булгары» на «татары». Там Раевых нет вообще. И вот здесь в болоте индивидуальных вкусов, мнений и предпочтений мои ноги впервые находят твёрдую почву. И не просто твёрдую почву, а гранитный монолит. Если бы мои предки сменили самоназвание, я не был бы ни русским, ни Раевым. И искал бы ответы на совершенно другие вопросы или не искал бы ничего, а копил бы деньги на новый автомобиль. На этом камне нельзя остаться стоять, но от него можно хотя бы оттолкнуться. Всякое действие, направленное на уничтожение национальной самоидентичности, становится признаком нерусскости, и наоборот. Но гены могут ли помочь здесь? Принято считать, что русские – это славяне. Но ведь и поляки – славяне, и чехи – славяне, и сербы – славяне, и хорваты – славяне. Славяне-белорусы своё самоназвание сохранили, славяне-украинцы его утратили.

Я помню, как после распада СССР украинские националисты говорили: «Кто такие эти современные русские? Мы вместе жили в Киевской Руси. Потом отдельные людишки ушли на север, смешались там с мордвой и теперь на что-то претендуют». Я слушал это и понимал, что мне не стыдно за то, что мои предки смешались с мордвой и ещё сотней других народов. А вот за украинских националистов, походя оскорблявших малые народы, мне стыдно.

Русские, пожалуй, самый неславянский из всех славянских народов. Меня зовут Андрей, что в переводе с греческого означает мужчина, а моего сына – Алексей, что в переводе опять же с греческого означает защитник. Когда я слышу имена Божидар, Властимил и т. д., я вынужденно вспоминаю, что в мире много славянских народов. После того как русские смешались с северными народами финно-угорской группы, сколько в них осталось славянской крови? А смешение с кочевыми и другими восточными народами к чему привело? Однако линия генетической чистоты, так любезная сердцу украинских националистов, привела к тому, что южные русские своё самоназвание утратили. Сохранить его смогли северные русские, ведущие начало от Московской Руси. Я читал Балашова и понимаю, что объединить северные земли мог и другой город, но думаю, что теперь это несущественно. Волею Бога в Москве в нужное время оказались одновременно и административный, и религиозный центры северной Руси. Этого оказалось достаточно. Но теперь я ясно вижу, как много Московская Русь взяла у монголов. В первую очередь – принцип национальной и религиозной терпимости. Мы знаем, что в XIII веке монголы брали китайские города силами китайцев же. На самом деле они брали города одних народов Китая при помощи других народов Китая. Сравните: три века спустя, при взятии Казани, половину русского войска Ивана Грозного составляли татары. Левым флангом командовал царевич Тохтамыш, потомок Чингиза и того Тохтамыша, который в 1382 году сжёг Москву. Правым флангом – другой татарский царевич. И никого их национальность не волновала. Огромные массы татар, не желавших принимать мусульманство, влились в состав Московской Руси в XIV веке. Позже, в XIX веке, славянофилы исследовали этот вопрос и выяснили, что многие русские фамилии, корень которых оканчивается на «ак», на самом деле – производные от татарских. Например, Аксаков, Горчаков. Как вам это? Ведь это же фамилии первого славянофила и великого канцлера России. Впрочем, родство с татарами тогда тоже никого не волновало. Да и чего волноваться-то? Русские цари в XIX веке были немцами по национальности. И меня это тоже почему-то не трогает. Герой Бородинского сражения генерал Багратион был грузином, причём царской крови. А мне все равно приятно числить его русским. Сталин и Берия тоже были грузинами. Ну и что?

Конечно, возникали и раньше национальные споры. Например, о призвании варягов на Русь. Нашлись в мире историки, которые из этого сделали вывод, что русские к собственной государственности неспособны. Наши им отчаянно возражали. Но мне этот спор кажется совершенно пустым. Родство с варягами меня почему-то не пугает. Варяги (они же викинги) ещё вплоть до XIV века держали в страхе всю Европу. И Ричард Львиное Сердце был варягом. Не делать же из этого вывод, что англичане не способны к собственной государственности? Тойнби считал, что феодализм в Европе был создан, как ответ на варяжский вызов. Если бы на Руси не было государственности, то варягам и приходить было бы некуда. А то, что они объединили Новгородскую и Киевскую Русь, так что ж – умели воевать. И потом, эти Руси с тех пор ещё многократно разъединялись и соединялись. Пафос Лермонтова: «…пал один последний вольный славянин…» – меня не вдохновляет. С чего это он последний? Если варяги уничтожили русскую вольницу в X веке, то чем тогда занимался Александр Невский два с половиной века спустя, а ещё два века спустя – Иван III? Варяжская кровь уже во Владимире Красное Солнышко была разбавлена в два раза, а уж дальше всё время только разбавлялась и разбавлялась.

Но вернусь к собственной крови. Одна из моих прабабок была урождённая Александра Горчакова. Да не однофамилица, а из тех самых. К однофамилице тогдашний губернатор Калужской губернии, тоже Горчаков, не поехал бы знакомиться на богом забытую станцию Фаянсовая той же губернии. Вот тут бы и возгордиться, но не получается. Губернатор в дом к ней не вошёл, а приехал прямо на завод, где она занималась росписью фаянса. И неслучайно. Папочка её, мой прапрадед, был в своей семье «enfant terrible». Имение своё он пропил, и вообще был горький пьяница. Семья Горчаковых знать его не желала. Александра, будучи бесприданницей, за купцов тем не менее не шла. Воспитание не позволяло. Она вышла замуж за живописца Васина, вроде бы непьющего. Он не картины писал, а рисовал эскизы, по которым все работницы завода расписывали фаянс. Ну что ж, и человек искусства, и должность по тем временам немалая. И неограниченный кредит имел. Только вот потом выяснилось, что всё-таки он был пьяницей, только не горьким, а запойным. Он крепился месяца по три, а потом уходил в запой примерно на месяц. Он успевал пропить всё заработанное, потом выходил из запоя и начинал зарабатывать сначала.

Так что, увы, я нахожу здесь не столько предмет для гордости, сколько отягощённую наследственность. И не удаётся мне ничего найти специфически русского в русских генах, кроме великого евразийского смешения. И главное, искать-то не хочется. Слишком большой простор здесь открывается для спекуляций, слишком большое поле деятельности для разного рода комиссаров. Под комиссаром я имею в виду каждого человека, обладающего истиной столь великой, что её достаточно, чтобы заставить меня признать, что белое – это чёрное. Я живу, и рядом со мной живёт Иван. Он отличный работник, семьянин, добрый, весёлый человек, законов не нарушает. Я считаю его другом. Вдруг появляется некто и говорит: «Опасный тип этот твой Иван, у него дедушка – троцкист, и сам он не знает законов марксизма-ленинизма. Пора с ним разобраться». Или: «У него прабабка – еврейка». Или: «Он не верит в Бога, только прикидывается». Главное – проверить эти обвинения я не могу никак, так как сам великой истиной не обладаю. Я говорю: «Да быть того не может!» А мне в ответ: «Ты в этом ничего не понимаешь. И сам-то ты – кто? Чего это ты этого Ивана защищаешь?» И всё. Сегодня пришли за Иваном, завтра – за мной.

Очень мне не хочется в такую ситуацию попадать. И поэтому власть над своей жизнью абсолютных непроверяемых истин я признавать отказываюсь.

Быть, как все

Действительно, чего мудрствовать? Живёшь в России, будь, как все, – и будешь русским. Но сразу возникают вопросы. Вот Ермак Тимофеевич, он был, как все, или не был русским? Сам принцип «быть, как все, жить, как все» может ли быть положен в основу русской самоидентичности? Я не говорю о французах или немцах, речь идёт только о русских. Сама Россия – не такая, как все. С этим никто не спорит, кроме узкого круга лиц, преследующих свои цели. Не Азия и не Европа, а с другой стороны – и Европа, и Азия. Была бы Россия, как все, – была бы сейчас размером с Францию. Но была бы она тогда Россией и существовала ли бы вообще? Вот Тойнби считает, что становление России было первым в мировой истории случаем победы земледельческой (осёдлой) цивилизации над кочевыми (номадическими). И решающую роль в этой победе он отводит казакам. Трудно не согласиться. Но казаки, они что, разве были такими, как все? Да боже упаси! Формировались они из беглых крестьян и их потомков и жили по своим законам. И за какую-то сотню лет они прошли от Волги до Тихого океана. И с тех пор, кстати, никаких набегов кочевников на Европу уже не было.

Но речь не о Европе, а о русском народе. И не о казачьих атаманах, а об основной массе казаков, которые всегда были частью России, хотя и считали себя отдельным народом. Оказывается, что для того чтобы русские могли сохранить самоидентичность, значительная часть русского народа должна была быть не такой, как все. Вы думаете, мы могли бы обойтись без казаков? Ой ли? В XVI веке пушки обесценили стены крепостей. Наступала эпоха империй. Или побеждаешь ты – или побеждают тебя. Мы с Крымским-то ханством разобрались только через 200 с лишним лет, а представьте себе, что Россия подвергалась бы и регулярным набегам с востока? На протяжении веков русские были пограничным народом, и это формировало Россию. Наличие границы с другой цивилизацией, кочевой ли или просто мусульманской, ко многому обязывает. Такая граница (или подобная) была в Испании, была в США и тоже во многом сформировала испанский и американский народы. Граница не позволяет всем жить, «как все». Приграничные территории уже живут не как все. А если страна имеет размеры 10 000*3000 километров? А если в ней живёт больше сотни разных народов? Это сотни внутренних границ, на каждой из которых – свои проблемы. Оставим пока элиту. Но ведь крестьянин в Пермской области жил совсем не так, как крестьянин под Одессой. Он не мог себе позволить построить мазанку. Русский северный дом – это деревянная крепость огромных размеров. Крепость защищает от самого безжалостного врага – зимы. Не только жилое помещение, но и хлев, и все хозяйственные постройки, и баня и туалет (какой-никакой) подводятся под одну крышу. Из любого места в любое можно пройти, не выходя под открытое небо. Если у тебя нет крепости, ты не жилец. А если есть, то когда наметёт двухметровый слой снега, ты сможешь в ней пересидеть не один месяц. Но это лишь один пример, каких можно привести сотни. Эталона русской жизни нет.

Теперь говорят даже, что Москва – это не Россия. Это бред, конечно. Москва – далеко ещё не вся Россия. Как и Петербург, и любой другой русский город или посёлок. Все они имеют своё лицо, и разнообразие этих лиц огромно. Все вместе они составляют Россию, но эталона среди них нет. И если мы этот эталон создадим искусственно, нам придётся большую часть населения России признать нерусскими. Конечно, сейчас урбанизация во многом сделала похожей жизнь разных областей. Да только ведь урбанизации – 50 лет, а России – как минимум 530. Стояние на Угре и освобождение от Золотой Орды – 1480 год. Если бы русские придерживались реально принципа, «как все», России бы не было.

Вернёмся, однако, к элите. Тут всё ещё хуже. Она с самого зарождения жила по принципу «не как все». На Куликовом поле Дмитрий Донской надевает доспехи рядового ратника и идёт в передовой полк рядовым. Полк, кстати, погиб почти полностью. Такое когда было, до или после? В последующем тех, кто был, «как все», и вспомнить нельзя. Они были, конечно, но их радостно забывали тут же после смерти. Зато кто ж забудет Петра Великого? А ведь его точно ни с кем не спутать. Екатерина Великая – немка, не имевшая почти никаких прав на престол. К власти пришла в результате революции – неслыханное дело для монарха. А это была именно революция, не чета многим нынешним. Армия присягала Екатерине при живом и даже не арестованном императоре. И никакого иностранного давления. Весь Петербург гулял потом, не просыхая, неделю. Насчёт мира не скажу, но для России это – единственный случай. Переворотов было много, но там императора убивали или арестовывали, а потом уж во главе с новым диктовали всем условия. Но Екатерина своим последующим правлением доказала, что ради неё стоило совершать такую революцию. Николай I правил зато по старине, народный был император. Кончилась его народность крымской катастрофой и бесконечным посмертным оплёвыванием. О том, что Ермак, Разин или Пугачёв были, «как все», лучше и не говорить. А сказать, что Сергий Радонежский или Серафим Саровский были, «как все», вообще кощунство. О деятелях науки и культуры тоже говорить не буду: там, «как все», – просто ругательство. Вот тут-то меня и остановят и скажут грозно: «Как, ты разве не помнишь, подлец, что Сталин огнём и мечом заставил нас всех быть такими, как все!» Нет, господа. Вы элементарно путаете цели и средства, принимаете риторику за реальную политику. Не было такого. Никогда в XX веке учёные и писатели, конструкторы и инженеры, композиторы и военачальники не пользовались такими привилегиями, как при Сталине. Попробовал бы кто при нём учёных или рабочих оборонного завода послать на уборку картошки! На другой же день получил бы «десять лет без права переписки». А что Сталин уничтожал всех, кто был против него лично и против его политики, так это из другой оперы. Эму нужна была яркая элита, с живым лицом, но чтоб за него была.

Ну вот, эталона русской элиты тоже нет.

Оставим бессмысленные и саморазрушительные попытки стать таким, как все русские, и займёмся чем-нибудь более полезным.

Военная слава

Лет 25 назад Маргарет Тэтчер сказала: «Россия – великая военная держава. Кем же она станет, если перестанет ей быть?» Ответ на вопрос до сих пор не получен. Более того, в результате «мудрой» политики Запада Россия оставила всякие попытки перестать быть великой военной державой. Не будем втягиваться в споры о том, чья военная техника лучше. Техника у нас отличная, но по-настоящему прославила нас русская пехота. У военных есть такое понятие, как устойчивость подразделения. Устойчивость измеряется, как процент личного состава, который подразделение может потерять и продолжать сражаться. Так вот, у русской пехоты устойчивость более или менее регулярно достигала 100 %. Да и сама Россия родилась вместе с рождением русской пехоты.

Действительно, 1356 год, Столетняя война между Францией и Англией, битва при Пуатье. Французская армия разгромлена. При этом из 12 800 рыцарей она потеряла 800 (6.66 %). Остальные бежали, да так быстро, что король попал в плен. Не улыбайтесь, но так тогда велись войны в Европе (включая Русь).

Чуть позже, 1380 год, битва на Куликовом поле. Мамай, эмир Крыма, узурпировавший власть в Золотой Орде, ведёт свои орды на Русь. Достоверных данных о численности нет. Какие есть – завышены раз в 10. Но численный перевес у татар, иначе просто не пошли бы. Так вот, почти вся русская конница – в засадном полку. В бой вступает пехота. В результате передовой полк гибнет, основной полк оказывается прорублен до великокняжеского знамени. Дмитрий Донской сражается в передовом полку, ближние московские бояре гибнут с мечами в руках, обороняя великокняжеский стяг. Позже стяг всё-таки отбили. Мамай бросает свои резервы на полк левой руки. Но полк не бежит. Гибнет, но не бежит. Наконец, его прорубают насквозь. Что это значит? Да что половина погибла, а в месте прорыва погибли все. А прорыв – такой ширины, что в него легко входит основная масса правого крыла татар. Входит и разворачивает строй, огибая основной и запасной полки. А древняя армия, потерявшая строй, – почти стадо баранов на закланье. Удар засадного полка приходится этому стаду в тыл и фланг. Многие из орды Мамая полегли, а остальные бежали. Но вернёмся к полку левой руки, именно он, или большая его часть, впервые продемонстрировала нам 100 %-ную устойчивость русской пехоты. Не надо впадать в ура-патриотизм. Мирового открытия не случилось. За полторы тысячи лет до этого 100 %-ную устойчивость пехоты продемонстрировали миру 300 спартанцев во главе с царём Леонидом. А может быть, кто и до них, не знаю.

Но факт был. Запомним его. Конечно, как всегда, находятся люди, готовые и этот факт оспаривать. Вот и место Куликовской битвы не найдено. А может, и не будет найдено, так что с того? Равнинные русские реки имеют свойство всё время менять русло, петлять. Никакие дубравы для них не могут быть препятствием. В ледоход льдины пилят высокий берег, как циркульная пила. Поставите бетон – готовьтесь вскорости менять. И стоящие по берегам сёла склонны либо отступать от реки, либо двигаться вслед за ней. За 600 с лишним лет, и Дон и Непрядва могли уйти далеко, спилить все дубравы, пройти по самому Куликову полю, и не раз.

Вспомним ещё один факт, на этот раз уж никем не оспариваемый. 1410 год, Тевтонский орден вступает в сражение с польско-русско-литовским войском короля Ягайло. Грюнвальдская битва. На Западе она почему-то называется битвой при Танненберге. Это редчайший в мировой истории случай почти полной гибели сильной армии.

Тут надо сделать отступление, чтобы понять, как вообще можно объяснить такое редчайшее событие? Вот русский флот гибнет полностью в Цусимском сражении. Но при этом фугасные орудия японского флота демонстрируют полное превосходство над бронебойной артиллерией русского. Но в Грюнвальдской битве никакого технологического превосходства быть не могло. Как же можно сравнимым оружием уничтожить сильную армию? В древности аналогичное событие случилось в битве при Каннах. 216 год до Рождества Христова. Армия карфагенянина Ганнибала приняла сражение против превосходящей по численности римской армии. Как объясняли ещё в школе, центр карфагенской армии, где были поставлены слабые войска, отступил, а сильные фланги окружили и уничтожили римскую армию. Очень быстро у меня возникли сомнения в правдоподобности такого объяснения. Ну и что, что окружили? Вот два века спустя в Испании армия Сертория окружила армию Помпея (Великого). А та и не подумала гибнуть. Сражалась до темноты, а ночью пришла помощь. Разве армия Великого Хорезма не окружила монгольскую армию Бату-Субудая лишь затем, чтобы бежать через полчаса? Разве русская армия Миниха, окружённая под Хотином, не взяла Хотин в тот же день? Долго меня мучил этот вопрос. Потом, наконец, в какой-то толстой книге прочитал: «Римская армия была построена фалангой». Тут что-то стало проясняться. Фаланга. Жуткое изобретение, кажется, греков. Копьеносцы в несколько рядов, с копьями разной длины, чтобы перед фронтом фаланги был сплошной лес копий. Видел я её на картинках и в американских фильмах. Впрочем, картинки и фильмы были красивы, но совершенно неубедительны. Но вот фильм «Александр Невский». Крестоносный ёж выстраивается фалангой. И ясно, что идти на строй, где персонально против тебя нервно пульсирует десяток копий, невозможно. Их не отбить все сразу. Но вот против удара во фланг и тыл фаланга совершенно беспомощна. Задних можно рубить, как капусту, у них – ни мечей, ни щитов, а копья, которые они держат двумя руками, направлены в другую сторону. А передние начинают путаться в брошенных копьях и т. д. и т. п. А Ганнибал был ещё и блестяще образованным, историю мог знать. А ведь за 155 лет до того фиванский полководец Эпаминонд уничтожил непобедимую дотоле спартанскую армию, применив косой строй. Мощным ударом он прорвал вражескую фалангу на одном маленьком участке, чтобы выйти ей в тыл. А дальше от неё ничего не осталось. А Ганнибал был на выдумку хитёр! Долго ли ему было выдумать притворное отступление? И вот большая часть карфагенской армии в строгом порядке, однако, начинает двигаться назад. Торжествующие римляне устремляются за ней. А фланги стоят. А центр идёт дальше, сохраняя ровный строй – линию. И чего ж не сохранять, местность равнинная, устье реки рядом. И вот появляется просвет, почти не прикрытый, между флангами и центром. Вот он растёт. И когда вдруг большая часть воинов на карфагенских флангах разворачивается на 90 градусов и бьёт в центр, отразить их удар некому. Римская армия оказывается в безумном строю и гибнет. Но к чему это я? А к тому, что армию губит не только отсутствие строя, а и то, что строй оказывается безумным, т. е. абсолютно не соответствующим реальной ситуации.

Однако же вернёмся в 1410 год, к Грюнвальдской битве. Армия короля Ягайлы с трудом находит место, где ей не грозит обход, и принимает сражение. На правом фланге – литовцы, в центре – смоленские полки, на левом фланге – польские войска. Основной удар крестоносного войска обрушивается на правый фланг, и он не выдерживает, бежит. Торжествующие крестоносцы сначала преследуют бегущих, но затем загибают свой левый фланг вперёд-вправо, выходя во фланг и тыл оставшимся. В этот момент армия Ягайлы, кажется, обречена. При численном превосходстве противника выдержать удар в тыл у неё нет шансов. И здесь происходит первое чудо этой битвы. Смоленские полки успевают развернуть строй навстречу новым атакующим и принимают удар. И стоят, несмотря на то что на них брошены основные силы крестоносцев. Стоят, неся огромные потери. Стоят, надеясь на что? Только на Бога, наверное. Ещё 2–3 часа, и все они были бы изрублены. Но они всё равно стоят. Потом их окружают. Из трёх полков один гибнет полностью, а два оставшихся вырываются и снова прикрывают правый фланг армии. И здесь происходит второе чудо этой битвы. Бежавшая литовская армия останавливается, строится (ну и командиры же у них были!), возвращается и наносит удар в тыл крестоносцам. А крестоносное войско уже находится в безумном строю! Мало кто ушёл назад. Остатки рассечённой на много частей армии сдались к вечеру. В общем, это был конец тевтонского ордена. Поляки по праву гордятся этой битвой. И есть чем. Есть чем гордиться и литовцам, и русским. И всё-таки отметим для себя главное – через 30 лет после Куликовской битвы русская пехота опять продемонстрировала 100 %-ную устойчивость. Причём это была другая пехота: Смоленск в состав Московской Руси тогда не входил.

Второй случай за 30 лет. Здесь уже прослеживается тенденция. Откуда она взялась? Бог знает. Конечно, русским было за что сражаться. Рассеяться в степях у них не было шансов. На востоке и юге их брали в рабство, на западе – обращали в другую веру (и тоже нередко брали в рабство). А обращаться в католичество русские категорически не желали. В Англии за чтение Библии на родном языке людей ещё в XVI веке сжигали на кострах. А русские большинство религиозных свобод, которые Западная Европа потом добывала в кровопролитнейших религиозных войнах, получили сразу. Возможно, это главная причина. Хотя всего она не объясняет. Кто хочет бежать – найдёт 1000 причин для бегства, даже когда нет ни одного шанса на спасение. А кто стоит до конца, нередко вообще не объясняет ничего.

Перенесёмся в XIX век. 1812 год. Бородинское сражение. Свидетельства современников и историков темны и неубедительны. Откроешь «Советский Энциклопедический Словарь», а там написано, что Наполеон имел перед битвой 135 тысяч солдат, а в битве 58 тысяч из них потерял. Это больше 40 %. Ему бы срочно бежать в Париж за подкреплением, а он в Москву пошёл. Русская армия якобы выиграла сражение, но затем зачем-то перешла в отступление, оставив врагу священную столицу на поругание. Никакой логики. А ведь логика должна была быть, не мальчики армией командовали. Самой убедительной является версия Льва Толстого («Война и мир»). После падения Шевардинского редута позиция русских, особенно левого фланга, стала незащитимой. Отстоять эту позицию удалось лишь ценой немыслимых потерь, после чего продолжение битвы стало невозможным. Эту версию косвенно подтвердил и Наполеон, поскольку ночью французская армия отступила на исходные позиции. Убедительное свидетельство. Оставить с таким трудом занятые позиции можно лишь, будучи уверенным в том, что тебе гораздо выгоднее штурмовать эти позиции, чем противнику их оборонять. Под Малоярославцем армии поменялись ролями. Там поле битвы осталось за французами, после чего уже они перешли в решительное отступление. Оставим историкам бессмысленный спор о том, кто выиграл эти сражения. Опять запомним, что устойчивость русской пехоты достигла 100 %. Победить такую пехоту можно, лишь уничтожив её. А разменяться армиями за 3000 километров от Парижа Наполеон не мог себе позволить. Пришлось бежать во Францию. Жаль только, армию потерял по дороге.

Казалось бы, чего это я которую уже страницу всё талдычу о какой-то воинской славе? Все пацифисты и глобалисты давно уже плюются. Известно же, что в мире восторжествовала демократия, войны прекратились, а если и ведутся, то только во имя демократии. И теперь, под благостным руководством США и Западной Европы, все проблемы будут решаться гуманно и к всеобщему благоденствию. Увы, 20 лет назад я думал примерно так же. И если теперь думаю иначе, то в этом, конечно, нет никакой вины пацифистов и глобалистов, а виноват во всём лишь мой проклятый русский менталитет. Но вот беда, именно с этим менталитетом я и пытаюсь разобраться. Поэтому продолжим о воинской славе.

1941 год, осень. Армия Гитлера подходит к Москве. Через 5 дней после прорыва советских позиций под Вязьмой Сталин ставит Жукова во главе обороны Москвы. Пушечным мясом затыкаются зияющие бреши в обороне (а больше и нечем было). Гибнут курсанты, гибнет Народное Ополчение. Немецкое наступление продолжается, но положение стабилизируется. Медленно или быстро, но в полном порядке Западный фронт продолжает отступать к Москве. Танков нет уже. Пехота вмерзает в снега, но последние немецкие резервы перемалываются. И так до 5 декабря, когда начинается контрнаступление. А немецкая армия в этот момент оказывается в безумном строю. Строй – наступательный, а наступать – нечем. Позиция напоминает человека, который хотел схватить врага за горло, а руки его в 10 см от цели вдруг замерли. А у врага, оказывается, руки-то свободны. И он со вкусом выбирает места для ударов. Обороняться в наступательном строю – самоубийство. Пришлось бежать. И это при равенстве сил.

Здесь уже просматривается стратегия, а вовсе не желание воевать, не щадя жизни солдат. Для всякого соотношения сил хорош свой строй. Если соотношение сил меняется, а строй – нет, то постепенно он становится безумным. Так гибнущая пехота прокладывает дорогу наступающим. Такой стратегией не всякого переиграешь. Наполеон, великий полководец, может быть, думал и об этом, когда ночью после Бородинского сражения отвёл войска на исходные позиции. «Великий полководец» Гитлер об этом не думал. Через год против него применят тот же приём, и его упорство приведёт немецкую армию к сталинградской катастрофе. Удивительно, что всю войну «великий» Гитлер глупел с той же скоростью, с которой умнел Сталин.

Следующий пример – Сталинградское сражение, осень 1942 года. Впервые за всю войну Сталин отказывается эвакуировать город. Солдаты сражаются в условиях, когда те, кого они защищают, находятся в подвале того же дома, если не в соседней комнате. Бегущая пехота мгновенно превращается в 100 %-ную устойчивую. Гитлеровцы имеют огромное преимущество во всех компонентах вплоть до 19 ноября, но ничего не могут из этого извлечь. 19 ноября 1942 года – точка максимальной за всю историю близости России к гибели. Но пехота погибла не зря. Когда контрнаступление начинается, то отражать его нечем. Ударная группировка немецких войск попадает в окружение. Только 12 декабря, почти через месяц, начинается операция с целью её деблокады. Начинается, и через 10 дней безуспешно завершается.

Здесь уже пора попытаться ответить на вопрос: «А чего это русская армия так упирается?» Наверное, уж не из любви к Дмитрию Донскому, который для бо#льшей части ратников на Куликовом поле не был даже своим князем. Наверное, не из любви к Александру I и не из любви к Сталину. Русские любили Москву настолько пылко, что, стараясь убежать от неё как можно дальше, заняли шестую часть света. И тем не менее это была любовь или нечто бо#льшее. Вот возьмём замечательную книгу Балашова «Марфа-Посадница». Реакционер Иван III накладывает свою хищную лапу на демократический Новгород. Однако отбросим эпитеты и попытаемся выделить суть. Лето 1471 года. Войско Ивана III выступает в поход на Новгород. Москва и Новгород обращаются за поддержкой к Пскову. Каково Пскову, к которому две воюющие стороны одновременно обращаются за поддержкой? И тут-то выясняется, что Москва регулярно посылает рати на поддержку Пскова, поскольку на последний часто нападают враги (литовцы, ливонцы и др.). А Новгород ничего не посылает, своих дел хватает. И Псков, хотя и тянет до последнего, выступает на стороне Москвы против Новгорода. А что же делает наш демократический Новгород? Он посылает своё войско наперехват псковскому, чтобы разгромить его до подхода москвичей. И что делает «отвратная» Москва? Передовой отряд московского войска во главе с воеводой Холмским (тверской князь, между прочим, кто ему москвичи и кто псковичи?) бросает обозы, изгоном достигает реки Шелони и там заступает псковское войско. Не соединяется с ним, а именно заступает (псковичи к битве не успели). Малый отряд – против всей армии врагов. И читал я это 25 лет назад и чувствовал, что хоть и числю себя демократом, а реакционным московским во#йском я горжусь, а Новгород мне неприятен. Сражение продолжалось меньше часа, после чего новгородское войско бежало (после удара засадного татарского отряда). Но не о нём наша речь, а о псковичах, а с ними и вообще о русских. Нелёгкая у них была судьба. При всяком поражении на востоке и на юге обращали в рабство. При поражении на западе – в другую веру. А латинский обряд для русских ничем не отличался от шаманских плясок: и там и там ни слова не понять. И очень важно было каждому знать, что где-то есть Москва, которая обязательно придёт на помощь. Которая уже идёт на помощь. И даже если не успеет тебя спасти, то хотя бы сможет отомстить.

И вот здесь уже всё повествование почти заходит в тупик, поскольку вызывает вопросы, которые больше уже нельзя игнорировать.

1. До Москвы и до Волги надо ещё отступить, чтобы там упереться. А сразу упереться нельзя, что ли? И вообще, что он нам плетёт? А приказ «Ни шагу назад», а заградотряды? Их что, не было, что ли?

2. У нас что, других родов войск, кроме пехоты, нет, или все они из другого теста?

Начну по порядку. Зима 1981–1982 годов. Ракетная бригада недалеко от Ленинграда. Прибыли новые покрышки для «МАЗов». Солдаты их катают, а я, лейтенант, ими командую. Ну и, конечно, на командирском языке им объясняю, что двухметровые покрышки нельзя катать так быстро, что всё может плохо кончиться и т. д. Они, естественно, всячески стараются игнорировать мои указания, и всё кончается тем, что огромное мазовское колесо выходит из-под контроля и падает на сержанта Шихалева. Уже в момент падения я оказываюсь рядом, хватаю колесо за край и держу. По бокам – растерянные лица двух солдат. Ещё секунда – и я вдруг остаюсь один. Еще секунда, и я отдаю команду: «… мать! Все ко мне…….!!» Ещё секунда-две – и нас уже пятеро. Мы поднимаем колесо, а сержанта Шихалева я тут же отсылаю в санчасть. Два стержня, торчавших из середины колеса, не сломали ему рёбра, а только повредили кожу.

Вот теперь вопрос. А чего, собственно, солдаты сбежали сначала? Их жизни и здоровью ничего ведь не грозило. И чего они вернулись? Они что, русского мата никогда не слышали? Мелкий эпизод даёт ключ к пониманию солдатской психологии именно потому, что в нём нет смертельной угрозы ни с какой стороны. Солдаты бегут не от страха, а оттого, что не понимают смысла происходящего. А возвращаются, когда видят, что есть командир, который держит ситуацию под контролем.

Но когда командиры, которые вчера кричали «Ни шагу назад!», сегодня говорят: «А теперь бежим как можно быстрее», солдат начинает сомневаться, стоит ли умирать. И когда кончаются еда, горючее, боеприпасы, сомнения усиливаются. А командиры и сами ничего не понимают: ни где свои, ни где чужие, ни куда идти. Сначала им никто не верит, потом их никто не слушает. Так армия, управление которой утрачено, превращается в стадо баранов, из каких бы героев она ни состояла. Слишком сильно сказано? А 5,5 миллиона сдавшихся в плен в Великую Отечественную войну, это не сильно (от 4,5 до 5,7 миллиона пленных, по разным данным)? Как эта жуткая цифра соотносится с героизмом советского народа? А вот так и соотносится, господа. Героизм народ проявляет лишь тогда, когда его руководители перестают быть баранами.

О других родах войск. Конечно, их сложно отделить от пехоты, если они сражаются в одном строю. Но когда они всё же отделяются, выяснить их роль в победе ничуть не легче. Да, артиллерия била из-за Волги, но каков её вклад в победу? Да, московская конница на Шелони с блеском выиграла битву. Но прославлена она не была. Поскольку что же это за противник, если он при таком превосходстве бежит меньше чем через час? Или другой знаменитый эпизод, описанный Ю. Бондаревым в книге «Горячий снег». 19 декабря 1942 года. Вторая гвардейская армия преграждает дорогу танкам Гота (Манштейна), идущим на помощь окружённой в Сталинграде группировке Паулюса. Противотанковая артиллерия и пехота сгорают в истребительном сражении на реке Мышковая. Танковые резервы застыли в скорбной неподвижности, ожидая, когда их ввод в действие приобретёт хоть какой-то смысл. В жизни сражение длилось дольше, чем в книге. Только 23 декабря немцы покатились назад. Слава 2-й гвардейской! Но! 22 декабря танковый корпус генерала Баданова окружил станицу Тацинскую в 200 километрах в тылу у немцев. А там был главный аэродром, снабжавший Паулюса по воздуху. 23 декабря аэродром вместе со всеми самолётами был уничтожен. И из наступавшей группы Гота две танковые дивизии ушли в тыл, на ликвидацию прорыва Баданова. Тут уж ясно, что значительную часть славы надо отдать танкистам. Но придут ведь ещё и немцы и заявят, что именно их танкисты – главные герои. Они, не считаясь с потерями, рвались на выручку своим окружённым товарищам, и только удар в тыл вынудил их остановиться. Тут, конечно, скажут: «Как он смеет называть фашистов героями!» Смею, господа, приходится. Ибо героизм обороняющихся никак не может быть выявлен при отсутствии героизма у наступающих. И русские солдаты демонстрировали свою стопроцентную устойчивость именно в сражениях с лучшими армиями мира. Но эта устойчивость оправдана только в обороне. Когда она демонстрируется в наступлении, её называют бессмысленными потерями. И попробуй докажи обратное. Вот Ротмистров в сражении под Прохоровкой потерял половину всех танков, так с тех пор более 60 лет не умолкают дискуссии, а стоило ли вообще тогда атаковать.

И всё-таки в XIX и XX веках пехота – уже фигура речи. Батарею Раевского не выкинуть из истории Бородинского сражения. И Чуйков в Сталинграде в начале октября 1942 года имел не только 55 тыс. солдат, но и 950 орудий, 500 минометов, 80 танков и 188 самолётов – все рода войск, сплетённые в единое целое.

Конечно, не только русская пехота умела демонстрировать свою 100 %-ную устойчивость. И французы, например, на Аркольском мосту или под Верденом показывали чудеса. Но только впоследствии, под Ватерлоо или под Седаном, эти чудеса не повторялись. Что проку в героизме немецких танкистов на Волге, если пройдёт 2,5 года, и Берлин продержится лишь неделю? И если героизм русской пехоты учитывается всеми стратегами мира, то это потому, что он – величина воспроизводимая. Он с необходимостью возникает всякий раз, когда возникает угроза самому существованию России.

Конечно, русская пехота состоит не только из русских. Представители всех народов России в неё входили. Украинцы, белорусы, казахи, татары, башкиры, грузины, армяне и вепсы и т. д. А вот комиссар Данилов, вставший во весь рост с криком: «Я покажу тебе его!» – в момент сталинградской дуэли снайпера Василия Зайцева с фашистским снайпером, по американской версии – еврей. Но только это не меняет ничего.

Пора, однако, резюмировать. Русские ругают своё государство больше, чем кто бы то ни было. И тем не менее неизменно ждут от него помощи в тяжёлый час, и неизменно сами приходят на помощь ему, в критический момент не щадя жизни (если только между собой не передрались).

Религия

Можно верить в Бога или нет, но невозможно отрицать значение церкви для русских. Московская Русь была создана православной церковью во всех смыслах. Когда умер Иван II (1359), его сыну, будущему Дмитрию Донскому, было 9 лет. Фактическим правителем Москвы стал патриарх всея Руси Алексий. Церковная и светская власть оказались сосредоточены в руках одного человека. И власть эту он употребил на собирание земель русских под началом Москвы. Здесь встаёт вопрос: зачем? Вот ведь Папа римский и не подумал употребить свою некогда огромную власть для объединения Италии (хотя некоторые папы к этому, возможно, и стремились). В конце концов в муках Италия объединилась вопреки ему. Но русская церковь была в другом положении. Знаменитая монгольская веротерпимость подходила к концу. При хане Узбеке Золотая Орда приняла ислам в качестве государственной религии. А ислам веротерпимостью не отличался и сражался с христианством по всей Европе. За 30 лет он ещё не пустил глубоких корней в Орде, но татары, не желавшие принимать ислам, уже бежали на Русь. Патриарх Алексий понимал, что русским, когда они откажутся принимать ислам, бежать будет некуда. Поэтому задача создания жизнеспособного православного государства и задача сохранения веры сливались для него в одну.

Мобилизация в масштабах государства и победа на Куликовом поле означали лишь первый успех. Через два года (1382) Тохтамыш сжёг Москву. Еще через 7 лет (1389), после битвы на Косовом поле, независимость утратила православная Сербия. Неизвестно, что ждало и Москву, если бы Тохтамыш не решил предать самого Тимура, за что последний с ним сполна рассчитался. 1453 год – падение Константинополя. Христианская цивилизация проходит низшую точку своей силы. На Балканах, в Испании и на просторах Восточно-Европейской равнины мусульмане торжествуют (или хозяйничают). Причём в центре Европы положение продолжает с каждым годом ухудшаться. Естественно, православие в этих условиях стало важнейшим элементом русской самоидентичности.

Уместен вопрос: а были ли наши предки действительно набожны или только делали вид? Войны с католическими и исламскими государствами ведь мало о чём говорят. Но вот наступает церковная реформа Никона (1652). Реформа, казалось бы, безобидная, а сопротивление ей – огромное. Старообрядцы шли на любые жертвы, чтобы сохранить в неприкосновенности церковный ритуал. Самосожженцев нельзя уже подозревать в симуляции. Наступает XIX век и с ним – знаменитые холерные бунты. Пушкину такой бунт казался бессмысленным и беспощадным. А его участникам? Русские привыкли терпеть от своего правительства гораздо большее, чем какие-то прививки. Но, кроме прививок, был же и запрет целовать иконы. Вот этого, оказывается, стерпеть было никак нельзя. Ни в провинции и ни в столице. И Николай I лично выходит к разъярённой толпе, чтобы остановить бунт на Сенной площади Петербурга (1831 год). Да, религиозность русских была очень высока, во всяком случае, до конца XIX века, когда цари земные решили использовать её в собственных целях. После чего из трёх провозглашённых столпов России – православие, самодержавие, народность – век спустя ни один не избежал чудовищных потерь. Но это лишь последнее столетие, а менталитет формируется тысячелетиями. И следы влияния на него православия видны во всём: в речи, культуре, бытовом поведении. Из знаменитой триады «свобода, равенство, братство» русским милее всего оказалась третья часть. Уж больно созвучна она была «братству во Христе». И к солдатам в русской армии обращались «братцы». И народы у нас всегда были братские. И Сталин в июне 1941 обратился к народу: «Братья и сёстры…». И даже бандиты и те друг друга братками именуют. Влияние православия на русский менталитет в ближайшее столетие преодолеть невозможно. Будем умными – используем это влияние себе на пользу, а если будем дураками, то будем об него спотыкаться на каждом шагу. Братство не мешает прогрессу и не предполагает уравниловки, но ни один наш брат не может сдохнуть под забором, пока мы пируем.

И сегодня сознание русского народа остаётся во многом мистическим. Вера в чудо характерна для него. Не поэтому ли мы из всех претендентов на лидерство в 1917 году выбрали «сказочника» Ленина, а в 1991-м – «сказочника» Гайдара? Конечно, мы вроде как не выбирали ни того, ни другого. Да только держаться у власти они могли только с нашего согласия (молчаливого или нет).

Но большевики в 1917-м сделали ставку на равенство, а либералы в 1991-м – на свободу. Братство мешало и тем, и другим. Первым – выстраивать полную зависимость человека от государства, вторым – строить конкурентную среду, основанную на законе джунглей. В результате в первые несколько лет реформы и тех и других потерпели провал, и возможность к ним вернуться появилась лишь после глубокого отката. Плевать против ветра гораздо проще, чем бороться с менталитетом народа.

Ещё одно следствие многовекового влияния православия – соборность.

Соборность

Соборность, откровенно говоря, является следствием и православия, и братства. Если один брат богатеет, то от этого прямо или косвенно выигрывает вся семья. Вот и соборность предполагает, что человек должен добиваться успеха не за счёт других, а вместе с ними. Не только религия, но и климат России всегда располагал к соборности. Ведь Пасха – не только праздник воскресения Господня, но и праздник конца зимы, жестокой, а иногда и голодной русской зимы. А конец сбора урожая и вообще затмевал все близкие по срокам религиозные праздники. Когда у людей общие праздники, проще прийти к соборности.

Нелишне заметить, что соборность к уравниловке и колхозам не имеет отношения. Помощь уравнивания не предполагает.

В русской рабочей артели работникам платили неодинаково, неопытным новичкам вообще давали символическую плату, а бездельников тут же выгоняли. А подрядчик, т. е. человек, подрядившийся собрать артель и сделать дело, вообще мог получать гораздо больше всех остальных.

В русской общине за худого крестьянина платили недоимку, но и всё. Если брат попал в беду – его обязательно выручат. А не попал, а просто бедно живёт, – так и живи себе, человече, кто тебе виноват, что ты такой? Однако кулак, т. е. человек, нанимавший за ничтожную плату батраков и обогащавшийся на их труде, безусловно осуждался. Это же отношение с конца XIX века переносилось на дворян и частично на капиталистов. Россия неизмеримо меньше Западной Европы страдала от аграрного перенаселения. Отношение к дворянам и промышленникам, как к дающим землю и работу, не сформировалось. Впрочем, и сами они не сознавали своей социальной роли. И столетия спустя, на рубеже III тысячелетия, ныне опальный псевдоолигарх Ходорковский сказал о себе в эфире ТВ: «Я создаю рабочие места». Ну так ведь рабочие места создаёт и тот, кто ворует провода с ЛЭП! А его социальная роль состояла в том, чтобы создавать высокооплачиваемые, высококачественные рабочие места. Под высоким качеством понимается, что высокая оплата достигается не за счёт здоровья работника. Увы, роль капиталистов (предпринимателей) в обществе не понимается пока ни обществом, ни капиталистами.

Слышал я многократно проклятия в адрес русского менталитета при одном упоминании соборности. Она-де мешает прогрессу. Но вот вспоминаю я один случай из своей жизни в Южной Корее. Была весна, по-моему, 1996 года. Дело было в Пандаче – производственной площадке, которую построила для себя фирма Самсунг в сельской местности, срыв для этого гору. Мы вышли покурить из стен института SAIT (Samsung Advanced Institute of Technology). По пути мои спутники горько упрекали меня в русском национализме и чуть ли не расизме, поскольку я осмеливался утверждать, что здесь, в Южной Корее, многое идёт совсем не так, как в России, и корейцы во многом не похожи на россиян. Справа послышался сильный шум. Там был стадион, по которому колоннами, взявшись за руки, бегали менеджеры фирмы Самсунг, выкрикивая здравницы в честь своей фирмы. Лица моих спутников вытянулись, и в этот день меня больше ни в чём не обвиняли. Из прессы я узнал, что ведущие японские фирмы проводят такой же «тренинг» для своих менеджеров. Но к чему это я? К тому, что несомненный успех японских и южнокорейских фирм был достигнут не вопреки, а благодаря национальному менталитету. И их национальные традиции отлично увязались со свободным предпринимательством. Стоит ли нам плевать против ветра?

Другой пример. Существует международная система ISO9001, повсеместно принятая на Западе. Первым пунктом там значится – опора на лидерство. И поясняется, что если вы будете тратить силы на борьбу со своими сотрудниками, вы непременно проиграете в конкурентной борьбе. А лидер – это тот, кому не требуется прилагать силу, для того чтобы его распоряжения выполнялись. То есть борьба внутри системы – путь к неудаче. Аналогично и борьба с национальным менталитетом ведёт к быстрому проигрышу всем тем, кто умеет свой менталитет использовать во благо.

В России всегда воруют

Не кажется мне этот тезис убедительным. Система «кормлений» на Руси была законной. Да, уже при Петре I воровство было огромным. Но Пётр проводил реформу настолько новую и жестокую, что податное население России уменьшилось на четверть. Естественно, что множество честных людей от этой реформы отшатнулись, а множество жуликов – присосались. Катаклизмы такого масштаба всегда приводят к падению общественной нравственности. Можно вспомнить, что творилось в США и Западной Европе времён Великой депрессии. Или мафия не скупала депутатов и сенаторов?

Почему на нынешнем переломе в России всё должно быть иначе? Теперь чиновников начинают демонизировать. Но мне хочется сказать слово в их защиту.

Чиновник – это служащий на постоянной зарплате, и не более. В этом смысле он мало отличается от любого «повременного» работника, включая рабочих, учителей, врачей поликлиник и т. п. Во времена позднего социализма поговорку: «Тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость», – воплощали в жизнь миллионы вовсе не чиновников. Чиновник становится ни на кого не похожим, когда неэффективная система управления делает невозможным контроль качества его работы. А система управления всем из одного центра – чудовищно неэффективна. Чиновники ли в этом виноваты? Но ведь Россия все 90-е годы пыталась от этой системы уйти. Безуспешно – воровство вообще было немыслимым. Откаты доходили до 80 %, в 4–5 раз превышая сегодняшние.

Беда в том, что постановка вопроса некорректна. Мы спрашиваем себя: может ли общество контролировать работу чиновника? А сначала надо спросить себя: может ли сам чиновник контролировать свою работу? Я вспоминаю одного чиновника (из ФСБ причём), который говорил мне: «Мы объявим тендер, в котором вы победите. Мы уже несколько раз объявляли тендеры. Победители обещали много, брали аванс, ничего не делали и исчезали. Вы существуете 10 лет. Мы уверены, что вы не исчезните». Этот человек не брал взяток, но возможностей действовать с пользой для своей системы у него было совсем немного.

Дело в том, что любое общество (а не только чиновники) должно защищаться как минимум от трёх категорий людей:

– мошенников, т. е. людей, которые много обещают с целью получить деньги и уйти туда, где их ещё не знают;

– авантюристов, т. е. людей, которые ужасно любят ввязываться в рискованные предприятия. Эти хоть и не исчезают, но получить от них назад деньги в случае провала предприятия всё равно невозможно;

– «самородков» – т. е. людей, которые имеют крайне преувеличенное мнение о собственных способностях. Свою работу они, как правило, выполняют посредственно, но убеждены, что если бы им дали возможность заняться «настоящим делом», то они добились бы выдающихся успехов.

И цивилизация выработала по крайней мере четыре системы контроля.

1. Родо-племенная система, основанная на том, что доверяют только членам своей семьи. Поскольку о них всё известно с момента рождения, то паршивых овец всё-таки можно задвинуть подальше, а выдвинуть лучших (в пределах семьи). Кроме того, вероятность мошенничества внутри своей семьи относительно невелика.

2. Феодальная система, основанная на том, что доверят только тем, кто доказал свои способности и свою честность многолетним трудом (службой, дружбой) в пользу доверяющего. Происхождение здесь может играть роль, а может и не играть никакой. Но человек должен быть лично известен.

3. Капиталистическая система, основанная на том, что доверяют только тем, кто может оставить в залог сумму, превосходящую возможный ущерб от своей деятельности. Впрочем, если судебная система работает, а человек точно обладает большой собственностью, то эта собственность может играть роль залога.

4. Информационная система, основанная на том, что доверяют тем, о ком можно собрать информацию, удостоверяющую, что он достоин доверия. Система предполагает прозрачность всех видов бизнеса и высокую информатизацию.

Системы эти действуют и при подборе кадров, и при заключении контрактов. Это понятно. Подбор кадров – это выбор того, с кем работать, а заключение контрактов – выбор того, с кем сотрудничать. Несмотря на мечты марксистов и либералов, ни одна из этих систем никуда не исчезает и не исчезнет. Тот же Билл Гейтс, богатейший человек планеты, сначала воспользовался родо-племенной системой, чтобы получить стартовый капитал от родителей, затем феодальной системой, чтобы вместе с друзьями основать фирму Microsoft, и лишь затем – информационной, чтобы получить заказ от IBM.

В СССР заключения контрактов как такового не было. Были Госплан и Госснаб. А в подборе кадров по мере деградации социализма информационная система медленно заменялась на феодальную и родо-племенную. После крушения СССР в 90-х годах при заключении контрактов разве что родо-племенная система контроля была иногда доступна российскому чиновнику (отсюда появление Е. Батуриной и других). А законы пытались переписать так, как будто ему доступна информационная. И ещё велик был риск стать жертвой недобросовестной рекламы. А когда все заключают неудачные контракты, то установить, кто нажился на своём контракте, нереально. И тут выяснилось, что любая система контроля гораздо лучше, чем отсутствие всякой системы, которое приводит к воровству невиданному.

Огромный разрыв между прекраснодушными мечтами и реальностью всегда приводит к тяжёлым поражениям. Но страна не только мучилась, но и училась. Учились и чиновники. И сегодня первая, и вторая, и частично третья системы контроля восстановлены. Банки третью систему восстановили полностью. А вот с четвёртой, информационной системой, – огромные проблемы. В нужном виде её никогда и не было. Её разновидность, некогда существовавшая в СССР, во-первых, включала подсистему партийного контроля, во-вторых, была демонтирована в 60-е и 70-е годы по мере перехода от иерархической системы управления к иерархической бюрократической. Информационную систему нужно создавать почти с нуля.

Но вот беда. Эффективность третьей системы по сравнению с четвёртой очень низка. Она прилично работала лишь в период индустриализации, когда огромные средства вкладывались в основные фонды. А первая и вторая системы очень сильно подвержены коррупции. Поскольку они держатся на личных связях, то ведут к образованию довольно замкнутых сообществ. Любой, сделавший что-то против сообщества, например сообщивший о коррупции, из него выпадает, т. е. лишается всех заказов. Правда, в таком сообществе недолго продержится и тот, кто затребует 80 %-ный откат в условиях, когда все берут 15 %.

Информационная система коррупции не подвержена. В концентрированном виде я познакомился с ней в 1999 году в Мюнхене, на выставке Systems-99. Вместе с генеральным директором мы совершали бизнес-тур с целью установления деловых контактов в Германии. У нас был сопровождающий немец, профессор Хофман (именно поэтому нас всюду принимали). С открытия и до закрытия выставки мы посетили десятки компаний. Всюду было одно и то же. Представитель принимающей стороны раскрывал проспект и начинал: «Наша компания основана в… году. Наш оборот рос по годам (график). Наша прибыль по годам…(график). Количество занятых… Мы продаём нашу продукцию в…(список), сотрудничаем с…(список)…». И так он не успокаивался, пока не убеждался, что мы больше не считаем их компанию фиктивной или мошеннической. Немаловажно, что все эти данные были проверяемыми. А пару месяцев спустя к нам в Петербург приехал представитель очень известной японской компании, которая по количеству занятых превышала нашу раз в 1000. Он вошёл в кабинет директора, сел, немедленно развернул проспект и начал ту же самую песню: «Наша компания основана… Наш оборот…». Вот так обстоят дела на Западе. России до этого ещё очень далеко. Не только мало прозрачности, но и мало кто к этой прозрачности стремится.

А коли так, то и нечего ждать от чиновников невозможного. Воруют они не больше, чем бизнесмены и прочие слои населения. Но то же самое было и в других странах, пока там не сделали так, что появление свалившейся с неба крупной суммы денег у чиновника, бизнесмена и любого гражданина стало выводить его за пределы приличного общества (или закона).

Но кроме чиновников есть ещё и бизнесмены. Вот уж те-то наверняка, хотя бы в форме неуплаты налогов, воруют жутко. Отнюдь. Да, не все налоги выплачиваются. Но чего можно было ожидать, когда в момент перехода к рынку Гайдар установил налоги примерно 90 копеек с рубля. Уверяю вас, были бизнесмены и директора, которые пытались их платить. Но где они теперь и где их предприятия? Выжили только те, кто платил не все налоги, и несерьёзно их в этом обвинять. Ведь государство просто заставило их это делать.

Говорят ещё, что олигархи украли у народа всю нефть. Но есть сомнения. В 1992–1994 годах нефть ещё принадлежала народу. Ну и как нам жилось? Лично я не процветал, а боролся за выживание, как и все мои друзья и знакомые. А добыча нефти падала вплоть до 1994 года ежегодно. А вот с 1995 года, когда нефтедобычу приватизировали, она вдруг стала расти. А вот обвального падения уровня жизни в этом году не произошло. Это и неудивительно. Нефть просто перешла от чиновников к бизнесменам, а у народа её никогда и не было.

Есть ещё работники предприятий, которые до 1992 года воровали много и с удовольствием, а вот сейчас как-то вовсе прекратили. Может быть, потому что у имущества появились хозяева, которые стали за своим имуществом следить?

В общем, русские подвержены воровству не больше, чем народы других стран на той же стадии развития.

Все русские – пьяницы

В мире довольно много ходит легенд о поголовном пьянстве в России, и сами русские уверены, что так и надо. Между тем исследование ООН в 90-х годах XX века показало, что по потреблению алкоголя на душу населения Россия находится лишь на 17-м месте в мире. Но мы-то люди умные, мы сразу воскликнем: «Это они нелегальный алкоголь не учли!» Ну что ж, даже если и не учли, явного лидерства не получается. Да и не мы спиртное изобрели, люди с ним сталкиваются несколько тысяч лет. Сейчас в массовом сознании превалирует мнение, что алкоголь очень вреден, независимо от качества и количества. История человечества, однако, этого не подтверждает.

Известно, что еще в древней Греции раб получал от 600 до 800 граммов вина в день. Впоследствии Плиний даже вывел научную норму – 700 граммов в день. Свободные люди тоже не отставали от рабов. Эти традиции впоследствии перешли и к современным народам. Во Франции антиалкогольная компания в 80-х велась под лозунгом: «Не более 2 литров вина в день!» Тем не менее и Греция, и Рим не выродились ни в каком отношении и даже породили всю современную европейскую культуру. Греция вместе с Византией просуществовала около 2000 лет. Несколько более 1300 лет назад эксперимент стал чистым – образовался мусульманский мир, где потребление вина было запрещено.

Возьмем ряд государств, лидеров мирового потребления алкоголя, Францию, Италию, Испанию, Англию, Германию. Сравним их с наиболее консервативно-мусульманскими странами Ираном, Саудовской Аравией, Афганистаном, Пакистаном. За 1300 лет ни в культурном, ни в экономическом, ни в физическом смыслах первый ряд стран не пришел в упадок по сравнению со вторым рядом. Скорее наоборот.

За последние 500 лет на мировую гегемонию претендовали Испания, Великобритания, Франция, Россия, Германия, США. Это опять-таки страны-лидеры в потреблении алкоголя на душу населения.

В 2006 году учёные США по заказу организации «March of Dimes» исследовали генетическое здоровье народов Земли. Лидером оказалась Франция, где на 10 000 новорожденных пришлось 397 с генетическими дефектами. И это мировой лидер в потреблении алкоголя! Россия оказалась на 5-м месте (429). Замыкают список Бенин, Судан и Саудовская Аравия (от 779 до 820). А ведь в этих странах алкоголь вообще не пьют!

Похоже, употребление спиртных напитков, во всяком случае, не уменьшает жизнеспособность никакого народа (во всяком случае, из земледельческих). Его шансы в конкурентной борьбе с другими народами скорее только увеличиваются.

На уровне отдельного человека картина не так однозначна. Можно условно разделить всех людей на три категории:

– непьющие и не испытывающие потребности в спиртном;

– пьющие, но умеющие остановиться и контролировать себя;

– пьющие до потери здоровья из-за неумения контролировать себя.

Казалось бы, если алкоголь действительно так вреден, вследствие естественного отбора за несколько тысяч лет вторая и третья категории людей должны были почти исчезнуть. Однако на практике в любой европейской стране заметное большинство населения составляет вторая категория людей (пьющие умеренно).

По-видимому, потребление качественного алкоголя в умеренных дозах не вредит здоровью человека. Кстати, этот вывод лишает акциз на спиртное всяких моральных оснований. С тем же успехом можно вводить акциз на хлеб и мясо, чтобы предотвратить переедание и ожирение.

Вернемся к ситуации в России. Первые и самые известные данные о пристрастии русских к алкоголю относятся к временам Владимира Красное Солнышко. Он якобы отверг ислам именно потому, что тот запрещает пить («брагу пити, и веселию быти»). С тех пор тысячу лет, по уверениям борцов за трезвость, Россия спивается. Срок представляется вполне достаточным, но Россия не спилась. Страны – лидеры потребления спиртного были упомянуты выше. С ними ничего страшного не происходит. В России, однако, дело обстоит заметно хуже. Из списка прочих стран Россию выделяет в первую очередь огромная мужская смертность. Когда в начале 80-х годов были опубликованы данные о продолжительности жизни в СССР и других странах мира, сразу бросилось в глаза, что мужчины жили в среднем на 10 лет меньше, чем женщины (62 года против 72). Это значение в три с лишним раза превосходило аналогичный показатель страны, идущей по нему на втором месте в списке (список – из газеты «Правда»). В развитых странах эта разница составляла 1–2 года, в мусульманских – десятые доли года. Ни состояние экономики, ни уровень развития медицины в тот момент не могли служить объяснением столь низкой продолжительности жизни мужчин. С тех пор положение еще ухудшалось до середины 2000-х (разрыв составлял более 12 лет) и только в последние 5 лет стало понемногу выправляться. Статистика свидетельствует, что из прочих стран Россию более всего выделяет огромная смертность мужчин в трудоспособном возрасте. Еще характернее, что смертность мужчин с высшим образованием находится в норме, не слишком отличаясь от женской. Все это позволяет предположить, что весомый вклад в мужскую смертность вносит не потребление спиртного как такового, но потребление низкокачественных суррогатов спиртных напитков. Именно они в больших количествах употреблялись и в 80-х годах, и употребляются сейчас (это самогон, технический спирт, «палёная водка», одеколоны и т. д.). Если учесть их потребление сегодня в статистике, Россия наверняка окажется не на 17-м месте в мире, но и вряд ли обойдёт лидеров.

Какое влияние на население России оказывает акциз на спиртное в его современном виде?

В настоящий момент акциз начисляется на спирт, содержащийся в напитке. То есть в цене и дорогого коньяка, и дешевой водки он составляет одну и ту же величину. Будем считать, что в России все слои общества пьют примерно одинаково, независимо от доходов (кто сможет, пусть опровергнет). Таким образом, этот акциз представляет собой скрытый регрессивный налог. Чем беднее определенный слой общества, тем больший процент своих доходов он должен уплачивать в виде этого акциза. Богатые вообще не ощущают спиртной акциз, часть среднего класса становится из-за него бедными, бедные – нищими. Таким образом, разрушается структура гражданского общества в России.

В реальности бедные и нищие, как правило, вообще не могут уплатить алкогольный акциз. Но вместо того, чтобы бросить пить, на что надеялись создатели акциза, они начинают употреблять низкокачественные суррогаты спиртных напитков. То есть они платят своим здоровьем.

Акциз на спиртное сам по себе не создает никаких ценностей. Он лишь перекачивает деньги из карманов населения страны в карманы государства. Акциз почти не оказывает влияния на объем потребления спиртного, лишь ухудшая качество последнего. В то же время почти все деньги, уходящие в акциз, недополучают промышленность и сельское хозяйство России. Поскольку большинство населения бедно, то именно дешевые российские товары остаются нереализованными.

Вместо того, чтобы поддерживать производство, увеличивая налогооблагаемую базу, государство решает свои фискальные проблемы при помощи акциза на спиртное. Бюджет СССР в начале 80-х сидел на акцизе, как наркоман на игле. Сейчас положение лучше, но имеет тенденцию к ухудшению. Однако не интересы граждан и соображения морали, а только конкуренция со стороны производителей нелегального спиртного удерживает власть от дальнейшего увеличения акциза.

Наличие минимального акциза, наверное, необходимо, чтобы водку не продавали по цене газировки. Но при этом ничто не мешает основную часть акциза сделать пропорциональной цене спиртного. Те, кто потребляет дорогое спиртное, не разорятся и меньше пить не станут.

В целом можно резюмировать, что нам незачем посыпать себе голову пеплом и обзывать своих людей дурными словами. Пьют люди и побольше нашего, да ещё гордятся. Лозунг «все беды – от пьянства» ничем в лучшую сторону не отличается от лозунга «все беды – от частной собственности». Избави нас бог в очередной раз купиться на примитивный лозунг, тем более что в 80-х годах все мы видели, как быстро можно от спиртного перейти к бензину и клею (а сегодня ещё и к наркотикам). Из этого не следует, что не надо делать вообще ничего. Но если США сегодня страдают от массового ожирения населения, они же не вводят высоких налогов на еду. Так и нам следовало бы больше действовать культурными методами. Запреты и ограничения на рекламу спиртного, кстати, к ним относятся.

Говорят, что русские – рабы в душе, им нужен жестокий самовластный правитель

Кто-то с этим согласится, кто-то оскорбится. Но просто игнорировать такой тезис нельзя. Есть другая его разновидность: «Тысячелетнее рабство привело к тому, что демократия в России не приживается». Однако тезис этот невозможно подтвердить. Рабство в России никогда не существовало. Если отсчитывать историю России от Киевской Руси, чтобы набрать тысячу лет, то и крепостное право появилось на Руси лишь в конце XVI века (1581), когда Иван Грозный ввёл заповедные лета. Поскольку в 1861 году это право было отменено, то менее 300 лет из 1000 оно просуществовало на Руси. Действительно, пока существовал Юрьев день, когда любой крестьянин мог собрать свои пожитки и отправиться к другому боярину, сам крестьянин представлял собой арендатора, по сути дела. Да и впоследствии ни на Русский север, ни в Сибирь, ни к казакам крепостное право так и не добралось. Кроме того, когда русскому крепостному жить становилось невмоготу, то бежать ему было просто. Огромные ненаселённые пространства так были заселены этими беглецами. Да и казаки их привечали с удовольствием. Так что, когда говорят, что за время царствования Ивана Грозного или Петра I население уменьшилось на N%, то надо понимать, что это податное население уменьшилось, поскольку значительная его часть ушла в бега. В 30-х годах XX века Сталин, по сути, ненадолго восстановил крепостничество. В этот период крестьяне, не имея паспортов, не могли покидать колхозы, а рабочие не могли менять место работы. Но это достаточно карикатурное крепостничество долго не просуществовало, не пережив своего отца.

А с тем, что русские нуждаются в жёстком правителе, дело обстоит гораздо сложнее. Россия не является и никогда не являлась отсталой Западной Европой. У неё своя, во многом непохожая история. Печально, что наши и западные историки в основной своей массе этого не заметили. Но есть и приятные исключения. Вот мой однофамилец, французский историк Марк Раев, пишет: «В России никогда не существовало феодализма». Действительно, феодализм и крепостничество – совсем не одно и то же. Феодализм – сложная система разграничения прав и обязанностей между феодалами – образовался в Европе в XII–XIV веках. Тойнби считает, что это был ответ на нападения викингов. Кто-то называет другие причины. Но независимо от причин, феодализм являлся результатом компромисса между феодалами всех уровней – от короля до самого мелкого феодала. Причём этот самый мелкий древностью рода мог не уступать королю, никогда не ощущать монарших милостей и чувствовать, что у него есть обязанности только перед своим сеньором, а перед королём – никаких.

В России же с Московской Руси всё пошло иначе. Появились дворяне, которые царю служили и от него всё получали: и дворянское звание, и землю, и крестьян. Дворяне и создали Московскую Русь. И численность, и влияние дворянства по отношению к боярству всё время росли. В Западной и Центральной Европе свободной земли не было. Новое дворянство нельзя было создать, поскольку нечем его было награждать. А на Руси земли было достаточно, поэтому доходило до того, что сразу более 700 казаков за один бой получили от Екатерины II дворянское звание. Эти мелкопоместные дворяне всем были обязаны царю и были обязаны ему служить вплоть до Петра III. Последний указом 1761 года отменил обязательную службу дворян, разрушив основу русской государственной системы. Впрочем, основа всё равно была обречена, поскольку земля всё-таки кончалась. Приходится признать, что в силу объективных причин распределение сил в Западной Европе всегда было многополюсным, а в России – однополюсным. Нравится нам это или нет, но русский менталитет тяготеет к сильной центральной власти, тем более что этому способствуют огромные пространства и многообразие условий. Но горевать не стоит. Дворянства уже нет, землёй не награждают, а новые виды транспорта и информационные технологии сводят на нет эффект огромных пространств. Время для демократии наступает, надо только его использовать с умом.

Есть и ещё один тезис, который не просто опровергнуть. Реальная демократия, господа, устанавливается далеко не везде. Сейчас имитировать демократию способна любая страна. Граждане придут на безальтернативные выборы (а не придут – пожалеют), проголосуют, раз уж пришли, и всё пойдет по-старому. Конечно, всякие гитлеры, муссолини, пиночеты могут не утруждать себя даже такой симуляцией. Но вот великий Сталин, одной рукой отправляя миллионы людей в лагеря, другой рукой вводил самую демократическую конституцию. И руки друг другу не мешали. И действительно, существует ли реальная демократия хоть в одной из арабских стран? И вот есть мнение, что демократия устанавливается только там, где преобладает влияние Европы. А Россия – не Европа, и поэтому демократию она будет только симулировать. С другой стороны, в каком смысле Россия – не Европа?

Если под микроскопом рассматривать любые две страны, то разница обнаружится мгновенно. Германия – не Франция. Там и едят не то, и пьют не то, и вообще ещё 60 лет назад с небольшим там фашизм был. И Великобритания – не Германия, а Италия – не Великобритания. Разные это страны, и сближает их не столько любовь к демократии, сколько стремление к экономической интеграции.

Можно, наоборот, бросить самый общий взгляд на Европу, так сказать, с высоты тысячелетий. Сразу очевидно, что не впервые по ней проходят волны интеграции. За 3000 лет до рождества Христова лишь немногие первые государства оставили о себе письменные свидетельства. Однако они зафиксировали, что примерно 2700 лет до РХ по Европе прокатилась волна распространения семитских народов. Затем, примерно 1600 лет до РХ, из европейских лесов вышли арийцы и двинулись на юг. В основном они освоили северное средиземноморье, но дошли и до Индии. Арийцы смешались с местным населением, но ещё примерно 1000 лет не могли стяжать себе никакой славы. Далее опять-таки что-то случилось, и примерно за 600 лет до РХ греки и римляне (смесь арийских и других народов) начали безудержную экспансию, закончившуюся колонизацией всего Средиземноморья и образованием Римской империи. Последняя держалась несколько сот лет, но в V веке пала под натиском германских племён. Примерно в то же время, как, сломив сопротивление римлян, германские племена хлынули в Западно-Римскую империю, невесть откуда взявшиеся славяне начали экспансию в Восточно-Римскую империю и на Восточно-Европейскую равнину. Из приведённого описания уже видно, что с периодом примерно в 1000 лет Европа дозревает до радикальных перемен вследствие выхода новых сил на историческую арену. Следует также сразу отмести бытующие представления о каких-то диких ордах, берущих верх числом и свирепостью. Движения народов начинаются не потому, что кто-то из их вождей сел на шило. Чтобы создать большую армию, народ сначала должен сильно размножиться. А размножиться он может, лишь обретя какие-то новые технологии в борьбе с природой и себе подобными. Но, в отличие от современности, в древности эти технологии оставались недокументированными и даже неосознанными.

После падения Римской империи на её месте образовалось лоскутное одеяло из многих государств, которое условно может быть названо «христианский мир». Никакой особой славы это мир себе не стяжал, более того, его всё время теснил с юга «мусульманский мир». К концу XV века «христианский мир» достиг максимального в своей истории упадка. Пал Константинополь в 1453 году, и турки вышли уже к Венгрии. На Пиренейском полуострове хозяйничали мавры, на Восточно-Европейской равнине – татары, принявшие мусульманство. Но поскольку 1000 лет уже почти истекли, опять что-то случилось, и, продолжая тяжёлую борьбу в центре Европы, христианский мир вдруг перешёл в потрясающее наступление на западе и востоке. В 1480 году освободилась Россия. В 1492 году пала Гренада и была открыта Америка. Далее расширение шло с огромной скоростью. Одной из главных причин побед было огнестрельное оружие, дававшее большое технологическое превосходство европейцам. Причём на этот раз причина было очень хорошо осознана правящей элитой. За одно столетие Испания и Португалия на западе и Россия на востоке раздвинули границы христианского мира на тысячи километров. Вот отсюда, с конца XV века, и ведёт своё начало современная «технологическая цивилизация». И в этой цивилизации Россия занимает достойное место. С другой стороны, вся история XX века доказала, что демократия не является естественным путём развития народов, куда каждый народ попадает, стоит лишь ему захотеть. Требуются большие и непрерывные усилия влиятельных общественных групп, чтобы создать и поддерживать демократию. Более того, неочевидно, какие именно действия идут на пользу демократии, а какие – во вред. Чубайс сказал однажды: «Демократию нужно выращивать, как сад». Но не все умеют выращивать сады.

«Капитал» Маркса появился в 1867 году. Книга намного превосходила всё, что было написано до Маркса. 95 % книги посвящены строго научному доказательству того, что было изложено в первых 5 %. Книга ставила тяжёлый диагноз современному ей обществу и предлагала ужасную терапию. В следующие 65 лет мир развивался по Марксу. В 1917 году Ленин дал ответ на проблемы мира в духе Маркса, хотя уже и с большими поправками. Однако позже, в 30-х годах, последовали ответ Гитлера, ответ Сталина и ответ Рузвельтов. Все три – абсолютно не по Марксу. Европа ответила лишь в конце 40-х годов. Ответ Теодора Рузвельта (расчленение Стандард Ойл) и Франклина Рузвельта (Новый курс) – первый из доживших до наших дней. И очевидным он не может быть хотя бы потому, что на его поиски ушло почти 70 лет (хотя первый антитрестовский закон Шермана был принят уже в 1890 году). Он был горьким лекарством для самого крупного капитала, но осуществлялся в обстановке национального согласия. С точки зрения Маркса, было абсолютно невозможно, чтобы буржуазия согласилась с расчленением крупнейших монополий, прекратила войны и освободила колонии. Однако лет через 80–90 после появления «Капитала» всё это реализовалось. И мелкий, и средний бизнес вновь расцвёл, и ограбление наёмных работников прекратилось.

Россия, однако, в 1917 году пошла по одному из путей, оказавшемуся тупиковым. Надо ли удивляться? В сравнении с Европой в России было много земли. Кризис аграрного перенаселения случился поздно, и пик его совпал с мировым кризисом – Первой Мировой войной. Чудовищное обострение всех противоречий уничтожило молодую российскую демократию. Теперь её надо выращивать заново, вот и всё. И не надо удивляться, что она медленно растёт. Нигде в мире демократия ни за год, ни за 10 лет не вырастала, а те, кто говорит обратное, – политиканы. В следующих главах будет показано, что общественный строй, наилучшим образом симулирующий демократию, называется криминальной олигархией.

А почему эта Россия никак не распадается?

Ничего удивительного в таком вопросе нет. Вот Герберт Уэллс в своей «Краткой всемирной истории» (лучшего краткого учебника истории я не знаю) говорит, что США были обречены на распад, а спасло их от распада появление пароходов и железных дорог. И действительно, Гражданскую войну в США (1861) мы можем назвать и подавленным восстанием южных штатов за национальную независимость. Ещё Монтескье в XVIII веке исследовал влияние географии на государственное устройство. С точки зрения европейцев, максимальный размер государства ограничивался возможностью достигнуть границы за несколько недель. Чтобы добраться от Петербурга до Камчатки в XVIII веке требовалось почти два года. Но государство существовало. И самое существенное – не было никаких восстаний с попытками отделиться. Полякам приношу огромные извинения. Они в этом государстве всегда были чужеродным телом, поэтому и восставали регулярно. А вот далее на Восток – полная тишина. Смутное время – идеальное время для отделений. Нет, никто не пытается. А что бы Разину не образовать новое царство? Опять нет. Пугачёв мог мы создать Уральский Каганат. Нет, он себя русским царём объявляет. Даже распад СССР произошёл не только при согласии, но и по инициативе России.

Вообще-то огромное евразийское пространство от Балтики до Тихого океана объединялось, по крайней мере, трижды. Сначала монголами (Чингиз-Бату), затем узбеками (Тимур) и лишь затем – русскими (Иван IV – Екатерина II). Для сравнения западноевропейское пространство, как часть средиземноморского, объединялось в империю лишь однажды – Римом. После падения Рима (476 год после Р.Х.) следующие несколько сот лет европейцы отчаянно, но безуспешно пытались его возродить. В отличие от Тойнби, тяга людей к империи мне не кажется странной. Без империи средневековая Европа была крайне несимпатичным местом для жизни. Процветать могла лишь Венеция, которая была водой отделена от сухопутных завоевателей (т. е. разбойников) – лангобардов и большими пространствами от морских разбойников – викингов.

Жители евразийского пространства зато имели три попытки (при монголах, узбеках и русских), чтобы оценить главное достоинство жизни в империи: локальные войны (грабежи) сводятся почти к нулю. Опять-таки настоящая империя живёт сама и даёт жить всем, кто в неё входит. Этот принцип пробил себе дорогу уже в Древнем Риме. В 90 году до Р.Х. права граждан Рима получили все жители Италии, а ещё через 200 лет – все свободные граждане империи. Римляне опять-таки не мешали каждому народу молиться своим богам. Набег на любой участок империи, хоть бы там и был лишь десяток римлян на всю провинцию, рассматривался как вызов всей империи. Отсюда и граница по Дунаю, и Адрианов вал. Так постепенно родились принципы патернализма, унаследованные потом Византией, потом Чингизом, а потом – русскими.

– Империя не позволяет никаким своим частям воевать друг с другом.

– Империя немедленно выступает на защиту любой своей части.

– Империя даёт максимально равные права национальным элитам всех своих частей. При этом члены этих элит рекрутируются в центральные органы империи, в том числе на самые высшие должности. С другой стороны, внутри своей канонической территории каждая элита имеет очень широкую автономию.

– Каждый народ империи может молиться своему богу.

Если мы попытаемся приложить эти принципы к новым империям (США и Евросоюзу), то принципы окажутся приложимы (необходимы, но недостаточны).

Рим потратил сотни лет на выработку этих принципов, но и потом их не раз нарушал (гонения на христиан, например). Татаро-монголы принципам следовали строже. Русские тоже не раз нарушали принципы патернализма, хотя потом к ним и возвращались. Двухвековой запрет ислама в Татарстане – сильное отступление от патернализма.

Очень существенно, все жители империи, будь то в Риме, в монгольской империи или России, твёрдо знали – армия империи непобедима. Она может потерпеть временные поражения, может быть занята на другом конце империи, но в конце концов, пусть не через год, а через пять, она придёт, и враги её будут повержены в прах. Поэтому восстания – дело бессмысленное. И очень хорошо они это усвоили. Не в результате восстаний падали империи. И Россия освободилась через десятилетия после полного распада империи монголов (и Тимура). И всё-таки утрата непобедимости армией империи означает конец империи. И для Римской, и для Византийской, и для Монгольской империй это свершилось. А для России этот момент не наступил, и, по-видимому, глава 3-я о военной славе совсем не является лишней.

Патернализм является на сегодняшний день единственным известным способом удерживать в единстве территории, сильно отличающиеся по уровню развития, население которых имеет существенно разный менталитет. Прочие принципы годятся лишь для однородных территорий. Упрощая, можно сказать, что принципы толерантности и политкорректности сводятся к правилу: «Будь таким, как мы, и мы будем тебя уважать, независимо от происхождения». А принцип патернализма – к правилу: «Плати налоги и соблюдай общие правила (главное, не воюй с соседями), и мы будем тебя уважать таким, какой ты есть, независимо ни от чего».

А нужна ли России вообще демократия?

Вопрос совсем не праздный, учитывая, сколько людей в России считают, что нет. В конце концов, Россия внесла решающий вклад в победу во Второй Мировой войне, не имея никакой демократии внутри страны. А ведь эта победа спасла демократию в Европе. Чем же всё-таки плохо отсутствие демократии?

Реформы по-русски

Ни в конце XV века, ни в XVI веке отсутствие демократии ни к чему плохому не приводило. Впрочем, тогда её и нигде не было. Конечно, Великая Хартия Вольностей была подписана в Англии в 1215 году, ещё до набега татаро-монголов на Русь. Но подписание хартии никакой демократии ещё не установило. Даже образование феодализма было ещё впереди. Но некие общие принципы всё же были установлены. И буржуазная революция Кромвеля (1649) эти принципы подхватила. Периодическая смена властных элит уже началась. Но даже там, где смены не было, правящая элита могла услышать нелицеприятные вещи в рамках закона.

А Русь, пережив тиранию Ивана Грозного и Смутное время, вползла в застой. И в конце XVII века Пётр I обнаружил, что страна-то отстала. Начались реформы Петра, положившие начало специфически русскому явлению: «догоняющее развитие при реформах, проводящихся сверху». Общий сценарий один: толчок, смена элиты на реформаторскую, реформы, рывок, быстрая или медленная замена элиты на консервативную, застой. Екатерина II поставила хороший эксперимент, предложив своим подданным самим высказаться по поводу того, как они хотят жить. Выбранная в 1767 году Комиссия об Уложении оказалась крайне консервативной, даже не помышлявшей о прогрессивных реформах. Реформы Екатерине II пришлось проводить самой. И даже пороть дворян запретили, потому что так хотела царица. А сами дворяне об этом не просили.

Николай I успешно завершил екатерининский период. Был он царь добрый. Бунтовщиков повесил и успокоился. Вернул Пушкина и стал править по старине. И ничего плохого про него сказать нельзя (если ты не поляк). Его потомок, Николай II, не только не вышел к монархическому шествию в 1905 году, но послал войска расстрелять его. А за 70 лет до этого, во время холерного бунта, Николай I вышел не к монархическому шествию, а к озверевшей толпе, уже успевшей опьянеть от крови. Вышел и остановил толпу. И вот всё это кончилось жестоким поражением в Крымской войне в 1855 году. Технологическая отсталость армии была уже очень большой.

Александр II начал третью реформу сверху (после Петра и Екатерины). Опять всё довольно быстро сошло на нет и закончилось поражением в Первой Мировой войне.

Тут уже пришли большевики, и следующую, четвёртую реформу в 30-х годах XX века проводил уже Сталин. И опять она закончилась уже в 1964 году со снятием Хрущёва. Не странно ли, что именно с этого момента начала уменьшаться продолжительность жизни в России? И всего-то через 27 лет застоя, в 1991 году, Россия опять оказалась на грани гибели.

Тут пришли Ельцин с Гайдаром и начали пятую реформу.

Пять реформ – это уже много. Можно уже делать выводы. Нужно делать выводы, поскольку только реформы Екатерины II прошли более или менее безболезненно. Остальные реформы сопровождались огромными жертвами.

Наводит на мысли уже то, что реформы иссякают полностью примерно через 30–50 лет после начала – время смены двух поколений реформаторов. И общие признаки болезни описаны многократно. Общество стратифицируется, т. е. распадается на довольно изолированные слои (страты), обмен между которыми прекращается. Внутри изолированного слоя можно только родиться, а попасть в него снаружи – нет. Запрет неписаный, но выполняющийся неумолимо. Даже если человека сажали в тюрьму на десятилетия, то он либо умирал, либо возвращался в свой слой. Столетиями частичный обмен между стратами поддерживался путём производства солдат в офицеры и карьерного роста офицеров. Но к середине XIX века даже этот путь иссяк.

Во время периодов застоя самые верхние слои дегенерируют первыми. Но и остальные движутся в том же направлении. Потрясающе, но почти не появляются новые яркие писатели, поэты, учёные, промышленники (хотя правил без исключений не бывает). Пользуясь своей властью, верхние слои уничтожают всякую критику в свой адрес. Остаётся критика со стороны маргиналов, но кто ж её слушает. Скоро верхние слои убеждают сами себя в своей гениальности, а те из них, кто не может поверить в эту дурь, спиваются. А те, кто может поверить, постепенно и все остальные слои (кроме низших) избавляют от излишних новшеств. Однако же в силу чисто генетических причин в каждом слое общества имеется только 20 % активных людей и лишь 5 % – по-настоящему активных. Говорят, на детях великих людей природа отдыхает. Но и у просто активных людей, своим умом и талантом пробившихся в элиту, рождаются дети, 80 % которых не хотят надрываться так, как это делали их родители. Их – большинство. И если они по рождению составляют элиту, то это значит, что большинство элиты – за застой. А самым активным 5 %-ный застой – нож острый, именно они впоследствии становятся его могильщиками. У Липатова в повести «Игорь Саввович» блестяще описан такой персонаж. Его место в обществе предопределено его рождением, и ни вверх, ни вниз его не пускают. А он хочет прожить жизнь сам, но безуспешно. О «прожить жизнь сам» хочется сказать отдельно. Даже в самых застойных обществах существовало немало малонравственных путей наверх. Можно было стать любовницей короля (или барина), выйти замуж за богача. Можно было заниматься воровством и мошенничеством. Но обществу такие выдвиженцы ничего не дают. Сколько бы Распутин ни молился за здоровье царского сына, застой от этого не уменьшается. Вознаграждаться должна общественно полезная деятельность, и только это ведёт и к прогрессу, и к стабильности.

Итак, застой поражает все слои общества. И в каждом слое имеется достаточно много людей, желающих этот застой сломать. Именно поэтому великие князья крайне критично относились политике Николая II и не остановились даже перед убийством Распутина. Именно поэтому Горбачёв вызрел ещё при Брежневе. Но эти люди не приобретают никакого опыта реформ. К моменту, когда они приходят к власти, нужно уже действовать очень быстро, а они не умеют даже медленно. Поэтому ломать получается, а строить – нет. Поэтому начинающаяся реформа делается крайне неумело и сопровождается огромными ненужными жертвами.

Итак, мы приходим к тому, что в России, кажется, понятно уже всем: реформы надо проводить постоянно, ответственно, конструктивно, а революций избегать. Конечно, тем, кто слишком много наворовал или незаслуженно возвысился, всякая реформа – нож острый. Они предпочли бы ничего не менять. Проблема в том, почему эти люди каждый раз побеждают?

Бог с ними, с монархией и сословным делением общества. Но ведь когда уже все перегородки пали, когда развитие было якобы поставлено на научную основу, Россия опять вползла в застой, да в какой! В середине 60-х лет СССР находился в зените своего могущества. Он запустил человека в космос, он создавал мощное оружие, прекрасные самолёты, ЭВМ и т. д. и т. п. Как можно было всё растерять за 25 лет? Кто мог предположить в 1965-м, что в 1991-м правительство не найдёт даже одного батальона для защиты социализма? Давайте только сразу откажемся от попыток искать врагов и от мысли, что в нашей истории орудовали двоечники. Врагов у России всегда хватало, но редко им что-то удавалось. Иначе Московское княжество – пятнышко на карте – не расползлось бы до трёх океанов. Брежнев не выглядел двоечником в сравнении с Хрущёвым. Более того, реформа Либермана (косыгинская), разумное отношение в кукурузной кампании, целине снискали Брежневу первоначально популярность. Ну а затем – короля играет свита. Итак, что же ещё происходило в те великие 60-е, что могло в будущем привести к катастрофе? А фатальными процессами, как ни странно, были:

– завершение в основном индустриализации;

– быстрая механизация и завершение её первого этапа;

– удовлетворение первичных потребностей и переход к обществу потребления;

– быстрое увеличение масштабов и сложности экономики в целом.

Тут впору воскликнуть: «Да ведь это ж достижения!» Да, именно достижения. Но всякое достижение цели обязывает ставить новые цели и выбирать новые пути к ним, т. е. совершать поворот. Новая цель была – коммунизм. А вот поворот решили не делать.

Однако завершение индустриализации привело к тому, что большинство населения переместилось уже в города. Перепись 1959 года это зафиксировала. Городское население не могло больше расти с темпом 5–10 % в год. Уже к семидесятым годам перекачка населения в города почти прекратилась. А прирост населения был уже мал и всё уменьшался. И теперь нельзя уже было строить новые заводы, не отдавая себе отчёта, где для них брать рабочую силу. Но новые заводы продолжали строиться. В ожерельях пятилеток сияли жемчужинами ВАЗы, КАМАЗы, Атоммаши и т. д. Можно было бы закрывать старые заводы. Но и это не делалось. Не списывались довоенные станки. Плавали довоенные корабли («Адмирал Нахимов»). Можно было бы перенести основной упор со строительства на реконструкцию по примеру остального мира. Но нет, только в 1985 году Горбачёв попытался это сделать. Но было уже поздно. Нехватка рабочей силы нарастала неумолимо. Началась конкуренция за рабочую силу, рост заработной платы, не обоснованный ростом производительности труда. Фаворитами в гонке были новые заводы и тяжёлая промышленность. Шаг за шагом они вытягивали рабочую силу из прочих учреждений промышленности, сельского хозяйства, сферы обслуживания, образования, здравоохранения, науки, культуры и т. д. Трудовая дисциплина начала падать, чем дальше, тем быстрее. Быстро расширялся дефицит. Да простят меня сегодняшние малообеспеченные пенсионеры, но когда они сами были молодыми, в 60-х годах, почти половина стариков либо вообще не получала пенсию, либо получала в размере 12, 18 рублей (1200–1800 рублей на современные деньги). Эти люди (бывшие колхозники в основном) должны были работать до смерти. Именно они занимали рабочие места продавцов, уборщиц, нянечек, медсестёр. Когда это поколение стало уходить, кадровый голод быстро принял недопустимые размеры. И ведь что обидно, как отлично была произведена индустриализация! В отличие от Запада – ни голодных толп, ни армий безработных, ни бездомных! А ведь поворот к реконструкции большого ума не требовал, и где же была вся наука? Ничего специфически русского в этой слепоте не просматривается. Наоборот, в России принято всё, что используется, реконструировать (чинить, перешивать) до бесконечности.

Механизация, по мнению КПСС, тоже ничем не грозила. Она лишь освобождала людей от тяжелого физического труда. Сначала немногих, потом многих, потом почти всех. Но что при этом происходит с процессом восстановления рабочей силы? Оказывается, изменения огромны. Каждый, кто когда-то занимался тяжёлым физическим трудом, знает это ощущение после работы, когда ты уже поел, мышцы сладко ноют («мышечная радость»), лежишь на кровати, вяло переговариваешься с домашними, и ничего тебе больше не надо. Этого, правда, недостаточно, и уже в Древнем Египте придумали сделать каждый седьмой день нерабочим. С тех пор рецепты восстановления долго не менялись: по будням покормить и дать полежать, по выходным дополнительно сводить в храм и на стадион. Но вот пришла механизация, и всё изменила. Не стало «мышечной радости». Более того, в 70-х годах население СССР страдало уже от гиподинамии. Но ведь труд никуда не исчез. Только теперь он требовал не физической силы, а постоянной концентрации внимания, сосредоточенности. Для большинства – очень монотонной сосредоточенности. Нагрузка теперь ложилась не на мышцы, а на нервную систему. И это касалось всех. Токарь, пытаясь поймать и удержать свою «сотку» (0.01мм), совершал руками движения нежнейшие, а вот его нервная система была постоянна сконцентрирована. Одно резкое неверное движение, и деталь уходит в брак. И прекращение такой работы само по себе отдыхом не является. Домашняя работа лишь усугубляет ситуацию. У широчайших масс населения появляется нечто, давно известное дворянам, – информационный и сенсорный голод. Не будучи в состоянии мотивированно разделить эти два явления, я буду называть этот голод информационно-сенсорным. Самим дворянам он дурью отнюдь не казался. Когда царское правительство арестовало народовольцев-террористов, их поместили в тюрьму в крепости Орешек и назначили им самый жестокий, каторжный, как его называли авторы, режим. А состоял он всего в четырёх правилах: тишина, изоляция, отсутствие любой деятельности, надзор. И многие люди сходили с ума уже в первый год такого режима.

Монотонный труд, не требующий физических усилий, это ещё не каторжный режим. Но и он в состоянии обострять информационно-сенсорный голод необычайно. Самый простой и опасный способ восстановления – потребление алкоголя. Не стоит напоминать, что если им пользоваться постоянно, это ведёт к беде. А если не считать алкоголь единственным лекарством, то требуется очень многое. Надо создавать кафе, рестораны, сауны, фитнес-центры, стадионы, бассейны, боулинги, клубы, мультиплексы и т. д. и т. п. И это создавалось, но в количествах, неизмеримо меньших, чем диктовали растущие потребности. И рабочей силы для этих учреждений не было. И всё росли очереди, в которых никто ещё не отдыхал. Но ведь как повезло: именно в это время начали бурно развиваться кино и телевидение! Но этого оказалось недостаточно, тем более что КПСС рассматривала эти искусства как средство пропаганды, а не средство восстановления рабочей силы. И самым главным средством борьбы с информационно-сенсорным голодом всё больше и больше становился алкоголь. Ну а когда и с ним стали бороться, конец стал неизбежен. Сергей Кара-Мурза («Революции на экспорт») правильно пишет, что советское государство уничтожил 1 % населения Москвы. Но он забывает, что у остальных 99 % населения советская власть тоже была в печёнках, даже у тех, кто всем был ей обязан. Для удовлетворения самой острой потребности она не делала ничего. Кара-Мурза перечисляет все антисоциалистические восстания и констатирует, что им предшествовал огромный прогресс в материальной сфере. А недовольство тоже было огромным, только скрывалось в сфере нематериальной. Нельзя кормить блинами умирающего от жажды человека и рассчитывать на благодарность. Опять-таки и в этой слепоте не видно ничего специфически русского, кроме появившегося уже в XIX веке обычая все неудачи списывать на пьянство. Обычай, конечно, вредный, но в практику его внедрить попытался только Горбачёв, когда ситуация в стране была уже очень плохой.

Была ещё одна «подножка», которую коммунистическая идеология подставила Советскому Союзу. Корнями она уходит, наверное, в протестантизм и, в частности, кальвинизм, который провозгласил божественное предопределение судьбы человека. И как на него ни смотри, это предопределение практически снимало ответственность с человека за грехи. Впоследствии этот подход плавно перетёк в учение «прогрессивного гуманизма», который провозгласил, что «человек хорош от природы, плохим его делают общество и окружающая среда». И это тоже снимало ответственность с человека за содеянное. И всё это вошло в марксизм-ленинизм. И лозунг-то был очень хорош для своего времени, времени дикой индустриализации. Когда государство и экономика производили огромные толпы людей, не имеющих возможность получить образование, работу и, следовательно, хлеб насущный. Но времена изменились. Среднее образование стало обязательным, безработица исчезла, сытые времена наступили. И тут выяснилось, что «сытый голодному не товарищ». И ахиллесова пята марксизма, отправляющего всех, кто мешал классовой борьбе, в прослойку, разрослась мучительно. Только тот, что производил что-то материальное, создавал стоимость и трудился. А учителя и врачи никакой стоимости не создавали. Паразиты (в лучшем случае – слуги) трудового народа. Действительно, что стоит образованность, да и сама жизнь человека, если рабовладение запрещено и продать их нельзя? Ничего. Что Адам Смит, что Маркс объяснят нам, что товар, не имеющий стоимости на рынке, не стоит ничего. Но к ним через сотни лет смешно предъявлять претензии. В реальности и учитель, и врач, и артист, и спортсмен создают стоимость, причём не только, когда работают, а и тогда, когда учатся и тренируются (репетируют). Причём если бы рабовладение опять разрешили, то, по Смиту и Марксу, стоимость тут же снова возникла (умелых-то можно продать гораздо дороже). А в сытые времена, оказалось, средний человек не хочет получать образование, не хочет надрываться, сосредоточиваться. Зачем мне тратить юность на учёбу, если я с этого ни сейчас, ни потом ничего не получу? И зачем мне надрываться, когда можно, не надрываясь, получить больше? Если меня пьяным терпят на работе, так почему я должен быть трезв? Почему я вообще должен быть хорош, если меня все любят плохим?

Не то чтобы никакой ответственности не было во времена СССР. При Сталине была, ещё какая – 3 года тюрьмы за опоздание на работу более чем на 20 минут. А вот в позднем СССР ответственность за уголовные преступления сохранили, а за прочие мелкие грешки решили ликвидировать. Зарплаты тех, кто учился и не учился, решили выровнять. Теория требовала. Если украл – в тюрьму, а если прогулял, вышел пьяным на работу, испортил труд многих людей, то надо перевоспитывать, а наказывать – нельзя. Оштрафовать, уволить – ни-ни. Рабочий получает больше мастера и больше инженера – нормально. Однако современное производство невозможно, когда работают пьяные безответственные люди. И с перевоспитанием не получалось ничего. А брак рос, качество падало. А мастера и инженеры волна за волной приходили к «пофигизму». И снова брак рос, качество падало.

А русский менталитет, определяемый как православием, так и прочими религиями Книги, включал в себя чёткое понимание того, что человек в первую очередь за свои грехи отвечает сам. «Граница между богом и дьяволом проходит через душу каждого человека». И это порождало даже у лучших людей, «болеющих душой» за державу, понимание того, что государство устроено неправильно, что оно нежизнеспособно. Настал день в августе 1991 года, когда деятельность компартии России была приостановлена, и ни один человек не вышел на улицу с протестом.

Теперь опасные эксперименты по освобождению людей от ответственности проводит Евросоюз. Что ж, флаг им в руки. Но в России таких экспериментов уже не будет. И это тоже следствие русского менталитета.

Общество потребления и информационное общество

Далее стоит сказать о переходе к обществу потребления. Что это за общество? За неимением нормального определения дам своё. В обществе потребления большинство населения переходит от удовлетворения желаний и простейших биологических потребностей к удовлетворению потребностей более сложных. Желание – это чувство, которое ощущается непосредственно. Если я голоден, промок, устал, хочу пить, мне холодно и у меня сырые ноги, то я остро ощущаю свои желания поесть, сменить одежду, обувь, отдохнуть и согреться. Потребность – это нечто более сложное и умственное. Это такое устройство (конструкция) организма и психики, которое периодически в сходных обстоятельствах вызывает сходные желания. Если я поел, желание есть пропало, а потребность в пище никуда не делась. Здесь я близок к определениям С.Л. Рубинштейна и Курта Левина, но использую слово «устройство» (конструкция), чтобы подчеркнуть, что временное удовлетворение потребности чаще всего не приводит к её исчезновению. Так вот, пока не возникает общество потребления, большинство населения всё время (или достаточно часто) ощущает, что тяжело, холодно (жарко), надо бы сменить одежду и обувь, завтрак не утолил голод и т. д. Естественные желания вызывают простейшие, биологические потребности. Даже в хорошее время воспоминания о недавних лишениях по-прежнему формируют всю систему потребностей. Назовём эту социальную группу группой выживания. В царской России к ней относилось всё крестьянство (87 % населения) и, наверное, ¾ горожан, т. е. более 95 % населения в неё входило.

А вот тех, у кого биологические потребности удовлетворены, отнесём к социальной группе потребления. И вот типичный человек группы потребления не хочет ни пить, ни есть (а захочет, так типичный американец тут же начинает жевать чипсы), он не ощущает своей одежды и обуви, ему ни холодно, ни жарко и т. д. Que faire? Когда он пойдёт есть, он сделает это не потому, что проголодался, а потому что настало время еды. В XX веке в развитых странах в социальную группу потребления вошло более 90 % населения. Создалось общество потребления (то, что было до этого, можно назвать обществом выживания). И вот здесь всё изменилось. Не голод и жажда, а зависть и скука начали управлять поведением людей. И оказывается, что если биологические желания можно было только утолять, то сложные потребности можно формировать. Да можно ими и манипулировать! И процесс удовлетворения потребностей – заразительный. Когда я вижу, как старушка-пенсионерка в универсаме из сотни имеющихся колбас тщательно выбирает одну, далеко не самую дешёвую, чтобы заказать 100 граммов, я понимаю, что не голод ею управляет. А ведь по Марксу только физический труд непосредственного производителя признавался трудом, только он создавал стоимость. Тех, кто занимался другим трудом, отправили в прослойку. Да и Адам Смит утверждал, что стоимость не рождается в процессе торговли, а только в процессе труда. В применении к современности это кажется чистым безумием. Получается, что заводской шофёр, везущий продукцию с завода на склад, создаёт стоимость, а шофёр магазина, везущий ту же продукцию со склада в магазин, – нет.

Но в обществе потребления не только торговля, а все виды труда оказались равноважными. Учёные открывают законы природы и создают новые методы воздействия на сырьё. Маркетологи, исследуя рынок, придумывают, какой бы такой новый товар создать. Далее дизайнеры, конструкторы и пр., пользуясь новыми методами, создают этот новый товар. Рекламные агенты вопят о новом товаре на каждом углу. Капиталисты, конструкторы и менеджеры создают и организуют производство. Рабочие этот товар производят и везут в магазины. Уже обученные продавцы готовы рекомендовать товар каждому покупателю. И вот если все они удачно сработали, и только в этом случае, человек общества потребления будет этот товар покупать. При этом он может отказывать себе в необходимом, чтобы купить лишнее. Он может голодать, чтобы купить мобильный телефон или DVD-плеер. Сергей Кара Мурза назвал такое общество постмодернистским, а сознание людей этого общества – мистическим. Пусть так. Но другого общества нам не дано, и дано уже не будет. А в этом обществе непосредственное производство – лишь одно из звеньев в цепочке удовлетворения потребностей, иногда не самое важное. Когда с ним возникают большие проблемы, его выводят на Тайвань, причём прибыль нередко возрастает. И перестаёт удивлять, что Microsoft тратит половину прибыли на рекламу. Реклама создаёт стоимость, как и все перечисленные виды деятельности. И доктора, которые лечат всех перечисленных, создают стоимость. И все, кто их обслуживает. И учителя их уже создали и ещё создают стоимость. И сами они, когда учатся, создают стоимость. Именно поэтому многих из них фирмы дообучают за свой счёт. Кто отказывается это понимать, заведомо будет аутсайдером (или банкротом). И тут русский менталитет нам не помощник, его придётся постепенно преодолевать. Россия слишком мало видела цивилизованного бизнеса, зато мошенников – в огромных количествах.

Спрашивается: а закон стоимости Маркса (в трактовке Энгельса) что, совсем утратил силу? Да нет, просто его надо дополнить, область его применения неизменна, а действительность за 140 лет стала гораздо богаче. Естественно, все виды труда должны учитываться в стоимости. Естественно, затраты на создание и поддержание квалифицированной рабочей силы должны учитываться. Далее, по Марксу, стоимость товара определяется общественно необходимым рабочим временем, затрачиваемым на производство единицы товара. А Энгельс пояснил нам, что «общественно необходимое рабочее время» – это среднее время, подсчитанное при средней технической вооружённости и среднем уровне умелости. В общем, что-то вроде «средней температуры по госпиталю». Применительно к условиям России говорить о средней технической вооружённости уже несерьёзно. Но где-то в Германии такое усреднение возможно. И как только оно становится возможным, теория Маркса начинает работать, и производитель получает свою среднюю норму прибыли. Но производитель-то хочет получить больше. Маркс ему, как гири на ногах. Закон стоимости Маркса непобедим в статике, поскольку верен, но есть ведь ещё и динамика. И появляются многочисленные способы обхода.

– Создать новый товар, обладающий исключительными свойствами. Усреднять становится не с чем, конкуренты-то этот товар делать не умеют. Можно получать сверхприбыль.

– Усовершенствовать свой товар, придав ему новые исключительные свойства.

– Доказать человеку общества потребления, что твой товар обладает исключительными свойствами, позарез человеку необходимыми. Если удастся, то можно получать сверхприбыль за вычетом больших расходов на рекламу.

– Доказать человеку общества потребления, что твой товар – лучший среди равных. Твои конвейеры будут полностью загружены, конвейеры конкурентов – простаивать. Издержки резко пойдут вниз, а вся экономия – твоя.

– Применить новые технологии производства и организации труда. Если конкуренты их применить не сумели (не успели), то вся экономия – твоя. Усреднение-то идёт по всем производителям, а не только по новатору.

Эта борьба «бизнес против Маркса» в развитых странах постепенно захватывает весь бизнес. Рождается инновационная экономика. И как только это происходит, Маркс проигрывает. Загнивающее индустриальное общество превращается в динамичное информационное (соединение общества потребления с инновационной экономикой). Огромные конвейеры монополий становятся неэффективными. Начинается разукрупнение предприятий. Оживает малый бизнес. Наконец, расцветает бизнес венчурный (рисковый), когда узкая группа людей создаёт новую фирму для продвижения новых технологий. Фирма может быть потом продана, а может вырасти в гиганта (Microsoft, Hewlett Packard). Новые технологии в любом случае будут созданы. Появляются инвестиционные банки для обслуживания этих венчурных фирм и многое другое.

Если мы, русские, не пересядем в этот новый корабль (информационное общество), ничего хорошего нас не ждёт. И здесь надо обратить внимание на три вещи.

Во-первых, из всех видов обществ, использующих либерализм, информационное, и только оно, представляет собой образец, к которому можно стремиться.

Во-вторых, для создания информационного общества необходимо, чтобы численно доминировала социальная группа потребления (а не выживания). А она и в СССР в середине 1980-х, на пике нефтяных цен, дай бог, достигала 50 % населения. В 1990-х годах сократилась раз в 10 (до 5 %). И сейчас в столицах достигает 30–40 %, в мегаполисах – 25–35 %, а в целом по России – 15–25 %. То есть группу потребления надо хотя бы утраивать, а для этого серьёзно бороться с бедностью.

В-третьих, переход к информационному обществу – это не только экономический, но и культурный переход. Собственно, демонополизация и переход к информационному обществу – это два феномена, которые явно опровергают базовый тезис вульгарного материализма – «бытие определяет сознание». Точнее, вводят этот тезис в узкие рамки коротких промежутков времени. Менталитет и культура меняются очень медленно (единица измерения – 20 лет – время появления нового поколения). Поэтому на протяжении, скажем, пятилетки их можно считать неизменными. А та часть культуры и сознания, которые подвержены быстрым изменениям, действительно определяются бытием. Но когда менталитет и культура всё-таки меняются, уже бытие подстраивается под них. Именно поэтому не какие-то революционеры, а американский конгресс шаг за шагом принимал антимонополистические законы (начиная от пакта Шермана, 1890). Именно поэтому современные энергичные люди в развитых странах пытаются обогатиться не за счёт карточной игры, а путём создания венчурных компаний. Именно поэтому в 1993 году в России не состоялось очередной Гражданской войны.

Влияние менталитета на бытие хорошо прослеживается и на примере торговых городов и обществ (Афины, Венеция, Нидерланды, Новгород, Ганзейские города). Их элита с детства впитывает привычку действовать ненасильственными методами. Эту привычку она распространяет и на политических противников. В результате в Античности и Средневековье республика прочно устанавливается лишь в торговых обществах (с одним исключением в Древнем Риме).

Другой пример. Древний Рим. После основания в 753 году до РХ следующие 250 лет прошли в борьбе между римской аристократией и этрусскими царями. Общественный конфликт перешёл в этнический. Постепенно выработался мощнейший стереотип: они – этруски – за тиранию, мы – римляне – за свободу. В 509 году до РХ свергают Тарквиния Гордого, последнего этрусского царя, и следующие почти 500 лет (вдумайтесь, 500 лет!) Рим – республика. Никаких материальных предпосылок к этому нет. В отличие от Афин, Рим – не торговый город. Правят воины. И не устанавливают себе царя. Вокруг во все стороны – море тирании. Никакими республиками не пахнет. С греческой демократией Александр Македонский покончил. Нищие пролетарии наводняют Рим. А республика стоит. Удивительно.

Сложно спорить с одним из базовых тезисов марксизма – «побуждения больших групп людей определяются их коренными социально-экономическими интересами». Сложно, но нужно. Интересы бывают разные: сиюминутные, краткосрочные, среднесрочные и долгосрочные. И какие из них оказывают решающее влияние на побуждения, определяется именно культурой, менталитетом. Вот послал человеку где-то Бог серьёзную сумму денег. И деньги эти можно:

– пропить, прогулять (будет хоть что вспомнить!);

– сделать покупку для себя и/или семьи (обновами похвастаемся);

– отложить для совершения большой покупки или на чёрный день (куплю машину лучше, чем у соседа!);

– положить в банк или вложить в акции (или драгоценности);

– потратить на образование или здоровье.

Всё это – в интересах человека. А какие именно из этих интересов он понимает как коренные, зависит от культуры. А когда культура меняется и жители, например Индии, перестают покупать золото и начинают покупать акции, тогда меняется и судьба страны.

Вывод этот не является слишком оригинальным. Нечто подобное, хотя менее категорично, утверждал Макс Вебер в работе «Протестантская этика и дух капитализма» (1905). Я, однако, не являюсь поклонником этой книги. Слишком узкий вопрос там рассматривается, к тому же Адольф Гитлер дал этому вопросу совсем иную трактовку, хотя и временно.

Я намеренно не использую термин «постиндустриальное общество», хотя во многих источниках информационное и постиндустриальное общества считаются синонимами. К постиндустриальному обществу «прилипло» множество признаков, не являющихся необходимыми для общества информационного. Это и доминирование сферы услуг над производством, и вывод реального производства в развивающиеся страны, и многое другое. Полезность этих «прилипших» признаков неочевидна, и здесь не место их обсуждать.

Общество потребления и гибель империй

Ещё одно свойство приобретает человек общества потребления: обыденные продукты не вызывают в нём эмоций, ему хочется обязательно заполучить что-нибудь особенное, даже исключительное. А вот с этими особенными продуктами он вступает в эмоциональные отношения. Он любит свой особый продукт, а прочие активно не любит. Вещизм, как говорили коммунисты. Один мой друг, трудоголик, между прочим, как-то бурно доказывал мне, что отечественные автомобили плохи, потому что заднеприводные машины в принципе хорошими не бывают. Впоследствии он купил заднеприводной «Мерседес» и тут же изменил своё мнение о заднем приводе. А ведь речь идёт о человеке, который первую в своей жизни машину получил в награду от советского государства за выдающиеся достижения в труде. Безумие – требовать от людей принципиальности в таких вопросах. Конечно, по-настоящему эксклюзивные вещи могут иметь немногие. Но остальные могут успешно подражать немногим, приобретая вещи модные и престижные. И ради такого приобретения люди способны на немалые жертвы. И пусть у них нет возможности, подобно Евгению Онегину, приобрести «всё, чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный», и три часа в день проводить перед зеркалами, они будут радоваться хоть одной модной вещи. Далее, человек, эмоционально относящийся к хорошим вещам, не может на этом остановиться. У него неизбежно появляется потребность вступить в эмоциональные отношения с правительством. И для социализма это – даже не звоночек, а колокол. Социалистические начальники рождаются в аппаратной борьбе. Они могут отдавать приказы, плести интриги, а вот общаться с людьми – увольте.

И неправ С. Кара-Мурза, утверждая, что социализм взращивает своего могильщика – интеллигенцию. Отношение интеллигенции к Политбюро подобно отношению дворян к царю. Любовь и ненависть здесь сплетены воедино. Но сосуществование вполне возможно. Подобно дворянам, интеллигенция хочет не крушения строя, а хорошего царя. Настоящим могильщиком социализма является человек общества потребления. И действительно, если я стремлюсь иметь всё лучшее, то почему я должен иметь дрянное правительство? Демократические политики красуются перед избирателями, как невесты на выданье. А социалистические могут управлять страной, будучи почти не в состоянии двигаться и говорить.

Кроме того, человек общества потребления хочет потреблять дальше и больше. И почему он должен стыдиться этого, если цель партии (КПСС) – наиболее полное удовлетворение потребностей советских людей? А социальная группа потребления не из одних экономистов состоит (хотя и те ослеплены чужими успехами). Причин благосостояния она осознать не способна. А вот преграду на пути к дальнейшему росту благосостояния – уравнительную политику власти – осознаёт легко. В книге «Революции на экспорт» С.Кара-Мурза отмечает, что всем антисоциалистическим восстаниям предшествовал впечатляющий рост благосостояния. И фиксирует появление «мистического сознания». Ещё бы, им – блага, а они устраивают восстание! Но нет никакой мистики. Рост благосостояния приводит к росту численности социальной группы потребления. А эта группа пронизывает все слои общества. Она – и в правящей партии, и в армии, и в репрессивных органах. Её победа – лишь вопрос времени, поскольку её удерживать в империи можно лишь вооружённой силой (желательно – иностранной). А смириться с уравниловкой эта группа не может. На пути к благосостоянию может стоять начальник, конкуренты, интриги, кризис, обстоятельства, нехватка своих способностей, но боже упаси становиться на этом пути государству. Сметут и никогда жалеть не будут!

Кроме того, действует принцип «смолчал бы, за умного сошёл». Стремление всё регламентировать, неотделимое от социалистической бюрократии, привело к тому, что большинство людей начали считать регламенты дурацкими, а их авторов – дураками. Хозяйство всё усложнялось, возможности эффективно управлять из центра всё уменьшались, а желание только увеличивалось. В середине 60-х косыгинская реформа ликвидировала директорский фонд. Далее бюрократия наступала безостановочно. Между тем управлять из одного центра 60 тысячами предприятий на научной основе невозможно. Если у вас есть всего два варианта развития для каждого, то общее количество вариантов будет не 120 000, а более чем 10^18000. Это чудовищное число не по зубам никаким компьютерам. Пользуясь теорией разрешающих множителей (Новожилов, Канторович), можно выбрать лучший вариант развития на текущий год, но Солнце погаснет раньше, чем будет получен ответ. А выбор вариантов развития на несколько лет – это NP-полная задача, неразрешимая для науки. Для 64 полей и 32 шахматных фигур можно уже получить приемлемый результат, а для 60 000 предприятий – нет. Даже если всего тысяча вариантов на год есть у нас для всех их, то на пятилетку уже квадриллион получается. Никто в СССР, конечно, эти квадриллионы не считал, а шло планирование от достигнутого, чем дальше, тем глупее. Министерства превратились в вертикально-интегрированные монополии. Подобная схема привела на Западе к Великой депрессии, и именно её разрушили Рузвельты (Теодор и Франклин). В каждом министерстве имелся головной институт, которому предписывалось быть самым умным и разрабатывать всё лучше всех. Такую схему уже устанавливал Сталин в середине 30-х лет (головное КБ Поликарпова по истребителям, головное КБ Туполева по бомбардировщикам и т. д.) Но поскольку она показала свою полную неэффективность, сам же Сталин и разрушил её, война ведь была на носу. И оружие войны разрабатывали десятки КБ в острейшей конкуренции. Никаких преференций не имел никто. Танк КВ-1, например, был разработан группой студентов-выпускников ВАММ, которые под руководством всего двух конструкторов писали дипломный проект в КБ Кировского завода. Проект оказался лучшим. Конструктор Морозов, руководивший разработкой Т-34 после смерти Кошкина в сентябре 1940 года, не имел высшего образования. И ничего – утвердили. И именно под его руководством танк Т-34 прошёл всю войну, оставаясь лучшим танком, были созданы Т-44 и Т-54. Сначала дело – формальности потом. Да, был страх, но люди работали не за страх, а за совесть. Поэтому «задание на создание башни Т-34 со 100-мм пушкой ОКБ № 92 и отдел 520-го завода № 183 получили лишь в июне 1944 года. С инициативными работами в данном направлении выступили также КБ заводов № 112 «Красное Сормово», № 9 Ф. Петрова и ОКБ-92 А. Савина» (Михаил Свирин, «Стальной кулак Сталина», с. 251).

Но к 80-м годам всё это исчезло под лавиной бюрократических постановлений. Какие там инициативные работы, все отлично знали, что «инициатива наказуема». И в итоге сверхдержава середины 60-х лет бесславно погибла, хорошо хоть не полностью.

Встаёт вопрос: а как же всё это могло случиться? Как же научное руководство страной? Где вообще была хвалёная социалистическая наука? А давала те ответы, которые ей приказывали давать. Приказывало то самое руководство страной, которое на основании этих ответов осуществляло «научное руководство». Страна не может не погибнуть, если никто в стране не имеет права сказать, что она движется к гибели. А свобода дискуссий, борьба научных школ, эксперименты в обществе, в конце концов, это неотъемлемое свойство хорошей демократии. То есть если мы не хотим, чтобы в России застои бесконечно сменялись революциями и наоборот, то демократия нам всё-таки нужна. Но выше было сказано уже достаточно, чтобы перестать заниматься демагогией и сказать, что России нужна только хорошая демократия, т. е. только такая, которая позволит решать проблемы по мере их появления. А стало быть, настало время определить требования к хорошей демократии.

Какая демократия нужна России?

Твёрдая почва

Действительно, вряд ли можно прийти к чему-то разумному, оперируя такими понятиями XIX века, как «социализм» и «буржуазная демократия». Когда Дэн Сяопин начинал реформы в Китае, китайские учёные сразу насчитали, по крайней мере, пять видов социализма: социализм типа «военного коммунизма», социализм времён НЭПа, сталинский социализм, югославский социализм, социализм 70-х лет XX века в СССР. Может быть, китайские реформы потому и были настолько успешнее российских, что китайцы хорошо представляли, где находятся и к чему собираются прийти. При этом они ещё шведский и французский социализмы не признавали.

Однако же форм демократии можно насчитать гораздо больше, и многие из них не ведут ни к каким успехам. Когда президент США Буш-младший приводил оккупированный Ирак в качестве примера демократии, это было и смешно, и грустно. Садовник может прекрасно ухаживать за цветущим садом и не иметь ни малейшего понятия о том, как разбивать сады на месте болота. Об этом знали его прадеды, но они уже умерли. А к советам садовника на эту тему лучше всего относиться критически. Тем более американский садовник не первую сотню лет учит жить Латинскую Америку, но научить так ничему и не сумел.

Францию называют страной победившего социализма, но никто не сомневается, что там – буржуазная демократия. Социальный бюджет США превосходит военный. Может быть, не стоит цепляться к названиям? Стоит лишь помнить, что современная демократия от демократии XIX века отличается разительно.

Когда-то считалось, что для демократии нужны частная собственность, выборность власти и равенство всех граждан перед законом. Но ещё в XIX веке заметили, что этого мало. Добавили принцип разделения властей и свободную прессу. Успехи все равно были скромны. Уж больно легко демократии сменялись диктатурами. Добавили сильную социальную политику и демонополизацию. Пока помогло, но лишь в развитых западных странах. Помогло также в оккупированных Японии и Южной Корее, но это не показательный пример. Эти страны имели статус прифронтовых, и им было позволено многое, чего прочим и не снилось.

Вот здесь обязательно надо коснуться грешной земли и посмотреть на все теории сквозь призму конкретных проблем России. Слишком дорого было заплачено за двукратный приход теоретиков-доктринёров к власти в XX веке. Самая конкретная проблема – за каждым подъёмом следует застой, который ликвидирует все успехи подъёма. Представим себе, что прошло 40–45 лет и Россия – снова сверхдержава (по самым современным критериям), причём процветающая во всех смыслах. Но при этом она вползает в новый застой, который ещё через 30 лет снова поставит её на грань гибели. Каково должно быть общественное устройство в 2050 году, чтобы этого избежать? Если не ответить на этот вопрос, то бессмысленно бороться за подъём, который ведь, как всегда, потребует жертв.

Итак, ставим задачу. 2050 год. Всё хорошо, но успешное развитие породило новые (пока неизвестные нам) проблемы, и они всё углубляются. Властная команда находится в эйфории от прошлых успехов и ничего менять не собирается. Надо сменить властную команду или хотя бы её состав. Но этого недостаточно. Пришедшая на смену команда должна быть высокопрофессиональной, иметь опыт работы и конкретную программу деятельности. И смена должна произойти легитимно, без революции.

Эк куда повело автора, скажет кто-то. А недалеко повело, на твёрдую почву, на ближайшую точку общерусского консенсуса (согласия). Вряд ли найдётся много русских, кто не хотел бы, чтобы Россия процветала и умела сохранять своё процветание. Может быть, кому-то известна точка консенсуса поближе? Мне – нет.

Держим в уме, что, по крайней мере, одна успешная трансформация была проведена в условиях социализма. В Китае, с приходом к власти Дэн Сяопина. Немного, но забывать не стоит. Но в условиях демократии таких трансформаций было неизмеримо больше. Сталинскую реформу 30-х лет XX века не считаем, как сопряжённую с огромными жертвами.

Итак, какие инструменты у нас есть для решения проблемы? Причём это должны быть настоящие инструменты, не муляжи.

– Политическая демократия.

– Экономическая демократия.

– Успешная национальная политика.

– Эффективная наука.

– Высокая культура.

Политическая демократия. Стоит ли говорить о ней? Позовём ещё 10 человек, и получим 11 мнений. Риск сразу утонуть в демагогии огромен. Если демократия есть в охваченном террором Ираке (по мнению Буша-младшего), то надо ли её желать? За увлечение разными «измами» Россия и так заплатила слишком дорого. Я думаю, не стоит с ними бороться, но каждому «изму» нужно строго указать его место в нашем доме. Кому – в прихожей, кому – на кухне, кому – и в почётном кресле для гостей. Но никакой «изм» – в нашем доме не хозяин.

Пусть расцветают 100 цветов

Попытаемся зайти с другого конца и поговорить о чём-то, в чём мы все сходимся.

Если в обществе возникли сложные, ранее неизвестные проблемы, то понять путь их решения – совсем непросто. Простые лозунги «всё отнять и поделить», «всем управлять из одного центра», «навести порядок», «Deutschland uber Alles» слишком дорого обошлись нам, и не только нам. Должна существовать даже не группа людей, а целая научная школа, которая путь найдёт и опишет. Поможет ли нам Запад? В отличие от наших либералов, я убеждён, что нет. Они любят говорить об универсальности принципов, разработанных западной наукой. При этом в качестве примеров приводят лишь те страны, где был достигнут успех. О прочих – забывают. А ведь этих прочих – намного больше. Опыт почти всех стран Латинской и Центральной Америки, Азии и Африки говорит, что пользоваться западной наукой могут только западные страны. Контрпримеры считаются по пальцам одной руки. Да и они-то в основном – липовые. Я прожил в Южной Корее более полугода, но товаров некорейского производства обнаружить не сумел. Ни тебе сниккерсов, ни Тайда, ни Форда. Всё – корейское. И всё – гораздо дороже, чем за границей. Покупайте корейский фотоаппарат в России, в Корее вы за такой же переплатите вдвое. И никакой загадки, на всё привозное – огромные ввозные пошлины. Южная Корея имеет право их устанавливать на товары других стран, а они на её товары – нет. Так США решили после корейской войны. Но, боюсь я, России таких прав предоставлено не будет, и в список контрпримеров она не попадёт. И стоит ли удивляться? Наука тоже кушать хочет и идёт туда, где деньги. Гениальное исследование экономики Занзибара может принести его автору пару сотен долларов, а весьма скромное исследование экономики США может принести пару сотен тысяч долларов. И это нежелание работать за бесплатно извечно прикрывается лозунгом «А вы делайте всё, как мы».

Итак, нам всё-таки нужна отечественная научная школа. Да не в области ракетостроения (она и так есть), а в области общественных наук. Да только много ли шансов, что она найдёт нужный путь? Если она будет одна, то совсем немного. Вот в 30-е годы была одна школа (головное КБ Поликарпова) по истребителям и одна (головное КБ Туполева) по бомбардировщикам. В 1937 году фашисты поставили на Ме-109Д в два с лишним раза более мощный мотор, и получился Ме-109Е. И этот самый Ме-109Е наголову превосходил все остальные истребители мира. А большая война была у порога. Можно было ждать результатов головных КБ, можно было другие КБ назначить головными. Но всё это были опасные ставки в рискованной игре. Устав от пустых обещаний и реальных аварий, Сталин мобилизовал десятки конструкторских бюро на разработку новых самолётов. Из них были отобраны лучшие, причём разработки совсем не тех КБ, которые считались наимудрейшими всего за два года до этого. Другой пример из того же времени. Могли ли мы ожидать, что конструкторы разработают нам перед войной танк Т-34? Оказывается – могли. И в книге «Броневой щит Сталина» (М. Свирин) это хорошо показано. Десятки конструкций проверялись и испытывались, и лучшая из них оказалась более чем конкурентоспособной. И неудивительно, наукой заниматься – не пирожки печь, в том смысле, что нет никакой предсказуемости. Но если надо найти руду, то опасно снаряжать огромную геолого-разведочную партию. В том месте, где она пройдёт, руды может просто не оказаться. А вот если запустить десяток небольших партий – шансы резко возрастают. Брежнев этого уже не понимал, но Сталин в конце 30-х ещё понимал. Не забудем и мы.

Решали и другие сложные проблемы. Франклин Рузвельт в 30-е годы ХХ века свой «Новый курс» не на кухне придумал. Очень много экономических школ существовало в США. Много было предложений, как выбираться из Великой депрессии. Кейнс со своей теорией (Джон Мейнард Кейнс, «Общая теория занятости, процента и денег», 1936) подоспел очень вовремя. Было из чего выбрать. И выбор Рузвельта проходил ежедневно жестокую проверку реальностью. Предшественники у него были. Его дядя, Теодор Рузвельт, ещё в 1911 году расчленил Стандард Ойл на много более мелких компаний. Принудительное расчленение вертикально интегрированных монополий в стране классического либерализма – очень непростое, рискованное дело. А Франклина Рузвельта вообще называли коммунистом за его вмешательство в экономику. Да и «сухой закон» он отменил. Коммунизма, однако, не настало, а кризис закончился.

В послевоенной Европе жить было очень неуютно. Много было возможных путей впереди. Страны в Европе очень разные. И чего в них только не предлагали и не пробовали. Но вот в 1951 году Франция, Германия, Италия и страны Бенилюкса (Бельгия, Нидерланды, Люксембург) объединились в «Европейский Союз Угля и Стали». До создания ЕЭС (Европейского Экономического Сообщества) было ещё 6 лет. Кто бы теперь вспоминал об этом, если бы союз не начал приносить плоды? Объединение в союз сразу обострило конкуренцию (как и демонополизация Рузвельтов), и от этого, пусть не сразу, начали выигрывать все слои общества. Начали, заметьте, скромненько, только с угля и стали, и только когда стало получаться, распространили постепенно принципы беспошлинной торговли на все товары.

Дэн Сяопин в Китае получил в наследство от Мао страну со слабой экономикой. Для начала он выдвинул лозунг, однажды использованный уже Мао Цзе Дуном: «Пусть расцветают 100 цветов, пусть соперничают 100 школ». А уж из этих «ста» он выбрал лучшие, тем более что было, из чего выбирать.

Итак, надо иметь много научных школ. Но откуда они возьмутся? А откуда у Сталина взялись все эти десятки КБ? Оказывается, они существовали заранее. Сталин не колхозников бросил на авиацию. Вся авиация, а не только военная, рассматривалась как приоритетная отрасль. И десятки КБ проектировали спортивные, учебные, транспортные и т. д. самолёты. В трудный момент им всем дали заказ на военные самолёты. Про танки и говорить нечего, при каждом танковом/тракторном заводе существовало КБ. И работники всех этих авиа и танковых КБ были не самыми бедными в стране. Над их премиями не смеялись куры. А уж если разработанная ими техника принималась к производству (на вооружение), то они получали вознаграждение, достойное по любым меркам.

В области общественных наук ничего подобного не было и нет. 74 года подряд главным теоретиком в стране был глава РСДРП(б), ВКП(б), КПСС. Остальные должны были лишь дополнять и обосновывать его великие открытия. Если они делали это неудачно, их отправляли в лагеря. Удивительно, но даже в этих условиях родились звёзды первой величины – Новожилов, Канторович, Заславская и т. д. Неудивительно, что результаты их труда власть предержащими использованы не были. Ни при коммунистах, ни после. Замена марксистского монополизма на монополизм либеральный ничего науке не дала. Хрен редьки не слаще. Положение науки сейчас сложное не только в России, но и во всём мире. 50 лет назад из стран третьего мира импортировались уборщики и чернорабочие, сейчас – учёные. Вся система стимулирования пришла в негодность. Нобелевская премия лицам моложе 70 лет фактически не выдаётся (2–3 исключения только подтверждают правило). Появились и случаи отказа от научных премий. Остаётся только надеяться, что к 2050 году всё это как-то будет преодолено. Но и тогда нам нечего ждать, если у нас будет только одна научная школа, обслуживающая интересы крупного капитала, причём не российского. Пусть будет и вторая, обслуживающая интересы бюрократии, – это очень мало. Нам надо хотя бы 15–20. Где деньги? А проблема не в деньгах. 20 групп по 15 человек в каждой потребуют меньше денег, чем один институт с 500 сотрудниками. В век Интернета учёным, не нуждающимся в дорогом оборудовании, вообще нет смысла сбиваться в институты. Необходимо, чтобы в обществе существовало хотя бы 20 общественных групп, достаточно независимых и сильных, чтобы оплачивать социальные науки. Да надо ещё иметь хотя бы десяток научных журналов, чтобы о трудах учёных мог кто-то узнать.

В этом месте любой здравомыслящий человек воскликнет: «Вот ещё один мечтатель нашёлся! Да не будет ничего этого». И трудно возразить. Чтобы стремиться исследовать законы общества, надо сначала иметь уважение к закону. Если его нет, то правительство выберет самый правильный путь, а страна тут же пойдёт по другому пути. Вот закон о монетизации льгот. Когда российская Дума его принимала, никто и не думал возражать. Потому что его, как обычно, никто не собирался выполнять. И лишь когда он вступил в силу, когда стало ясно, что выполнять всё-таки придётся, возмущённые толпы людей вышли на дороги. В этом виноват русский менталитет? Да, он самый. Тут обычно слышны крики: «Что за страна! Что за народ!» Ну, если страна и народ не нравятся, то езжайте себе с богом, господа. Границы открыты. А нам придётся разбираться с тем, что есть. Это непросто.

Неисполнение законов (легальность)

Социально-политические науки в мире находятся по уровню развития где-то на уровне средневековой медицины. Помните, может быть, тогда все болезни объяснялись борьбой между разными органами человека и каких-то жидкостей в нём. Вот и социальные науки до недавнего времени о массовом неисполнении законов ничего не знали. Но вот появились труды перуанского экономиста Эрнандо де Сото («Иной путь», http://www.libertarium.ru/libertarium/way; «Загадка капитала»). Они не о России, но всё же лучше, чем ничего (там есть в конце 7-й главы кое-что о России, но это место лучше пропустить). Де Сото заметил, что целый ряд стран в конце ХХ века честно исполняли рекомендации экономистов, социологов и политологов ведущих стран и исполнением этих рекомендаций не добились ничего. Де Сото предположил, что ведущие специалисты в развитых странах сами не знают, как их страны решали важные проблемы, потому что эти проблемы решались давно, другими поколениями. По-моему, он даже доказал это.

По мнению де Сото, любая отстающая страна выглядит примерно так: есть три-четыре процветающих центра, которые как будто накрыты колпаками. Он назвал это «колпаки Броделя». В этих процветающих зонах есть легальность, есть компании, которые действуют, соблюдая формальные нормы, но их не очень много. Под этими колпаками и крутятся основные доходы. Остальная страна – это абсолютная зона неформальных правил. При этом неформальные правила отличаются от одного сообщества к другому. И поскольку эти неформальные правила находятся в конфликте с законом, принятым в стране, поддерживаются они не государством, а мафиозными структурами. В итоге в стране есть много общественных групп, которые живут по разным законам.

Что тут скажешь? Во-первых, это явно не о России. «Колпаки Броделя» у нас не обнаруживаются. Иное дело – перуанская столица Лима. Из 331 рынка в городе 274 (83 %) были построены нелегалами. Без преувеличения можно сказать, что именно благодаря им, нелегалам, жители Лимы могут свободно перемещаться по городу, ибо им же принадлежит 95 % общественного транспорта. Половина населения Лимы живёт в домах, возведённых теневиками. Можно ещё долго приводить цитаты из увлекательной книги «Иной путь». Все они блестяще иллюстрируют, что законы, по которым развиваются страны Запада, к развивающимся странам неприменимы. Законы жизни развивающихся стран уникальны. Причём то, что является массовым явлением в Перу, может вообще не наблюдаться в России или в Китае.

Но сама проблема массового невыполнения законов наконец поднята, хотя и упрощённо. Ведь предполагается, что под «колпаком Броделя» всё происходит по закону. А это, может быть, совсем не так. Поднята также и проблема заинтересованности легальных групп общества в сохранении плохих законов.

В России территориальным образованием, вышедшим из-под «колпака Броделя» была Чечня в 1990-х годах. Сейчас таких образований нет вообще. В Москве законы нарушают ничуть не меньше, чем в Мухозасранске. Мы можем трактовать «колпаки Броделя» не территориально, а как отрасли или зоны общественной жизни, где соблюдаются законы. И всё равно почти вся Россия – под колпаком. А не под колпаком – совершенно разные социальные группы. Во-первых, откровенный криминал, который и не собирается легализовываться. Во-вторых, те, кто зарабатывает на жизнь частным извозом, нелегальным репетиторством и т. д. Согласитесь, очень настораживает, когда столь разные группы попадают в одно множество. На деле это говорит о том, что понятие «колпак Броделя» для Перу полезно, а для России – нет. Да и большевизмом отдаёт. Опять всё общество делится на два класса, из которых один под колпаком, а другой – нет. Введём лучше такое понятие, как степень легализации субъектов общественной деятельности. Субъект – это всякий, кто имеет свободную волю. Это и отдельный человек, и фирма, и государственный аппарат или ГУП (государственное унитарное предприятие), и Дума, и суд. Если субъект всё делает по закону, то он 100 % легализован. Если всё не по закону – он 0 % легализован. Причём всё – это действительно всё, а не только деятельность на рабочем месте. Получил зарплату в конверте, нанял репетитора, купил пиратскую копию, не заплатил в транспорте – и вот ты уже легализован на 90 %, а не на 100 %. При этом мораль читать мы не собираемся и поэтому оправданий не принимаем.

Так вот, найти в России 100 % легализованных субъектов не удаётся. И бизнес, и граждане, и чиновники, и правоохранительные органы – все нарушают законы. Отдельные законопослушные люди встречаются, но может быть, я не все законы знаю? И в России эта проблема существует и оказывает огромное влияние на развитие и жизнь страны. В США эта проблема стояла довольно остро в XIX веке, особенно на Диком Западе. После принятия «сухого закона» в 1921 году вся экономика США начала медленно криминализироваться и лишь с отменой закона так же медленно вернулась на место. В послевоенной Европе с выполнением законов были большие проблемы, лишь постепенно всё утряслось. Сыграл ли какую-то роль менталитет? Сыграл, и ещё какую.

Например, в Великобритании судьи назначались королевой и были совершенно независимы от местной знати. Независимость суда вызывает у подданных уважение к закону. Но и короли уважали закон в свою очередь. Действующие законы выполняли, устаревшие и негодные отменяли. Доктрина «отмены устаревшего закона» появилась в Великобритании ещё в XIX веке. Впрочем, аброгация (лат. abrogatio), т. е. отмена устаревшего закона либо в силу его бесполезности, либо если он противоречит духу и нравам времени, была известна ещё в римском праве.

Фридрих II (Великий), король Пруссии, в 1745 году начал строить в Потсдаме дворец Сан-Суси. Впоследствии, чтобы расширить парк, он решил выкупить соседний участок, принадлежащий какому-то мельнику. А тот мельницу предков продавать не пожелал. Дело долго рассматривалось в суде, и в итоге суд выиграл мельник. И Фридрих Великий смирился.

А как на это смотрят в современном мире? В 1992 году Верховный суд штата Западная Вирджиния по соответствующему делу Комиссии по правовой этике против Принтза (англ. Committee on Legal Ethics v. Printz) постановил, что нормы уголовного законодательства могут быть отменены согласно доктрине отмены устаревшего закона в случаях, если:

 закон «запрещает то, что и так запрещено»;

 на протяжении длительного периода времени были явные, общеизвестные и распространённые нарушения данного закона;

 имеет место быть заметная тенденция неприменения данного закона.

То есть закон надо отменять, если он бесполезен либо если его никто не выполняет.

И действительно, если все невыполнимые законы отменять, то не войдёт ли законопослушность в кровь через несколько поколений? И тогда уже общество будет тратить огромные силы, чтобы не допустить принятия глупых законов. А чтобы понять, глуп ли закон, надо оценить его последствия. А для этого надо знать общество и законы его развития. А чтобы их знать, и потребуется множество научных школ, которые в честной конкурентной борьбе придут к истине или приблизятся к ней.

Вот всё и становится более-менее на места, но где дорога к этому? И не надо обманывать себя, мы уже были законопослушны в большинстве своём. Сталин огнём и мечом «выровнял поляну». В те же 60-е годы большинство нашего общества во всех смыслах было почти 100 %-ным легальным. В 1965 году либермано-косыгинская реформа ликвидирует директорский фонд. А с помощью этого фонда директора могли легально реагировать на непредвиденные ситуации. Но ведь ситуации-то продолжали возникать. И вот директорский корпус начинает находить другие пути решения вопросов. Но ведь если директора не законопослушны, то и основная часть активного населения не может быть законопослушной.

Вот в начале 1970-х лет в армии отменяют наряды на работу. Система наказания рушится, а система поощрения не создаётся. Сержанты лишаются всякой власти. Но ведь дисциплину все равно надо как-то поддерживать. И появляются другие, уже нелегальные методы, одним из которых является дедовщина.

И так шаг за шагом. Сверху идут законы и постановления, всё более невыполнимые. Снизу идёт ворох бумаг, рапортов о выполнении, всё менее соответствующих истине. Степень легализации непрерывно уменьшается.

Цивилизованность

Однако и тут нас поджидает ловушка. Возьмём такого знаменитого персонажа, как Остап Бендер. Читаем ли мы про него, смотрим ли фильмы, но он у нас вызывает симпатию, а не отторжение. А ведь он на 0 % легализован. А вот Чикатилло (серийный убийца, если кто не помнит) легализован процентов этак на 95. Он отличный работник, примерный семьянин, член КПСС. Убийствами он занимается лишь иногда, в свободное от работы время. Серийный убийца почти легален (и именно поэтому его так сложно найти). Видимо, легальность – это ещё далеко не всё. Придётся ввести ещё понятие степени цивилизованности действий. Нецивилизованное действие разрушает общество, цивилизованное действие, даже если оно незаконно, общество не разрушает. Де Сото правильно обращает наше внимание на то, что действия перуанских нелегалов цивилизованны. Они строят рынки, торгуют, перевозят население, строят дома, т. е. создают нормальную, цивилизованную рыночную экономику, достойную и XX, и XXI века. В то же время действия создателей перуанских законов и правил гораздо менее цивилизованны. Де Сото определяет их действия, как «меркантилизм», т. е. создание таких законов и правил, которые обеспечивают привилегии меньшинству общества. В средневековой Европе меркантилизм процветал. Таким образом, легальное действие может быть нецивилизованным, а нелегальное – цивилизованным. Например, раскулачивание в СССР – действие легальное, но нецивилизованное, поскольку представляет собой разновидность грабежа. Чтобы не заблудиться в лесу разных мнений, попытаемся снова стать на твёрдую почву хоть на миг. Для этого обратимся к Библии, к 10 заповедям, которые как раз и заклинают людей не совершать нецивилизованных действий. «Не убий, не укради!» называют нам самые нецивилизованные действия.

Отталкиваясь от этого, разделим различные действия по степени нецивилизованности:

A. Убийства (война), разбойные нападения.

B. Грабёж, изнасилования, причинение физического ущерба.

C. Воровство, мошенничество, обложение данью (рэкет), лишение свободы.

D. Клевета, дезинформация, спекуляция.

E. Неправый суд, принятие законов и правил «под себя».

F. Организация массовых беспорядков.

G. Неуплата налогов, бесплатное пользование платными услугами.

Список этот можно оспаривать, но он вполне сформировался уже в Древнем Риме. Назовём его «первым списком». На каком-то этапе развития цивилизации почти все действия из этого списка были легальными, с той поправкой разве, что убивать и грабить надо было идти в соседнее племя. Теперь вспомним, что мы ведём речь о степени цивилизованности субъектов общественной деятельности, т. е. не только отдельных людей, но и фирм, организаций, судов, госучреждений, законодательных учреждений. В развитом цивилизованном обществе подавляющее большинство субъектов ведут себя цивилизованно. При этом они активны, т. е. не только сами ведут себя цивилизованно, но и отказываются иметь дело с нецивилизованными субъектами, но и сотрудничают с правоохранительными органами с тем, чтобы нецивилизованную деятельность прекратить. К удивлению россиян, в западных странах принято «стучать». Один мой друг как-то ехал с женой по США. Ехал сквозь огромную пробку. Крайний левый ряд был совершенно свободен, поскольку ездить по нему имели право только те, у кого в машине больше одного человека. Ехал он так по этому левому ряду (с женой их ведь было двое) и вдруг увидел, как кто-то не выдержал и, будучи один в машине, всё-таки выехал в левый ряд. Сигнал полицейской сирены раздался через минуту. С учётом времени на прибытие полиции получается, что кто-то из пробки (и, наверное, не один) позвонил в полицию немедленно, как увидел нарушение правил. В развитых странах формируется культурное сообщество, включающее в себя государство, которое берёт на себя добровольное обязательство добиваться успеха только цивилизованными действиями. Ну а как быть со странами менее развитыми? Сделаем дерзкое предположение, что большевики и ультралибералы до этого места не дочитали. А поэтому мы можем сделать теперь уже естественное предположение (вослед Гегелю), что всякое общество ведёт себя разумно. То есть случается, что каким-то обществом на время овладевает бредовая идея, но это – исключение, за которое потом приходится тяжело расплачиваться.

Разумное общество стремится в первую очередь удовлетворять потребности тех, из кого это общество состоит. И не только стремится, но и удовлетворяет. А чем же определяются потребности разумных людей разумного общества? А тем самым «первым списком», и в первую очередь первыми его строками ABC (далее – проблема «ABC» для краткости). Чтобы во всём обществе выполнялись библейские заповеди «не убий, не укради», надо решить проблему «ABC». Человек, плюющий на стол, не умеющий переходить улицу и не смывающий за собой в туалете, с точки зрения потребностей общества неизмеримо лучше убийцы и вора. Существует теория иерархии потребностей Маслоу, которая говорит, что потребности, которые находятся ниже на иерархической лестнице, начинают всерьёз проявляться только тогда, когда удовлетворены все потребности, находящиеся выше. Кто-то с этим, может быть, не вполне согласен. Но подумайте сами, если потребность в сохранении жизни («A» из первого списка) совсем не удовлетворена, то обладатель потребности превращается в труп, и больше никаких потребностей у него уже не возникнет. Если общество не защищает своих членов от пункта «B» из первого списка, то любой может лишиться здоровья и средств к существованию. Дальше он уже будет хотеть сохранить жизнь, а не придумывать, чем бы поразвлечься. Аналогично – для пункта «C»: невозможно нормально жить и работать, если ты в любой момент можешь потерять всё нажитое, да пусть только и значительную часть. При этом человек будет молиться перед смертью, но ничего это не доказывает. Молиться-то он будет о жизни и спасении.

Таким образом, разумное общество в первую очередь решает проблему «ABC». И создаёт государство, способное решить эту проблему вместе с обществом. А уж окажется ли это деспотией или демократией, дело третье. Вот Древний Рим 500 лет был республикой. Но когда стали один за другим возникать Марии, Суллы, Помпеи, Цезари и Антонии, решавшие свои проблемы через гражданские войны, Рим стал империей и следующие 500 лет ею и оставался. Республиканское государство вместе с такими людьми, как Марий, Сулла, Помпей, Цезарь и Антоний (элита того времени) проблему «А» решить не могло. Пришлось государство менять.

США, ныне пытающиеся устанавливать демократию во всём мире, за два века не смогли решить проблем Латинской Америки, которая является их зоной исторической ответственности (доктрина Монро). Раз за разом установившаяся уже было демократия приводила к гражданской войне или жуткому разгулу коррупции, и всё опять сменялось диктатурой. А если бы монархии не вышли из моды, сменялось бы монархией. Если государство не может решить проблему «ABC» вместе с обществом, то общество отстраняется от управления, и государство решает проблему самостоятельно. Последнее несовместимо с демократией, но «глупое» общество добровольно идёт на это.

Интересен пример Ливана 2006 года. Под давлением мировой демократической общественности из страны были выведены недемократичные сирийские войска. А ведь именно они играли там роль стабилизатора, закрывая проблему «ABC». И сразу в стране началась кровавая вакханалия, которая демократию может напоминать только маньякам.

Не кажется ли вам, что в современной России легко установить полноценную демократию? Подождите. Вот живёт нормальное, конкурентоспособное предприятие. Оборудование обновляется. Прибыль есть. Работники получают приличную зарплату. Владелец благоденствует, поди. Но вот приходят к нему странные люди и говорят: «Вы процветаете, а ведь вас никто не охраняет. Мы вас будем охранять, но вы нам ежемесячно будете платить X долларов (больше прибыли). Вы, конечно, можете отказаться. Но учтите, мы знаем, в каких магазинах бывает ваша жена. Ваш сын ходит в школу №… ваша дочь посещает детский садик №… Нам будет очень жаль, если с ними что-то случится». Вы бы отказались? Ну да, всё это было в 90-х годах. Теперь все имеют огромную охрану. Но есть другой вариант. К владельцу приходят судебные приставы и объявляют, что по решению суда, состоявшегося на другом конце России, он управлять предприятием уже не может. Назначен кризисный управляющий, который будет теперь всем распоряжаться. Через месяц прибыль исчезает. Через два образуются долги. Через три обанкротившееся предприятие идёт с молотка за смешную сумму. Здесь не место разбирать технологию рейдерства. Замечу лишь, что предприятие, доставшееся за копейки, легко продать под снос, чтобы на его месте построили торгово-развлекательный комплекс. Работников, конечно, уволить. Поскольку работники не хотят идти на улицу, они занимают предприятие, борются против законного решения суда, кричат: «Воры! Грабят среди бела дня!», пишут открытые письма президенту (они есть в прессе, почитайте). И ведь правда – грабёж. Где президент? И вот здесь стоп, господа. Строй, при котором такие вопросы решает не суд, а президент, называется диктатурой.

И получается, к неудовольствию любителей вульгарного материализма, неважно, молятся они на Маркса или Адама Смита, что экономика и политика определяются менталитетом и культурой населения, а не наоборот. Конечно, экономика и политика определяют побуждения людей, но побуждения сиюминутны (кратковременны), а менталитет и культура складываются веками.

Так какие же типы общественного устройства выработало человечество за свою историю и как они решают проблему «ABC»? При этом анархию или войну всех против всех мы общественным устройством считать не будем, поскольку эта ситуация неустойчива. Большая часть воюющих истребляет друг друга, а оставшиеся прекращают войну.

Если прекращает войну лидер сильнейшей группировки, то устанавливается диктатура или деспотия. Вариантов её много. Диктатор может называться и деспотом, и князем, и царём, и вождём. Важно, что воевать друг с другом он никому не даёт. По мере развития общества возможности диктатуры растут, проблема «ABC» решается. Подрастают поколения, которые с младенчества знают, что воевать, убивать, грабить и воровать – себе дороже. Но увы, уверившись в своей силе, главным убийцей, грабителем и вором начинает выступать само диктаторское государство. Оно охотно начинает завоевательные войны, обкладывает граждан непосильными налогами, идёт на казни, конфискации и т. д. Обычно в этих ситуациях общество стремится убить тирана и заменить его человеком вменяемым. Хорошим способом является восстание гвардии, например. Оно широко практиковалось как в Риме I века, так и в России XVIII века нашей эры.

Менее опасным для общества является монархия. При ней права элиты если не прописаны, то признаны монархом. Просто так он уже не сможет казнить никого из элиты, а имущество забрать себе. Приходится суды собирать, всей остальной элите доказывать, что этот был изменником. Ведь не Николай I судил декабристов, а Верховный Уголовный Суд во главе со знаменитым либералом Сперанским. Хлопотное дело. Быстро теряет популярность среди монархов, применяется лишь в самых крайних случаях. При этом проблема «AB» решается успешно. Но вот с проблемой «C» возникают затруднения. Казна-то – целиком в руках монарха. Велик соблазн прогулять её. Да и чиновники воруют. Но в целом именно монархия, особенно конституционная, наилучшим образом решает проблему «ABC». Рушатся монархии из-за других проблем. Нелишне отметить, что монархии, как и деспотии, с удовольствием ведут завоевательные войны.

Республика. Впервые появилась в Древней Греции. Для решения проблемы «ABC» – не самый лучший строй. Позволяет легализоваться любому убийце, любому вору, лишь бы имел деньги на организацию выборов. Первоначально республика прочно устанавливается лишь в торговых обществах (Афины, Венеция, Нидерланды, Новгород, Ганзейские города), элита которых с младых ногтей привыкла действовать ненасильственными методами. В Риме конец республике кладёт появление «народных» полководцев, по много лет сражающихся вместе со своими легионами вдали от Рима. В целом республика подвержена системной неустойчивости. В средневековой Италии молодые республики, где большинство элиты влияло на власть, называли «коммунами». Далее они плавно преобразовывались в «олигархии», где на власть влияло лишь меньшинство. А следующим этапом развития были либо «сеньории» либо «деспотии». И весь этот цикл многократно воспроизводился в самых разных местах. Республики также не прочь вести завоевательные войны. Древние Афины не только оборонялись от натиска персидской деспотии, но и регулярно вели войны, пытаясь завоевать Средиземноморье. Рим завоевал всё Средиземноморье, ещё оставаясь республикой. В XIX–XX веках республиканские правительства Европы завоевали полмира, создав колоссальную колониальную систему.

Демократия. Сформировалась в XX веке в том или ином виде в большинстве развитых стран. При помощи многих сдержек, таких как разделение властей на исполнительную, законодательную и судебную, появление четвёртой власти – свободной прессы, антимонопольное законодательство и т. д., демократия устраняет ту системную неустойчивость, которую имела республика. При этом внешне демократические системы совсем не похожи. Где-то правят президенты, где-то премьер-министры. А во Франции появление террористической организации ОАС, и не только оно, привело к переходу к президентской республике от парламентской. Примечательно, что создание реальной демократии повсеместно совпало с переходом к обществу потребления. Демократия достаточно эффективно решает проблему «ABC». Высокий уровень преступности в США не является угрозой общественной стабильности. Подавляющее большинство преступников – маргиналы. Суммарная мощность их и влияние очень малы. Денежные потоки, которые они контролируют, – капля в море экономики. Основные игроки американской экономики действуют исключительно цивилизованно, и если кто-то пытается применить старинные методы из разряда «ABC» («Энрон», например), с ним разбираются по всей строгости закона. В большинстве европейских стран существуют мощные социальные системы, позволяющие адаптировать к цивилизации большинство маргиналов. Но и этого недостаточно. Правящие элиты демократии (меняются они или нет) должны обладать достаточной культурой, чтобы понять, что определённые уступки какому-то меньшинству – лучше, чем бесконечная война с этим меньшинством. Тогда любое сколько-нибудь цивилизованное меньшинство получает возможность влиять на свою судьбу цивилизованно. Современное общество состоит из меньшинств, и когда суммарная численность цивилизованных меньшинств устремляется к 100 % населения, общественное развитие стабилизируется. Появляется возможность не бороться с социальными катастрофами, а предотвращать их.

Примечательно, что устойчивая республика или демократия – это культурный феномен. Торговые города, элита которых имеет менталитет, позволяющий ей действовать в отношении оппозиции только ненасильственными методами, устанавливали и веками сохраняли республики, имея лишь самые слабые механизмы защиты республики от возможных деспотов. Великобритания повернула по-настоящему к демократии ведь не при Кромвеле, а уже после реставрации, когда появилась магическая формула «оппозиция её величества». То есть оппозиция так же священна и неприкосновенна, как и любая собственность её величества. Если элита обладает нужным менталитетом, то она может осуществлять республиканское правление абсолютно независимо от степени развития производительных сил (по крайней мере, в период с ранней античности до наших дней). Сознание опять определяет бытие.

Ну а то, что Венеция и Голландия пали под натиском Наполеона, а Новгород – Москвы, не повод для осуждения республик. Кто не пал-то перед ними в своё время, в эпоху империй?

Конкурентоспособность

Конкурентоспособность, понимаемая, как способность к выживанию и эффективному ведению дел, тесно связана с цивилизованностью. Субъект, не знающий, как себя вести в обществе, будет невольно нарушать его законы. При этом он, как правило, становится лёгкой добычей хищников, которые свои методы оттачивают очень быстро. Причиной, приводящей к потере конкурентоспособности большинством субъектов, является резкое изменение внешних правил и условий. Такой причиной может быть революция. Вот объявили в 1992 году капитализм в России, а жить-то по законам капитализма не умел никто. Второй важной причиной является изменение условий взаимодействия с внешними рынками. Вдруг внезапно из-за границы начинают поступать товары лучшего качества, чем ты можешь сделать, да ещё и более дешёвые. Нужны новые технологии и деньги на модернизацию производства. А где их взять, когда ты неконкурентоспособен? Целые регионы могут на десятилетия (если не навсегда) погружаться в пучину депрессии. А немногие конкурентоспособные отрасли только усугубляют дело, вытягивая из остальных лучших людей и перекраивая под себя законы.

Другой пример – катастрофическое падение цен на нефть, газ, сырье в 1998 году. Оно обрушило криминально-олигархические банки, чью роль в выборе пути развития России трудно переоценить. Оно нанесло тяжёлый удар добывающей промышленности, сильно сократив её способность диктовать условия остальной России. Оно обрушило курс рубля к доллару в 4 раза за месяц, притом что цены практически остались неизменны. Тем самым конкурентоспособность всех отраслей промышленности, кроме добывающей, повысилась в 4 раза. И вот от этой точки начался бум 1999–2008 годов. Поскольку добывающая промышленность лишилась политической власти, то сверхприбыли из неё начали изымать. А предпринятая в 2003 году Михаилом Ходорковским попытка вернуть власть закончилась лишь его тюремным заключением и гибелью ЮКОСа.

А у нас-то как дела?

Однако, а как в России обстоят дела с легализацией, цивилизованностью и проблемой «ABC»? Скажем прямо, пока не очень. Но и ничего сверхъестественного тоже не происходит. Для начала, поскольку мы не из США и не из Западной Европы, вернёмся к Перу и де Сото. Времена, когда всё решалось не по закону, а по понятиям, в истории России были. Российская империя была наследницей великой империи монголов, наверное, самой большой из когда-либо существовавших империй. Способ управления бескрайними территориями, патернализм, тоже был унаследован от монголов. И задачу удержания территорий способ этот позволял решать отлично. Однако по мере того, как границы наблюдаемого мира расширялись, как совершенствовались наука и техника, менялась и парадигма мышления европейцев. Им больше уже не казались убедительными утверждения Экклезиаста «что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться». Европейская цивилизация с двух сторон вышла к Тихому океану. Великий некогда Рим оказался маленьким. И понимала уже европейская элита, что против картечи и мушкетов у римских легионов не было бы шансов выстоять. Пока Испания, Португалия и Россия неудержимо распространялись вширь, в Центральной Европе занимались теоретическим основанием того, что в эпоху Просвещения стало «прогрессивным гуманизмом». Теории «регулярного государства» («полицейского» в другом переводе) и камералистики, созданные в XVII веке, базировались на утверждении, что прогресс не только возможен, но и едва ли небезграничен. А государство этот прогресс должно организовывать и направлять. И подобно тому, как наука описывает мир на своём языке, государство должно описывать общество на языке законов. А общество не сопротивлялось, поскольку в законах видело защиту от произвола власть имущих. Камералистику уже в XVII веке преподавали в университетах, и правящая элита многих стран внедряла её в жизнь.

Так вот, задачу организации прогресса патерналистский способ управления решить не мог. Он целиком базировался на делегировании полномочий и уважении к местным традициям. Даже церковная реформа Никона нанесла тяжёлый удар по этому способу, показала его низкую эффективность для проведения реформ из центра. Пётр Великий решительно начал внедрять новые способы управления, прошедшие уже испытание в Европе. Хоть и правил он в основном указами, но к концу его жизни увидели свет и Табель о рангах, и Генеральный регламент. Далее эта работа была подхвачена Екатериной Великой и её последователями. Конечно, принимаемые законы хорошо исполнялись лишь в пространстве от Невы до Фонтанки (впоследствии – в пределах Садового кольца). И патернализм существует и по сей день. Да, сплошь и рядом законы выполняются чисто формально, но они выполняются. Двигаясь 300 лет по пути легализации всей общественной деятельности, Россия оказалась в конце этого пути. А Перу ещё находится в начале. В 90-х годах XX века в России случился, правда, большой откат назад. Но ведь и сколько-нибудь разумных законов не было. Сейчас идёт опять движение в направлении легализации. И будет идти, пока движение общества сопровождается совершенствованием законов. Сложно давать оценки, но даже приблизительная оценка гораздо лучше, чем никакая. Так вот, степень легализации экономики в Германии – 99 %, в России – 85 %, в Перу – 15 %. В чём это выражается конкретно? Вот, например, в России в 2006 году внедрили систему учёта алкогольной продукции ЕГАИС. К моменту внедрения системы техническая её база не была в рабочем состоянии. Ни по надёжности, ни по функциональности система не удовлетворяла минимальным требованиям. Рынок продажи вина парализовало полностью, рынок водки дышал едва-едва. Производители и продавцы понесли большие убытки, покупатели испытали большие неудобства. Произошёл всплеск отравлений «палёным» алкоголем. Как обычно, никто не понёс ответственности, а рынок постепенно нормализовался, после того как система учёта задышала. Что было бы, если бы эту систему внедрили в сегодняшнем Перу или в России в 1993 году? А ничего, рынок бы этого почти не заметил. Несколько крупных магазинов на центральных улицах столицы, может быть, и прекратили бы торговлю алкоголем, но остальные торговые точки торговали бы как ни в чём не бывало. А что, если такую бы систему попытались внедрить в сегодняшней Германии? С вероятностью 90 % систему бы остановили ещё до внедрения, как только производители довели бы до средств массовой информации, что правительство решило не контролировать экономику, а ставить над ней смелые эксперименты. Через неделю после внедрения систему отменили бы, и несколько крупных фигур в правительстве и парламенте лишились бы своих постов. Никому не хочется проигрывать выборы из-за нескольких авантюристов. А систему внедрили бы (хотя кому она там нужна?) потом, после доведения до рабочего состояния.

В стране с нелегализованной экономикой можно свободно принять неисполнимый закон. Его всё равно не будут выполнять, разве что взятки контролирующим органам вырастут. В стране, где экономика в значительной степени легализована, большая часть субъектов, грязно ругаясь, всё-таки попытаются выполнить этот неисполнимый закон. Если исполнимость закона не вырастет, то постепенно он будет заменён законом негласным, который будет нормально исполняться. В стране с легализованной экономикой неисполнимый закон принять нельзя.

Конечно, в России есть мощные силы, заинтересованные в том, чтобы степень легализации не возрастала. Это и чистый криминал, занятый рэкетом, и структуры, занятые отмыванием денег. Однако мощность их несопоставимо мала в сравнении с мощностью сил, заинтересованных в легализации. До тех пор, пока существует хоть какая-то сменяемость властных элит, ни один нелегал не может чувствовать себя в безопасности. Даже если бы неким силам удалось отменить ограничение пребывания у власти президента РФ двумя сроками, президенты все равно остались бы смертны. А при этом никакое положение в обществе и никакие деньги не являются защитой от расплаты за нелегальную деятельность. Дрожать никто не хочет, кроме тех, кто никакой легальной деятельностью заниматься не умеет. Потребность в безопасности – сильная потребность, особенно для тех, кто прочие свои потребности удовлетворяет без труда. Бизнес хочет быть легальным. Конечно, нелегко отказываться от сладких плодов нелегальной деятельности. Поэтому процесс легализации идёт медленно. Но он будет неуклонно продолжаться, если только государство не займётся опять грабежом и созданием абсолютно невыполнимых законов.

Теперь – о цивилизованности. На протяжении всего XX века в России с ней были большие проблемы. Большевики на самом деле сильно отличаются от нацистов. Нацисты истребили десятки миллионов людей в сопредельных государствах, а большевики – миллионы и в своём. Команда Гайдара неизмеримо лучше тех и других, поскольку впрямую не истребляла вообще никого. Однако между 1918 годом и 1992-м есть много общего: внезапно все законы общественной жизни были отменены, а жить по новым законам не умел никто. Быстрее всего к этому приспосабливаются те, кто и раньше не жил по законам. В первую очередь жулики. В 1992 году уровень налогообложения был таков, что с рубля дохода надо было платить примерно 90 копеек налогов. Вся реальная экономика легла, а потом начала медленно отползать в тень. Кто не захотел – обанкротился. Никакого принципиального отличия такого налогообложения от продразвёрстки нет. В этой экономике без правил именно жулики и махинаторы получают наибольшую выгоду. Но криминал начинает развиваться стремительно и устанавливает свои правила. И даже это лучше, чем игра без правил. Уличные банды исчезают. Большая часть их вливается ряды криминалитета, где их очень жёстко заставляют играть по правилам. Прочие гибнут, поскольку криминал конкурентов не любит. Если даже случайно банда уличных хулиганов, увлекающихся мордобоем из любви к искусству, встретит вечерком на улице братка, что с ней будет? Правильно – отойдёт в мир иной. Махинаторы исчезают, поскольку отвечать теперь приходится не перед обманутыми лохами, а перед «крышей» этих лохов. Многие банки и предприятия создают собственную «крышу», которая тоже обходится недешево. Затем начинается борьба «преступных группировок» за передел сфер влияния. Тут кровь течёт рекой. Какое отношение это имеет к демократии? Никакого. Если бы не прививка 1918 года, новой гражданской войны было бы не избежать. Но обошлось.

В жизни я не имел «крыши», но от тех, кто имел, слышал в адрес «крыши» добрых слов не меньше, чем ругательств. Дважды я присутствовал на «стрелках», оба раза в сходных обстоятельствах. Сижу себе в кафе, обедаю. Входят крепкие спортивные парни. Очень вежливо (не со мной они пришли разбираться) спрашивают, свободны ли остальные стулья. Забирают эти стулья и садятся, ряд напротив ряда. У меня даже не хватило ума сообразить, что они ведь и стрелять могут начать и лучше бы выйти в соседний зал. Ну, до стрельбы дело не дошло. На второй «стрелке» я даже понял, о чём речь. Группа братков «наехала» на члена другой группы. Члены этой другой группы сам факт «наезда» не осуждали (их член был должен деньги), но интересовались, почему так грубо, при жене, при ребёнке. Вполне цивилизованная «стрелка», между прочим. Это я к тому, что в становлении капитализма в России братки в своё время сыграли даже прогрессивную роль. Именно они установили первые правила игры. Почему не милиция? Да кто ж пойдёт в милицию, когда вся экономика выдавлена в тень? Да и что могла милиция того времени? Однако методы братков цивилизованными назвать никак нельзя. И пока у нас продолжается отстрел банкиров, журналистов и адвокатов, о настоящей демократии можно только мечтать. Арест в январе 2007 года в Петербурге сразу 27 рейдеров можно назвать великим почином, но впереди ещё – долгий путь.

Теперь – о государственных чиновниках. Представим себе двух чиновников в 90-х годах. Один – демократ, белый и пушистый, второй – прагматик (серый и непушистый). Надо осуществить госзакупку. Первый тут же объявляет тендер. Победитель получает аванс и исчезает. Первый объявляет второй тендер. Новый победитель получает аванс и исчезает. Третий тендер объявить не удаётся, поскольку демократа нашего увольняют.

Тем временем прагматик колесит по стране в поисках организации, способной реально выполнить заказ. Тендерные бумажки его не интересуют, он хочет посмотреть на реально работающих людей и убедиться в их квалификации. Разные организации он по своим субъективным критериям относит либо к мошенникам, либо к прожектёрам, либо к потенциальным исполнителям. Этот субъективизм – узкое место. Если потенциальных исполнителей больше одного, они начинают пытаться стимулировать нашего прагматика, пытаясь получить заказ. Иногда это удаётся. Но заказ тем не менее выполняется. И если заказ выполняется, шансы организации получить второй заказ резко растут. Система начинает закрываться от мошенников.

Теперь суммируем. Дело не в том, что нашего демократа уволили. Дело в том, что благодаря ему государство выбросило деньги на ветер, не получив взамен ничего. Прагматик же для государства оказался гораздо полезнее, даже если он получил откат. Норма отката в современной России – 15–20 % (2008–2010 год). Это значит, что на 80–85 % своих денег государство получило реальную продукцию. Это неизмеримо больше нуля. При этом с накладными расходами 20–25 % система работает. Надо ли наполнять лёгкие гневом? Вот в Италии норма отката составляет 3–5 %, а Италия жива. Предвижу вопрос: а откуда ты знаешь про Италию? А оттуда же, откуда и про Россию. В частных разговорах, без фамилий и названий, никто не скрывает ничего. При этом бизнес очень не любит «беспредельщиков», которые выходят за пределы нормы. Вот в 2008 году, в поезде Москва – Петербург имел беседу с бизнесменами, которые уплатили откат 80 % (государство переплатило в 5 раз). Переводя с матерного на русский: «Представляешь, теперь эти сволочи всюду говорят, что мы воспользовались срочностью закупки и выкрутили им руки. А мы и обычной прибыли не получили».

Ну а если мы всё-таки наполним лёгкие гневом, что изменится? А, скорее всего, ничего. Откат 15–20 % техническими средствами не обнаруживается. Всегда требуется доделка серийного оборудования под стандарты заказчика, установка и т. д. Расходы на это оценить нереально. Имеется также большой разброс рыночных цен, связанный с надёжностью поставщика, качеством продукции, наличием бренда (знаменитого имени). Удар, нанесённый в это место, скорее всего, придётся на честных производителей, привыкших поставлять за реальные деньги реальную продукцию. А на их место придут жулики, которые за цену, на 20 % меньшую, поставят продукцию, которой место – на помойке. Лишь постепенно, с увеличением прозрачности русского бизнеса и зарплат чиновников, норма отката будет уменьшаться. А бегать с пистолетом – занятие пустячное. Не обратить ли внимание в первую очередь на «беспредельщиков»? Вот, например, в нефтедобывающих районах Сибири норма отката – 50 % (переплата в 2 раза). Не слишком ли? В некоторых отраслях, таких как жилищное или дорожное строительство, ЖКХ, норма отката тоже зашкаливает (до 80 %). Может быть, именно ими заняться в первую очередь? В 90-е годы 80 % откаты были обыденным явлением, но сегодня с этим мириться уже нельзя. А чиновников, берущих откаты 80 %, ещё много. Не заняться ли ими в первую очередь?

А можем ли мы развиваться с нашей нормой отката? А можем, через это все прошли. 20 % – не то препятствие, которое может остановить развитие (хотя 10 % или 5 % всё же лучше). А до 0 норма упадёт, когда человек, взявший хоть 1 %, вынужден будет это скрывать даже от собственных детей. Это называется «культурное сообщество», но ускорить процесс его образования нельзя. Отличается ли чем-то откат от взятки? Отличается. Взятка – это когда должностному лицу даются деньги за НЕНАДЛЕЖАЩЕЕ исполнение им своих обязанностей, а откат – когда деньги даются за надлежащее исполнение. До Петра I для обозначения отката использовалось слово «кормление». Это было законное, широко распространённое явление. И в русском менталитете отношение к кормлению, как к нормальному явлению, сохранилось. И когда ещё этот менталитет изменится?

Не надо думать, что только у нас всё так плохо. У других свои «скелеты в шкафу». Вот вспоминаю 2000 год, Южная Корея, город Тыджон. У нас контракт с Корейским институтом науки и стандартов. Физико-Технический институт им. Иоффе разрабатывает для них XIEES (рентген-индуцированный электронно-эмиссионный спектрометр), а «Центр Речевых Технологий» с моим участием пишет soft (программное обеспечение) к нему. Вечер, 23 часа, сидим втроём, отдыхаем. Четвёртый, Костя Погребицкий, уже который день ведёт переговоры с одной крупнейшей корейской автомобилестроительной фирмой, которая хочет такой же прибор. Звонок по телефону: «Андрей, одевайся. Я сейчас заеду, и мы поедем в ресторан, где нам будет сделано предложение». Грязно ругаясь, что даже в 23 часа меня не могут оставить в покое, я одеваюсь. Открывается дверь, входит Погребицкий. Я гляжу на его лицо, и ругательства застревают у меня в горле. Мы уже никуда не едем, поскольку предложение уже сделано (зачем им было ждать второго свидетеля?). «Вы передаёте нам чертежи, а Раев передаёт нам исходные тексты программ. За это мы платим каждому из вас по 20 тысяч долларов». Ответ Погребицкого был прекрасен: «Господа, вы меня никогда не видели, и я вас не знаю». «Молодец!» – крикнул я, услышав рассказ. А остальным Косте ещё пришлось объяснять мотивы. А что собственно случилось? Крупнейшая южнокорейская фирма сделала попытку украсть у корейского государства прибор, подкупив людей, на это государство работающих. И ничего, Южная Корея развивается. Несмотря на такие методы, несмотря на коррупционные скандалы. Сами южнокорейцы говорили мне: «Вот когда у вас двух бывших президентов посадят за воровство в тюрьму, мы поговорим о том, кто больше коррумпирован».

Либерализм. Что за птица и нужна ли она нам?

Таким образом, неразрешимых проблем у нас не видно. Но только если движение в сторону легализации экономики и большей цивилизованности действий будет продолжено.

Прежде чем перемыть все косточки либерализму, я хочу сказать сразу: «Да, он нам нужен». Но, как и демократия, либерализм бывает разный. И до того, который нам нужен, ещё расти и расти. Сначала я должен признаться, что я сам из тех, которые осуществляют инвестиции. В 1992 году, поняв, что на мясо денег нет давно, на водку тоже, а теперь не будет уже и на сигареты, я перешёл из Академии Наук на работу в частную фирму «Центр Речевых Технологий». Программы я писать умел хорошо, но в свободном рынке разбирался не больше, чем вся Россия. Вообще-то предприниматель я не самый лучший. Вот главный акционер фирмы, Хитров Михаил Васильевич, тот настоящий предприниматель. Лет 12–14 назад мы с ним везли на автомобиле компьютеры из Москвы в Петербург. Почти за сутки он не сказал ничего, что не относилось бы к делам фирмы, а говорили мы, не переставая. А о чём? О том, как увеличить эффективность и в разработку чего вложить деньги, т. е. осуществить инвестиции. Если бы мы были на госслужбе, мы говорили бы о том, как избежать ошибок и как освоить средства. Осваивать деньги, конечно, тоже надо уметь. И в то же самое время в истории России достаточно много случаев (рухнувший Атоммаш, например), когда деньги лучше было бы закопать в подвале Монетного Двора, хоть на материалах сэкономили бы. А инвестиции от освоения отличаются тем, что вложенные деньги надо максимально быстро вернуть с процентами. Тогда появится возможность делать следующие инвестиции. Кто не умеет возвращать деньги – после 2–3 опытов разорится. А кто умеет – будет расти и расти. Это-то и порождает жаркие споры о том, что нужно рынку, чего хочет потребитель, какой продукт создавать, какую технологию использовать, какую разработать, и реально ли это. И тот, кто делает удачные предложения, приобретает большой вес, а кто неудачные – от принятия решений постепенно отодвигается. И что интересно, предлагать готовы все, а брать на себя ответственность – почти никто. Опять-таки все – за небольшие улучшения, но если предложено создать принципиально новый продукт – почти все «против». Природа, видно, такая у человека. Но на рынке информационных технологий, чтобы хотя бы оставаться на месте, надо быстро бежать. Поэтому предпринимательство – не для тех, кто любит покой. Искать новое всё время приходится. Так же и с кадровыми проблемами. За 18 лет ни разу не пришлось услышать: «Надо сменить его, поскольку он совершил ошибку». Нет, его надо сменить, поскольку он не делает того, что должен делать на своём месте. А у чиновников всё иначе. Много раз приходилось говорить людям, пришедшим с госслужбы: «Мы ищем не виновных, а решение». А они привыкли, что всегда ищут виновных. Что за отсутствие предложений никто не спросит, а за ошибку – снимут голову. Трудно ждать от них смелых инвестиционных предложений, жизнь у них такая. В СССР была такая, в России сейчас такая, и, наверное, всегда такой останется. Но опять-таки тема не закрыта, и её нельзя обойти молчанием. Был период, когда этот закон не работал, и это период Сталина. Мы возмущаемся кровожадностью НКВД, когда им предлагали репрессировать где-нибудь 20 тысяч человек, а они выступали с предложением это число увеличить. Ужасно. Но это было отражением общего принципа – «безынициативность наказуема». Бюрократия уже существовала, но никого и ни отчего спасти не могла. Можно было написать несколько томов с блестящим обоснованием того, почему план провален или почему наши самолёты оказались хуже немецких, и тут же угодить на Колыму. Но эта система управления могла работать, только пока существовал страх непредсказуемого и неправедного наказания. Кто мог играть в игры с Госпланом, рискуя в любой момент лет на 10 загреметь в лагеря? Но эта система управления может работать, когда за пятилетку создаётся 300 новых предприятий, и никуда не годится, когда этих предприятий больше 50 000. Они не помещаются уже в мозгу даже гения. К тому же и большой террор никому из ответственных людей не снится. И война чуть не была проиграна в первые же месяцы именно из-за этой системы управления. Окончательно добил её Хрущёв, предложив в 1957 году удвоить производство мяса за 3 года. Мы не любим вспоминать этот позор, а жаль.

Ну да ладно, каждый, прочитавший это, тут же скажет: «Что он нам впаривает? Пока он с коллегами отчаянно решал, как лучше инвестировать 10 000$, в стране воровали миллиардами. Они когда первый миллион долларов дохода получили? В XXI веке? А Мавроди с его МММ уже в XX заработал миллиарды, ограбив всю Россию с помощью либерализма этого». Что можно возразить на это? Ничего. Поэтому от отдельных примеров вернёмся к либерализму вообще.

Адам Смит в конце XVIII века опубликовал свою знаменитую книгу «Исследование о природе и причинах богатства народов», которая породила доктрину свободного предпринимательства. Ошибся ли он в чём-то? Да вообще-то нет. Адам Смит полагал, что каждым человеком движет корысть. Но преследовать свой интерес человек может, только оказывая услуги другим людям, предлагая в обмен свой труд и продукты труда. Каждый отдельный человек стремится использовать свой труд и свой капитал таким образом, чтобы продукт его обладал наибольшей ценностью. Так, действуя каждый в своих интересах, люди служат обществу. Появляется «экономический человек» и «невидимая рука рынка».

Здесь не надо привязываться к слову «только». Просто Адам Смит сделал допущение, без чего не обходится ни одна теория. Очень может быть, что в Великобритании второй половины XVIII века это допущение было оправданным, если и не всегда, то хотя бы в большинстве случаев. Страна была стабильной, законопослушной, развитой, промышленная революция начиналась. Но в другое время и в другой стране то же самое допущение может оказаться совсем неоправданным. Живя в другое время и в другой среде, Адам Смит мог бы узнать гораздо больше о том, что существует и «невидимая рука криминала». О том, что можно разбогатеть гораздо быстрее, занимаясь грабежом и воровством, чем производя самые ценные продукты. И что может «экономический человек» противопоставить «человеку криминальному»? Подкуп, союз с одним грабителем против другого? Ну вот и образуется криминальное общество. В реальности только союз экономического человека, государства и гражданского общества способен это криминальное сообщество заменить обществом экономическим. И «невидимая рука рынка» начинает эффективно действовать только тогда, когда отсыхают невидимые руки убийцы, грабителя, вора, мошенника, рэкетира. При этом в качестве платы за союз появляется «невидимая рука коррупционера». Когда и она отсохнет, станет совсем хорошо. Но в России начала XXI века все эти руки пока живы. Убивают банкиров, журналистов, менеджеров, чиновников, мошенничают, захватывают предприятия. Только длительные совместные усилия людей экономических и государевых могут в перспективе засушить «невидимую руку криминала».

Кроме этого, Адам Смит сделал и ещё одно допущение. Если «человек криминальный» не хочет предлагать в обмен свой труд и продукты труда, то может сложиться ситуация, когда «человек экономический» может, но не хочет. Это бывает, если он монополист и знает, что продукт его «труда» и так купят по предложенной им цене.

А бывает, когда человек экономический хочет, но не может сделать это. Уже в XVII–XVIII веках в результате политики «огораживания» миллионы английских крестьян, выброшенные из привычной жизни, устремились в города. Но там они ничего не умели и были не нужны в таких количествах. Похожие процессы вскоре начались во Франции и Германии, а далее – везде. Скорость процесса намного превышала способность рынка к нему адаптироваться. Более того, чисто рыночное решение вопроса означало физическую гибель миллионов. Необходимых рынку (чтобы сделать конкурентоспособный продукт) знаний и навыков люди не имеют, своё «дело» открыть не могут, учиться не могут, поскольку нечем платить за обучение. А коль не могут ничего, «невидимая рука рынка» пытается смести их с исторической сцены. Люди, однако ж, сопротивляются, кто-то работает за гроши, кто-то уходит в криминал, кто-то устраивает восстания. Наконец кто-то изобретает социализм. В 1867 году Карл Маркс выпускает первый том «Капитала». Внушительная книга, но в ней ситуация, сложившаяся в процессе индустриализации и урбанизации, рассматривается как единственно возможная. Более того, вся квалифицированная рабочая сила, которая в классовую схему не укладывалась, была записана в прослойку, помогающую классу капиталистов (собственников) угнетать класс пролетариев (неимущих). С этой точки зрения наши современные российские врачи или учителя помогают капиталистам угнетать, например, работников нефтяной промышленности, имеющих в 5 раз большие доходы. И неудивительно: ситуации, сложившейся во времена Маркса, давно нет. Индустриализация и урбанизация закончены. Любую западноевропейскую страну можно смело называть страной победившего социализма. «Свободный рынок» превратился там в регулируемый, и было создано мощное социальное государство, от которого и не думают отказываться ни левые, ни правые. И в США социальный бюджет превышает военный. Другие проблемы встали перед миром, и именно они актуальны для России.

Ещё в XIX–XX веках экономику «свободного предпринимательства» терзали «кризисы перепроизводства». И во время этих кризисов колоссальное количество людей, которые хотели предложить рынку всё, не могли предложить ему ничего. Поскольку самый знаменитый такой кризис, Великая депрессия 1929–1933 годов, оказался общемировым, то о локальных кризисах, которые регулярно случались до этого, все тут же забыли. Изучать общемировые тенденции гораздо прибыльнее, чем изучать тенденции местные. Однако люди-то живут каждый в своей местности. Им не легче оттого, что поразивший их кризис не носит характер общемирового. Каждый раз, когда один «экономический человек» добивается успеха, у другого «экономического человека» начинаются проблемы. Если проблемы глубоки, его предприятие банкротится или годами балансирует на грани жизни и смерти. По теории люди должны увольняться с плохого предприятия (если их ещё не уволили) и переходить на хорошее. Так оно и происходит, если людям ничто не мешает. Но в реальности чаще всего помех бывает много. Например, случился общеотраслевой кризис, пусть даже и ведущий к прогрессу (начали освещать электричеством, потребность в керосиновых лампах резко упала). Значит, надо менять профессию, но это дело небыстрое, а надо как-то жить, пока не приобретёшь новую квалификацию. Ещё хуже, когда такой кризис приобретает характер территориального. Единственный крупный завод в городе (градообразующее предприятие) закрывается. Тут страдают уже не только его работники, но и работники всех обслуживающих предприятий – от дворников до продавцов и врачей. Надо ехать в другой город. Но здесь дом и хозяйство, возможно «дело», а там никто не ждёт, в бараке можешь места не найти. Образуется депрессивная зона, которая десятилетиями может пребывать в таком состоянии. Любители либерализма всегда утверждали, что не беда, рынок всё отрегулирует, ведь в зоне дешёвая рабочая сила, там скоро новое предприятие построят. Но не строят. И неудивительно. Надо выпускать лампочки или автомобили, но в этой зоне этого никто не умеет (там ведь только керосиновые лампы делали). Инфраструктуры нужной нет. Самая активная часть населения уже уехала (если кризис продлился хотя бы 3–5 лет). Расцвели преступность, болезни, пьянство. Корпуса старого завода не сто#ят ничего. Гораздо дешевле построить новые корпуса в хорошем месте.

А что, если в стране таких отраслей и таких территорий – больше половины?

И вот теперь оставим далекого Адама Смита. Смешно же его обвинять в том, что он не мог всё предвидеть.

Русский дом

Вернёмся в Россию. Наш русский дом похож ли на другие европейские, например, дома? Увы, совсем нет. С какой стороны мы ни взглянем на него, мы явственно увидим следы расслоения территориального, национального, имущественного. При этом почти не просматривается расслоение культурное, что и удерживает всю конструкцию от разрушения.

Сначала бросим взгляд национально-территориальный. В нашем 89-квартирном доме, в двух квартирах живут богачи по имени Москва и Петербург, ещё в 15 квартирах – люди вполне зажиточные, ещё в 25 – люди среднего достатка, а в остальных – бедняки вплоть до нищих. У них общий управдом, общее водоснабжение, канализация и свет. Если на 10-м этаже прорвёт сгнившую трубу, то первые 9 этажей зальёт, невзирая на имущественное положение. Попытка применить к этому дому либеральный подход привела к тому, что Чечня дала настолько нелиберальный ответ, что мало никому не показалось. В этом доме богачи не могут ни выехать, ни избавиться от бедных соседей, которые не имеют денег починить канализацию (а потом дерьмо течёт на головы богачам). Чеченский урок оказался настолько убедительным, что управдом теперь платит дотации всем беднякам. При этом у него уже хватает сообразительности понять, что бедняки не вымрут и не уедут, но пока не хватает её же понять, что само собой всё не исправится, что нужна сильная региональная политика и большие деньги под неё. И что лучше заплатить эти деньги, чем терпеть загаженную парадную, отключающееся электричество и неизвестную жидкость, периодически текущую с потолка. Кстати, несколько квартир объединились, но это не меняет ничего. Однако кто же мешает оказать современную рыночную поддержку депрессивным регионам, а не кормить их дотациями, как при социализме? Самый простой ответ – Кудрин и Греф (теперь Набиулина). То ли они дураки, то ли враги народа. Но вот в этом позвольте усомниться. Они же министры, сами законов не принимают. И свободные экономические зоны в России создавались не раз. Если освободить от налогов на 5 лет любое предприятие, появляющееся, например, в депрессивном городе Иваново, то там как грибы после дождя начнут появляться не реальные предприятия, а конторы новорожденных фирм, в которых чудесным образом будет аккумулироваться прибыль финансовых и промышленных гигантов. В 90-е годы такие места называли чёрными дырами экономики. Так ЮКОС, и не только он, уводил свою прибыль от налогообложения через свободную экономическую зону Байконур. От таких действий бюджет рушится, а промышленный подъём почему-то не наступает. И чем принципиально отличается капиталист в свободной экономической зоне, который нефть дёшево покупает и дорого продаёт, от нефтяного трейдера на Лондонской бирже? Да ничем. Можно, конечно, на виды производимой продукции устанавливать ограничения. Но и тогда будет нетрудно купить задёшево почти готовую машину, прикрутить к ней ручку и продать задорого, но уже без уплаты налогов. Можно, конечно, дать денег чиновникам, чтобы они построили в депрессивной зоне новое предприятие. Да вот беда, депрессивная зона обычно становится депрессивной после закрытия неконкурентоспособного предприятия, тоже когда-то построенного другими чиновниками. Что же, у нас совсем нет чиновников, способных строить конкурентоспособные предприятия? Есть, конечно. Но немного их, всё-таки это непрофильный для них вид деятельности. Да и те, что есть, все заняты на спасении Автовазов и создании Суперджетов. Остаётся только частно-государственное партнёрство в создании новых производств в депрессивных зонах. Да под жёстким контролем, чтобы не разворовали всё. Да с контролем на каждом этапе, чтобы с авансом не сбежали. А вот это уже задача не для Кудрина и Набиулиной. Придётся новые структуры создавать.

Теперь бросим взгляд социально-экономический. Опять в нашем 89 квартирном доме живут люди разного достатка. Нам надо собрать с них налоги на социальные нужды и деньги на содержание дома. Если соберём в месяц по 1000 рублей с каждого, то получим 89 000 рублей и сможем нормально содержать одного военного, одного учителя, одного госслужащего и одного врача с достойной зарплатой 22 000 рублей в месяц. Но не получается. Первые четверо могут заплатить аж по 2000, следующие 8 – по 1000, следующие 16 – по 500, а вот оставшиеся 61 – лишь по 200 в среднем (кто-то даст 400, а кто-то – пенсионер – и вообще ничего). Собираем в итоге 36 200 рублей. На эти деньги содержать военного, учителя, госслужащего и врача можно более чем скромно. Зарплата получается только 9000 (в 2,5 раза меньше, чем хотели). То же самое с расходами на жилищно-коммунальное хозяйство (ЖКХ). Плату приходится устанавливать так, чтобы выжили самые малообеспеченные. При этом невозможно расселить богатых и бедных по разным домам. Дом один – Россия. Либеральные методы не работают при таком расслоении. Богатые пытаются приплачивать врачу и учителю за эксклюзивное обслуживание, но не слишком удачно. Качество обслуживания практически остаётся тем же. Первые четверо могут выехать в элитные особняки, но это только усугубляет положение.

В довершение всего при попытке государства увеличить платежи богатые становятся на сторону бедных, т. е. у государства нет союзников. Важнейший постулат англосаксонского менталитета (или кальвинизма, если угодно) – «бедные плохо работают и сами виноваты в том, что они бедные» – не работает в России.

Ничтожный процент населения может убедить себя в этом. Остальные твердо знают, что это не так. Нам ли упрекать в бедности пенсионеров? Если доживём, мы все ими будем. Нам ли упрекать в бедности врачей, учителей, офицеров? Я не могу считать неумехой человека, который меня лечит, и человека, который учит моего сына. Неумехи попадаются в любой профессии, но основная масса и компетентна, и трудолюбива. Основа стабильности западных стран состоит в том, что многочисленная социальная группа, вошедшая в общество потребления («средний класс» по их марксистско-веберовской терминологии), объединяется с богатыми и с государством в стремлении сохранить социальный порядок. В России группа потребления объединяется с бедными (группой выживания) против богатых и государства, а социальная стабильность базируется на нежелании бедных делать новую революцию. Долго ли продлится это нежелание? Лучше не пытаться это узнать. Каких-то сто лет назад врачи и учителя были одной из самых революционных социальных групп. И кстати, нигде больше в мире эта социальная группа к бедным не относится. Вообще, важнейший капитал любой страны – это её культурный капитал. И терпение российских бедных, накопленное ценой страшного опыта революций и гражданских войн, – бесценный капитал России. Потерять его – потерять всё. Никакая нефть не поможет стране, охваченной гражданской смутой. Правительство пока это не слишком хорошо понимает. Слишком многие законы и постановления, такие как рост тарифов ЖКХ, монетизация льгот, дачная амнистия, направлены в первую очередь против бедных. Даже когда правительство пытается разработать закон против богатых, такой как большой налог на недвижимость, он опять против бедных. Во всяком случае, главной жертвой налога на недвижимость, оцененную по рыночной стоимости, станет одинокая 50-летняя учительница, живущая в однокомнатной квартире в центре Москвы или Петербурга. Предполагается, что налог не будет платиться с 15–20 м², а площадь однокомнатной квартиры – 30 м^2. Ну не измеряется Россия, хоть убей, западным метром. По социологическим опросам в сентябре 2007 года самыми уважаемыми профессиями в России считаются профессии врача и учителя, и рядом – военные. То есть самые низкооплачиваемые – они же и самые уважаемые. Так же и в XV веке самым уважаемым был какой-нибудь монах, всю жизнь ходивший в лаптях и дерюге и ни разу не поевший, как следует. Стоит земля. И не просто стоит, поднимается.

Что такое «общественный договор»? Система взаимных обязательств государства и общества, которую общество признаёт справедливой. Если сильные мира сего не выполняют своих обязательств, «общественный договор» может быть расторгнут (путём революции). И вот Сергей Кара-Мурза в своей книге «Революции на экспорт» рассматривает наши революции начала XX века. С. Кара-Мурза, по-видимому, – один из немногих в России, кто Маркса и Ленина не зубрил, а вдумчиво читал. И тут же он приходит к выводу, что революции 1905-го и февральская 1917 года вовсе не были буржуазными. И действительно, не может Лев Толстой быть зеркалом буржуазной революции. И почти все лозунги революции 1905 года были антибуржуазными. Что было буржуазного в требовании конфискации помещичьей земли, значительная часть которой давно уже принадлежала не помещикам, а банкам, с передачей её крестьянской общине (чтобы потом поровну делить)? А 8-часовой рабочий день – это что, подарок буржуазии? И в первой Думе буржуазия была в абсолютном меньшинстве. И в феврале 1917 года лозунгами тех, кто революцию совершал, были «Долой войну» и «Землю – крестьянам». Лозунги антиимпериалистические. И власти буржуазия реально не получила. Власть пришлось делить с Советами Рабочих и Солдатских Депутатов. Революции были антиимпериалистическими.

Вот так. Если «общественный договор» другого типа, то и революции – другого типа. И первая антиимпериалистическая революция вовсе не в Иране состоялась в 1979 году, а в России в 1905.

На Западе тоже «общественный договор» складывался в разных странах по-разному и не быстро. Вот есть такое направление протестантизма, как «кальвинизм». Возник в 1536 году в Женеве. Принял доктрину предопределения (исходящей от Божьей воли предустановленности жизни человека и всего мира, его спасения или осуждения). И сделал вывод, что коль скоро всё предопределено в мире, но есть бедные и богатые, значит, богатые больше угодны Богу. Смотрите, христианская доктрина, а как подходит буржуазному обществу. И там, где эта доктрина распространялась, «общественный договор» менялся, и почва для появления капитализма удобрялась. А где она распространялась? Сегодня кальвинизм исповедует значительная часть населения Швейцарии, Голландии, Шотландии. Также кальвинизм достаточно сильно распространён во Франции, США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии и Южной Корее. Это всё страны, где капитализм в первую очередь и появился. А, скажем, Испании, Италии и Германии, где кальвинизм не прижился, пришлось с установлением капитализма мучиться до XX века. Обратите внимание, кальвинизм – не либеральная, а суровая христианская доктрина. Он позволяет своим сторонникам богатеть, но никаких моральных ограничений не снимает, требуя уже за прелюбодеяние смертной казни. А в России никаких следов кальвинизма не обнаруживается. И, я думаю, уже не обнаружится.

Но зачем я стал тревожить великие тени, которые свои теории «общественного договора» ещё в XVIII веке разрабатывали? Есть причина. Ведь «общественный договор», он где записан? В своде законов? Нет, свода законов может и вовсе не быть. А если он есть, то власть имущие могут туда такого написать, что общество терпеть не сможет и договор расторгнет. «Общественный договор» записан в подкорке каждого члена общества. То есть он является только частью менталитета. Той частью, которая касается общественных отношений.

К чему это я всё время толкую о менталитете? А к тому, что именно с ним в первую очередь, а не только с мировым опытом нужно сверять свои действия правительству России.

И к чему это я всё время говорю о расслоении? А к тому, что, не преодолев расслоение, нельзя перейти к обществу потребления, а следовательно – и к информационному. То есть надо будет либо пожинать все «радости» индустриальной модели капитализма или скатываться обратно к тоталитаризму. В обоих случаях это гарантирует нам трудные годы и поражение в глобальной конкуренции. И на новую революцию вполне можно нарваться.

И ещё несколько слов об обществе потребления. Название не должно нас обманывать. Именно общество потребления формирует максимальный запрос на созидание. А вот на созидание чего именно, зависит от культуры. Что, не станет бедных и наступит всеобщая радость? Как сказать. Когда люди, имеющие сегодня возможность выпивать пол-литра водки раз в неделю, получат возможность делать это ежедневно, часть из них может просто спиться. В любом случае материальный переход должен сопровождаться переходом культурным. Иначе общество потребления будет пахнуть не розовыми лепестками, а, извиняюсь, блевотиной. Переход вполне может оказаться мучительным. И результат будет зависеть от культурного прогресса. Но не оставлять же людей голодными из страха, что, разбогатев, они будут себя не так вести?

И ещё несколько слов о степени осознания российским обществом своего положения. Карл Маркс когда-то сказал: «Если обеспечить капиталу 10 процентов прибыли, он будет согласен на всякое применение. При 20 он становится оживленным, при 50 процентах готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы хоть под страхом виселицы» («Капитал», том 1). То есть при всей ненависти к капиталу Маркс признавал, что в обычной жизни капиталисты – ничего ребята, но вот искушения выдержать не могут. А когда в 2003–2004 годах в России заговорили о социальной ответственности бизнеса, тут же многие либералы начали кричать: «Бизнес всегда стремится только к прибыли!» То есть в переводе на русский – всегда принципиально аморален. Тут наши либералы намного превзошли Маркса. При таких друзьях русскому бизнесу враги не нужны.

«Колпак Броделя» в России

А теперь вернёмся ещё раз к де Сото. Не то чтобы я на нём зациклился, но я русский, не мне чваниться перед перуанцами. Если в современной России хоть немногое идёт по Адаму Смиту, хоть немногое идёт по Марксу, то что-то должно идти и по де Сото. Модель де Сото – это тоже всего-навсего модель, в ней имеются упрощения. Если поискать их, то первое и огромное находится сразу. Де Сото предположил, что под «колпаком Броделя» всё делается по закону. Давайте усомнимся в этом и предположим, что под этим колпаком законы нарушаются почти так же часто, как и за его пределами. Просто те, кто под колпаком, имеют возможность писать законы «под себя», тем самым легализуя часть, но только часть, своей деятельности. А кроме того, они имеют возможность нейтрализовать направленные против них действия правоохранительной системы. И вот тут ситуация сразу становится очень узнаваемой. И мы узнаём Россию тринадцатилетней давности (1997). Да, «семибанкирщина», как говорил Березовский, да, меркантилизм, да, «колпак Броделя» в Москве. И под этим колпаком – банкиры, владельцы добывающих компаний (те же банкиры, как правило), политики, экономисты и все, кто колпак обслуживает. За пределами колпака – те, кого нет смысла эксплуатировать. Если смысл появляется – делаются набеги с целью передела собственности. Получить документальное описание этого колпака нереально ни сейчас, ни в будущем. Художественное описание одного из таких набегов дано в прекрасной книге Юлии Латыниной «Охота на изюбря». Это демократия? Нет, конечно. Это криминально-олигархическая республика. В основном она обслуживает экспорт нефти, газа и ископаемых (почти единственных конкурентоспособных экспортных товаров). Олигархи только что способствовали избранию нужного президента. К тому же он тяжело болен, и их влияние на него огромно (должен же он на кого-то опираться). К тому же значительная часть общества, как точно заметил Анатолий Уткин («Большая восьмёрка, Цена вхождения»), больше всего боится коммунистического реванша и озабочена преодолением «точки невозврата» к тоталитарному прошлому. В руках олигархов почти полный контроль над средствами массовой информации. Но парламентского большинства нет. Может быть, именно поэтому «колпак Броделя» не слишком похож на описанный де Сото. Назовём это «криминальным колпаком Броделя». Без парламентского большинства только часть законов удаётся принять «под себя». Остальные просто обходятся. Но зато есть коммунисты, которые вопреки своей собственной теории всё время провоцируют трехзначную инфляцию. А это – рай для банкиров, позволяющий отлично делать деньги из денег. Тем не менее весь это куцый «колпак Броделя» покрывает только банковских и сырьевых олигархов и только Москву и некоторые добывающие районы. Даже второй по величине город страны – Петербург – находится вне контроля. И даже с мэром Москвы олигархическая группа враждует. Но это не главное. Криминальный «колпак Броделя» начинает разрушаться под действием внутренних и внешних причин.

Посмотрим внимательно на ситуацию. Для описания положения мы не пользовались рецептами ни Маркса, ни Смита, ни Кейнса (о теоретиках информационного общества уж молчу). Вся западная социально-экономическая наука XIX–XX веков оказалась почти бесполезна. Мы воспользовались методологией де Сото и Заславской. В социальной группе, собравшейся под криминальным «колпаком Броделя», присутствуют и капиталисты, и рабочие некоторых добывающих отраслей (классовое описание бессмысленно). Невидимая рука рынка не работает, поскольку основные деньги делаются на воровстве и мошенничестве, законных или нет. Среднего класса нет, и появление его не предвидится. Поэтому и рецепты, присылаемые с Запада, не лечат наши болезни. И дело не в том, что какие-то теории – хорошие, а какие-то – плохие. Мир не состоит из двоечников. Если миллионы людей в течение долгого времени признают какую-то теорию хорошей, значит, в определённых условиях она хорошо описывает жизнь. Все теории, о которых я упоминал, хороши. Но одни – в одних условиях, другие – в других. В конце 90-х и начале 2000-х условия в России были такими, что лучше всех описывали жизнь теории де Сото и Заславской.

Пойдём далее. Среди равных олигархов появляются такие, кто считает себя равнее прочих. В правительстве сильны позиции экономистов-реформаторов. Они организуют аукцион по продаже акций «Связьинвеста». Один из олигархов – Потанин – договаривается с американским финансистом Джорджем Соросом, они делают наиболее выгодное предложение и побеждают на аукционе. Борис Абрамович Березовский (БАБ), рассчитывавший получить Связьинвест по дешёвке, остаётся ни с чем. Никакие законы, ни писаные, ни неписаные, не нарушены. Но нарушены интересы Березовского, и это оказывается важнее. «Прыгать через верёвку» он отказывается. А реформаторы результаты аукциона аннулировать отказываются. Тогда начинается первая информационная война (книжное дело). Ничем особым она не заканчивается, но наносит большой ущерб и правительству, и всему криминальному «колпаку Броделя». Прочие олигархи начинают понимать, что Березовский «равнее» их и претендует на роль сеньора.

Далее грянул дефолт 1998 года. Вся страна понесла огромные потери, и олигархи не оказались исключением. Более того, многие промышленные и торговые группы, в олигархию не входившие, потеряли значительно меньше, чем олигархи. Эти группы объединяются и во главе с Лужковым и Примаковым начинают поход во власть. И к ним присоединяется ещё один из олигархов – владелец телеканала НТВ Гусинский. А в группе-то – личные враги Березовского. Тут начинается вторая информационная война. Более того, Гусинский попадает под уголовное преследование, и у него забирают бизнес (НТВ). Тем самым «колпак Броделя» разрушается. А ведь в России 90-х полностью по закону бизнес не вёл никто. И значит, все олигархи получают сигнал, что они в безопасности только до тех пор, пока лояльны Березовскому. До сеньории один шаг. Но сделать его нереально. У Березовского нет ни подкупленной полиции, ни прикормленной армии и нет уже сторонников среди других олигархов. Контрольный пакет телевидения – у государства. У БАБа есть только люди, которых он «привёл к власти» и которые должны быть ему «обязаны по гроб жизни». И когда президент России Владимир Путин заявляет, что отныне порядки на телевидении он будет устанавливать сам, выясняется, что у Березовского нет ничего, чтобы удержать власть. Объединённая олигархия в 2000 году всё ещё обладала огромной силой, но не нашлось больше олигархов, желающих спасать сеньорию Березовского. Вскоре БАБ был вынужден покинуть Россию. «Криминальный колпак Броделя» был разрушен, и олигархия прекратила существование.

У кого власть в России?

Ну, хорошо, олигархия утратила власть, а кто же пришёл к власти? Будь я марксистом, я бы обязательно ответил. Причём примитивный вопрос требует примитивного ответа. У власти бывает либо народ, либо бюрократия, либо капиталисты. Ну, когда я слышу слово «народ», я рефлекторно хватаюсь за карманы, понимая, что меня опять хотят обчистить. Подавляющее большинство тех, кого мы называем бюрократами, имело в 2000 году вполне скромные доходы (о власти уж умалчиваю). Крупный капитал в 2000 году как раз и был отстранён от власти. Мелкий и средний, что ли, к власти пришли? Что-то сомнительно. Оставим марксистский подход. Власть всегда персонифицирована, и в этом смысле к власти пришёл Путин (и его команда). А держится любая власть на поддержке тех социальных групп, которые выигрывают от политики этой власти. А выигрывают или проигрывают не Марксовы классы, а реальные группы в реальной России. И на поддержке этих групп, а не на двух каналах телевидения власть стоит и укрепляется. Вот, например, есть группа работников питерских судостроительных заводов. Большинство из них по несколько месяцев не получает зарплаты. Конечно, рабочие могли бы бастовать. Но денег всё равно не получили бы. Денег нет, поскольку нет заказов. Но вот правительство вместо разговоров о всеобщем братстве приносит заказы на фрегаты для Китая и Индии. Появляются зарплаты, и появляется поддержка.

Другой пример. Олигархия держала очень высокий курс рубля. Он был невыгоден нефтяникам, но зато был выгоден банкам. Курс рубля рухнул в 4 раза, и во столько же раз выросла конкурентоспособность российских товаров. Как феникс из пепла, начала оживать промышленность. И все, занятые в этой промышленности (а не только владельцы), получили большой выигрыш. 8 лет реальная зарплата росла с темпом 20 % в год (в зоне бума). А где выигрыш, там и поддержка.

Инфляция снижается с сотен процентов до десятков процентов. Теперь это уже не рай для банков, а рай для торговли. Торговые сети появляются одна за другой, перехлёстывают пределы столиц и идут в провинцию. Выигрывают все – и владельцы, и работники торговых сетей, и все, кто пользуется их услугами (а это десятки миллионов). А где выигрыш, там и поддержка. Далее инфляция снижается до единиц процентов. И вот тут реально начинает расти «реальная экономика». А это миллионы рабочих мест, рост зарплат, рост благосостояния. А где рост, там и поддержка.

Может быть, крупный капитал должен быть особенно недоволен? Но ведь лишь малая часть крупного капитала была под криминальным «колпаком Броделя». Остальные только выиграли от падения олигархии. Да и Путин, в отличие от предшественника, начал активно лоббировать интересы крупного национального капитала на международной арене.

Кроме того, крупные предприниматели боятся друг друга больше, чем Путина. Они знают, что Путин их капитал не отнимет, а вот новый сеньор (типа БАБа), пришедший к власти в результате олигархического переворота, отнять может вполне. Средний капитал ищет у Путина защиты от произвола крупного капитала и от рейдерства. Мелкие предприниматели ждут защиты и от крупных, и от средних, и от чиновничества. Наёмные работники, которым наконец перестали месяцами и годами задерживать зарплату, тоже рассчитывают на Путина гораздо больше, чем на лоснящихся господ, рассуждающих о демократии. Ну а чиновники так наелись «свободы» в 90-е годы, что портреты Путина в своих кабинетах вывешивают совершенно искренне. Все эти группы, вместе взятые, и образуют пусть рыхлую, но огромную группу поддержки. Заметьте, ситуация для России не новая. Вот так же и Великий Новгород, и не он один, приглашал князей на княжение, чтобы прекратить губительные внутренние распри. Менталитет у нас такой, «понимаш», нам арбитр нужен. И перестанет быть нужен лишь тогда, когда степень цивилизованности окажется достаточной для того, чтобы и группы, и люди внутри групп жили по принципу «живи сам и давай жить другим». Предложения типа «пусть живёт ниже плинтуса» не рассматриваются.

Справедливость и реставрация

Однако вернёмся к территориальному расслоению, которое выше названо одной из главных бед России. Вот разрушен «колпак Броделя» в Москве. А дальше-то что? Ведь вся провинция – во власти криминала. В самой Москве приходится ещё договариваться с Лужковым. А уже во втором по величине городе страны – Петербурге – весь бензин продаёт одна компания и котлованы за 300 миллионов долларов строятся. Никто там договариваться не хочет. Но тут убивают «смотрящего» по Петербургу, Костю Могилу. Если б я работал в Скотленд-Ярде, сказал бы, что это «белая стрела», но я работаю в «Центре Речевых Технологий», поэтому скажу: «Не знаю. Ни бита информации не просочилось». Однако Владимир Яковлев согласился оставить пост губернатора Петербурга и перейти на работу в правительство. А губернатором стала Валентина Матвиенко. Так центр вернул себе контроль над Петербургом. Но дальше-то как? Всюду – свои авторитеты, всюду – криминальные «колпачки Броделя». Ну вот ещё Наздратенко решил перейти на работу в правительство, оставив свой губернаторский пост на Дальнем Востоке. Но ведь на всех местных князей мест в правительстве не напасёшься! Вот и пришлось отменять выборность губернаторов. Недемократично? А я думаю, что это ещё очень мягкая мера. Борясь с криминалом, вообще очень легко скатиться к полицейскому государству. Сменить губернатора – это ещё только четверть дела. Дальше нужно договариваться с местными авторитетами, постепенно возвращать губернию в правовое поле. Договариваться?! С криминалом?! Ну и что, что это советовал де Сото? Ну и что, что это делал Франклин Рузвельт? Нет, мы на это «пойтить не могём»! В тюрьму их всех! Но ведь ОПГ не оставляют свидетелей. Значит, главный удар будет наноситься по бизнесу, который вынужденно в 90-е годы покинул правовое поле и радикальных методов не использует. Настоящий криминал только спасибо скажет. Всех чиновников – поменять! И на их место, конечно, сразу придут неподкупные. Но ведь Ленин уже делал это, и как там обстояли дела с воровством и коррупцией во время НЭПа? Ужасно. «Неслыханное, бесстыдное взяточничество, хищения…» (Ф.Э. Дзержинский, письмо Куйбышеву 16.03.1923). Значит, ликвидируем НЭП. ОПГ не оставляют свидетелей? Пересажаем их и без свидетелей! И прямой сталинской дорогой – обратно в тоталитаризм! Ну, и, конечно, годы репрессий, и годы лишений – неизбежная цена за нашу принципиальность.

Ну а если мы не хотим «полицейской реставрации», то приходится постепенно, шаг за шагом, проводить легализацию всей общественной жизни. Со всеми по возможности договариваться. На непримиримых искать доказательства годами (а может, и десятилетиями). Тех, кто снова оступился, вразумлять. Долгий процесс, но абсолютно необходимый. Инвестиции никогда не пойдут в область, находящуюся под контролем криминала. Или радикальных националистов, которые для бизнеса ничуть не лучше. Игра должна идти по общим правилам в любой области, в любой губернии. Это необходимое условие экономического роста. Сошлюсь также на мнение ещё одного наблюдателя этого процесса, бывшего канцлера Германии Герхарда Шрёдера: «С тех пор как Путин принял на себя политическую ответственность за судьбу России, иностранные инвесторы больше не должны платить организованным криминальным группировкам «откупные» за безопасность своих капиталовложений. На посту президента Путин начал восстанавливать государственные структуры и впервые создал своего рода правовые гарантии для граждан, инвесторов и предпринимателей. И в этом его поистине историческая заслуга».

Но кроме «полицейской реставрации» есть ещё, по крайней мере, две возможности скатиться вниз. Это «бюрократическая реставрация» и «олигархическая реставрация». Как и полицейская реставрация, обе развиваются из, казалось бы, вполне симпатичных действий для восстановления справедливости, но затем приобретают лавинообразный характер. Подоплёкой той и другой является передел собственности.

Для «бюрократической реставрации» нужно озаботиться справедливостью и начать возвращать «народу» то, что у него было неправедно отнято в 90-х годах XX века. Этот процесс нелегко начать, но ещё труднее остановить. Дело в том, что контроль над возвращаемой «народу» собственностью получают чиновники. И контроль этот сладок. Мифы о революционерах, привозящих эшелон хлеба и тут же падающих в голодный обморок, остались в прошлом. Управленцы крупного эффективного предприятия бедствовать не будут, не надо сомневаться. Да сегодня от них этого никто и не ждёт. Но тут пробуждается зависть в других чиновниках, ещё не вкусивших прелестей национализации. Возможность вот так – вдруг – перейти от дележа скромненьких откатов к управлению миллиардами соблазняет очень многих. Причём несоблазнённые молчат, а соблазнённые громко кричат: «Где справедливость? Даёшь национализацию!» Те, у кого отнимают собственность, начинают сопротивляться, да не всегда законно. Их на этом ловят, и буря народного гнева нарастает. Каждая следующая волна национализации вызывает бурный рост числа её сторонников. Может не обойтись и без Большого террора. Таким образом, процесс может быстро выйти из-под контроля. Причём к процессу честного отъёма собственности примазываются в основном не эффективные управленцы, а любители халявы. И так можно быстро вернуться к ситуации 1992 года с той лишь разницей, что вместо компетентных, но непривычных к рынку управленцев того времени мы получим привычных к рынку, но некомпетентных управленцев «бюрократической реставрации». Со всеми вытекающими последствиями.

Собственно, западная формула «частная собственность священна и неприкосновенна» взялась именно из анализа подобных процессов. В период «охоты на ведьм» вся собственность еретика конфисковывалась в пользу доносителя и государства. Это вызывало огромный рост энтузиазма доносителей и правителей. Ну а еретики всегда ведь признавались под пытками. И пусть ничего особенного в частной собственности нет. Не священней она частной жизни, общественной, церковной и королевской собственности, жизни как таковой. Но лучше уж признать частную собственность священной и неприкосновенной, чем возвращаться к временам «охоты на ведьм».

В России, если стремительная национализация всё же случится, пришедшие к власти чиновники более всего будут заинтересованы в новой приватизации. Вскоре начнутся разговоры о неэффективности государственной собственности, ну а там и приватизация не заставит себя ждать. И лет через 20–40 мы вернёмся к тому, что имеем сегодня. Но в гораздо худших условиях, поскольку мир ждать не станет, уйдёт дальше. Кстати, в этом круге можно крутиться очень долго.

И наконец, олигархическая реставрация – это восстановление власти немногих, воссоздание «криминального колпака Броделя», который мы уже имели в 90-х годах. Как уже отмечалось в предыдущей главе, сторонников этого пути в России практически нет среди любых общественных групп. Но они есть за пределами России. И любая крупная общественная смута может привести к тому, что появится новая группа, желающая узурпировать власть, естественно, с полной имитацией всех демократических процедур. Такую имитацию в 90-х годах мы видели, воссоздать её несложно.

Место России в мире

Ну и раз уж сказано о сторонниках олигархии за пределами России, то такие утверждения надо как-то конкретизировать. Кто они, не только же беглые олигархи? Восток и Юг можно сразу отбросить, никому там олигархия в России не нужна. Остаётся Запад. Поддерживать олигархов ему не впервой. Объективно Запад нуждается в сырье, желательно дешёвом. За источники этого сырья до середины XX века велись чудовищные войны. Затем благодаря в основном США был найден более гуманный способ разделения ресурсов. Сырье (хоть нефть, хоть бананы) производится в любой точке мира и продаётся на свободном рынке. Кто больше заплатил, тот и купил. Чем удобна олигархия? Она сама или при помощи транснациональных корпораций налаживает эффективное производство/добычу сырья. Поскольку все доходы разворовываются, пусть и в рамках «закона», местная промышленность не развивается, и всё сырьё попадает на международный рынок. А появляется национальное правительство, и, глядишь, страна быстро из экспортёра превращается в импортёра. Это объективная реальность.

Ага, воскликнут тут многие! Нет, господа, не ага, совсем не ага. Как только мы заявляем, что Запад хочет иметь Россию сырьевым придатком, мы тут же вступаем в очевидное противоречие с элементарными фактами. Что Западу Россия, где население в два с лишним раза меньше, чем в США, и в три с лишним раза меньше, чем в Евросоюзе? Даже если Россия и достигнет наивысших стандартов потребления, мир не рухнет. 140 миллионов мир объесть не смогут. А рядом Китай и Индия, население которых вскорости в 20 раз превысит население России (и в 4 раза – США и Евросоюза, вместе взятых). И их-то почему-то никто не собирается удерживать в отсталости. Очевидно, поведение Запада вульгарным материализмом не объясняется. Нужно искать объяснение посложнее.

Запад – не монолитная глыба. Как это отлично описал ещё О’Генри в «Королях и капусте», правительства в Латинской Америке меняли не народы, а банановые компании. На совести их и им подобных много чего есть (Перкинс Джон, «Исповедь экономического убийцы»). И даже когда они не могут сменить правительство, создать мощнейшую пропагандистскую кампанию против этого правительства они могут легко. Не привыкать. А рядом ещё целая армия политологов, экспертов, политиков, большую часть жизни специализировавшихся на охаивании СССР. СССР уж нет, а кушать хочется. И добро бы после гибели СССР всё пошло бы хорошо. Фукуяма говорит: «Конец истории». Но нет, вместо конца – непрерывная череда провалов и кризисов. И провалы происходят в полном несоответствии с теорией, и никто не может их предсказать, как никто не сумел предсказать распад СССР. С 2000 года пять лет мировые светила твердили, что цена на нефть вот-вот обратно упадёт. Так нет, допрыгались да того, что она 100 долларов за баррель превысила в 2008 году. И что теперь должны делать все эти предсказатели, политологи, эксперты, политики? Сказать, простите, мы ничего не понимаем в этом мире? Уступить место другим? Нет, господа, так только в сказках бывает. Значит, надо искать виноватых. Советского Союза уж нет (как им жаль, наверное). А вот Россия как раз подходит на эту роль. Почему не Китай и Индия?

Ну, во-первых, им тоже очень сильно достаётся. И не только им. Когда Франция в 2003 году не поддержала вторжения в Ирак, ей тоже сильно досталось. Это – союзнику. Может быть, нынешний глобальный кризис как-то вразумит неолибералов, но тогда они не желали слышать никаких возражений ни от кого.

Во-вторых, у Китая и Индии есть много защитников среди западных бизнесменов. Россия этими защитниками пока не обзавелась.

В-третьих, есть менталитет и культура. Слишком долго СССР, которому в некоторых отношениях наследует Россия, пугал весь мир мировой революцией и мировой войной. И угроза-то была реальной. И возвращения угрозы все боятся. А Китай и Индию пока ещё никто бояться не привык, и это дорого стоит.

В-четвёртых, Китай и Индия – это собственные проекты Запада. А там собственные проекты уважают, кстати, не напрасно. Послевоенные Германия, Япония, Южная Корея, добившиеся огромных успехов, – впечатляющие примеры. Есть, правда, одно НО. Успехов эти страны добились не потому, что выполняли рекомендации Запада, а потому что рекомендации были хорошими. И совсем не такими, как сегодня. Рекомендации давали вчерашние соратники Рузвельта, могила которого ещё не остыла. Они ещё помнили Великую депрессию, помнили, как из неё выходить и что делать, чтобы она не повторилась. Короче, давали лучшее, что тогда имелось. В экономике это – разрушение вертикально-интегрированных монополий и образование «отраслевого пакета» в каждой крупной компании. «Отраслевой пакет» предполагает, что компания ведёт свою деятельность одновременно во многих отраслях и подотраслях. А значит, в каждой отрасли конкурируют сразу несколько крупных компаний, ни одну из которых нельзя разорить. После Рузвельта и последователей были Кеннеди и последователи. И лишь потом пришёл черёд Рейгана, Буша-старшего и монетаристов. Эти тоже добились экономических успехов, но лишь потому, что обрабатывали почву, подготовленную для них предшественниками. Теперь они опять говорят: «Делайте, как мы». Отсюда и все провалы. Если бы они говорили: «Делайте, как мы делали 70 лет назад», большинства провалов можно было бы избежать. Но надо ли им это? И знают ли они, как всё это делалось 70 лет назад? Я согласен с Эрнандо де Сото – не знают. Примерный смысл их сегодняшних рекомендаций: «Значит, так. Болото не осушаем. Дренажную систему не создаём. Почву не раскисляем, не рассоляем и не улучшаем. Сразу начинаем сажать. Что значит «корни гниют»? Что значит «листья опадают»? Что значит «урожая нет»? Плохо сажаете, не так ухаживаете. Лучше надо сажать!» Пока они верят, что эти рекомендации хоть чего-то стоят, они будут нас ругать непрерывно. Придётся потерпеть. Нынешние «прогрессоры», дай им волю, понасажали бы олигархий во всех станах мира. Хотя трезвомыслящие люди имеются всюду. Неоинституционалист, лауреат Нобелевской премии 1993 года Дуглас Норт говорил, что «экономика не может развиваться без норм и правил, которые устанавливаются обществом, и принимаются всеми. Без них это будет гангстерская экономика, когда все пытаются обмануть друг друга. Посмотрите на Россию, где огромное влияние приобрела мафия».

Ловушка глобального либерализма

Всякие законы, включая законы либерализма, выполняются только в тех условиях, которые были справедливы в момент открытия законов. Можно распространить их и на другие условия, но это уже будет натяжкой. Именно поэтому марксизм является наиболее действенным в центральной Европе, а либерализм – в англо-саксонском мире. Но и Маркс, и Адам Смит имели дело с национальными экономиками. Глобальной экономики ещё не существовало. Во времена Кейнса она уже была. Но сам Кейнс интересовался ею мало, ориентируясь на экономику США. Последующие экономисты интересовались тоже только национальной экономикой или экономикой развитых стран, ведь там жили заказчики их теорий. «Экономический человек» Адама Смита нуждается в том, чтобы государство следило за правилами игры, но сам он государство не разрушает. Сильные, умелые, находчивые и трудолюбивые побеждают слабых. Но они здесь же расширяют производство и здесь же платят налоги. Об этом нигде не говорится, но это подразумевается. А на эти налоги государство содержит армию и полицию, поддерживает науку и здравоохранение, врачует социальные язвы. А что будет, если «налогоплательщики» окажутся за пределами страны?

Вот в развивающейся стране образуется мощная экспортная отрасль. Неважно, бананы это, нефть или газ. Важно, что на мировом рынке этот товар – в дефиците. Образуются большие доходы от экспорта в конвертируемой валюте. Производители хотят валюту потратить. Для этого им первоначально нужна местная валюта, которой начинает не хватать и курс которой начинает расти. А прочее производство расти не успевает. Рост курса валюты будет продолжаться до тех пор, пока экспорт не сравняется с импортом. И по мере того, как курс растёт, производство всех товаров, не относящихся к экспортной отрасли, становится нерентабельным. Импортные товары оказываются дешевле. Национальные производители постепенно разоряются. Либеральная парадигма не работает, по крайней мере по двум причинам:

1. Национальные производители разоряются не потому, что слабые, а потому, что обменный курс валюты завышен настолько, что выгоднее покупать за границей, а не производить здесь.

2. Победители в этой «конкуренции» расширяют производство и платят налоги за границей, поэтому государство лишается возможности эффективно выполнять свои функции.

Обменный курс не стабилизируется, а начинает уменьшаться, поскольку разорение продолжается. Он сравнивается с исходным и падает дальше, но уже на гораздо меньших уровнях национального производства и потребления. Ну а когда цена на экспортный товар падает в разы (какой фрукт у нас дешевле банана?), то глобальный рынок получает возможность сплясать очередную жизнерадостную пляску на костях очередной жертвы. В художественной литературе есть отличное описание этой ситуации в романе Г.Г. Маркеса «Сто лет одиночества». Руины города Макондо служат отличной иллюстрацией к тому, что свободный рынок непременно сделает с любой монокультурной развивающейся страной, которая поверит в принципы глобального свободного рынка.

Поэтому не стоит упрекать Центробанк в том, что он поддерживает искусственно заниженный курс национальной валюты. Это неправда. Он просто препятствует его искусственному завышению.

Поэтому не стоит упрекать Кудрина в том, что он нефтедоллары складирует за границей. Деньги эти отравлены. Кудрин лишь блокирует курс развития России по пути «банановой республики», т. е. действует исключительно в национальных интересах (всех, и бедных, и богатых).

На самом же Западе либеральный капитализм стал таять ещё в 1890 году с принятием в США закона Шермана. Затем ещё было принудительное расчленение Стандарт Ойл в 1907 году. А с новым курсом Франклина Рузвельта в 1930-х годах он действительно приказал долго жить, превратившись, конечно, не в коммунизм, а в регулируемый рынок. Однако в 70-х годах покойник стал понемногу оживать. Особенно в воображении неолибералов. Переход в информационную фазу развития привёл к тому, что бизнес взял на себя многие контролирующие функции, ранее выполнявшиеся государствами. Без ежегодного аудита не выживет ни одно частное предприятие. Его лишат кредита и вообще перестанут с ним иметь дело. Глобализация обострила конкуренцию. Многие контролирующие функции государств стали временно реально не нужны. Да и национальному государству очень сложно контролировать интернациональный бизнес. Неолибералы ожили. И тут ещё стали возникать новые рынки: персональных компьютеров, компьютерных программ, Интернета, мобильников. В контроле эти рынки не нуждались и бурно росли сами. Кстати, в следующие 30 лет появление каких-либо новых рынков не прогнозируется. Совсем ожили неолибералы, хотя их заслуги во всём этом не было никакой. И тут – новые подарки в 1985! Обрушение цен на нефть и подарки Горбачёва. После гибели СССР в 1991 вера неолибералов во всемогущество своей доктрины стала безграничной. Понимаете, если я стал правителем, и многолетняя засуха прекратилась, как не поверить, что это потому, что я угоден Богу? Особенно, если я не слишком умён? Перепутать «случилось при мне» и «случилось благодаря мне» так просто и приятно.

Но при этом сами США соблюдать законы либерализма и тем более информационного (постиндустриального) общества не собираются.

А дальше пошли одни провалы. В Латинской Америке, Азии, а с осени 2008 года и в глобальном масштабе. Но больной ещё жив, слишком он расцвёл в 1980-е. Это не смерть и даже ещё и не нокаут. У больного много поклонников. И видели бы вы, как они были счастливы, когда говорили в октябре 2008: "У них биржа упала на 15 %, а у нас – на 60 %". Но глобальный кризис обнажил не наши болезни, а именно болезни глобального постиндустриального общества в его нынешнем виде. На вершине экономической пирамиды стоят «Комиссия по ценным бумагам и биржам США» (Securities and Exchange Commission или SEC) и три рейтинговых агентства – S&P, Moody's и Fitch Investors Service. Комиссия решила, что только эти три агентства должны давать рейтинги всем. А без этих рейтингов выход на американские биржи невозможен. Рейтинги даются не только компаниям, но и странам. В зависимости от успехов рейтинги повышаются или понижаются. Все кроме рейтинга США. Он застыл на максимуме, несмотря на кризис. Конструкция эта – вполне монополистическая и явно непрозрачная. Когда США закачивали ничем не обеспеченные доллары в ипотеку, рейтинговые агентства должны были сигнализировать. Но не сделали этого. Наверное, страшно было, а вдруг SEC передумает? Найдёт другие агентства, менее строптивые? Накачивание ипотеки долларами освящено администрацией США, и это оказывается важнее, чем профессиональный долг. В результате за месяц до банкротства банк «Lehman Brothers» имел высочайший рейтинг АА. Это также и комментарий к тому, чем информационное общество отличается от постиндустриального. В информационном обществе такая ситуация ненормальна, в постиндустриальном – в порядке вещей.

И ещё вопрос. Кризис возник от необоснованной накачки деньгами американской ипотеки, чтобы стимулировать спрос. Но зачем потребовалось накачивать американскую экономику деньгами, раньше ведь обходились без этого? Поступательное, лишь с мелкими кризисами развитие мировой экономики продолжалось начиная примерно с 1960 года 47 лет. И только последние лет 10 началась искусственная накачка. В обществе потребления спрос обычно стимулируется появлением продуктов с принципиально новыми свойствами. Это могут быть любые предметы ширпотреба, цена которых упала настолько, что они стали доступны социальной группе потребления. Например, транзисторные переносные радиоприёмники, цветные телевизоры, магнитофоны, видеомагнитофоны, холодильники и кондиционеры, персональные компьютеры, игры к ним, цифровые и мобильные телефоны и т. д. Информационное общество добилось выдающихся успехов в доведении этих новшеств до конечного потребителя. Но к созданию базовых научных принципов, позволивших разработать всё это, оно непричастно. Базовые принципы разрабатывались либо по заказу военных, либо в научных учреждениях, финансируемых государством. Потребителями радио и телефонов очень долгое время были только военные и очень богатые люди. Именно на их деньги были созданы радиоламповые и транзисторные технологии. Первый компьютер был создан во время Манхэттенского проекта. Горизонт планирования бизнеса – это 2–3 года обычно. Потом должна начать поступать прибыль. А чтобы создать принципиально новую технологию, требуется обычно лет 10 (если не 30). Причём в первую половину этого срока обычно остаётся неясным, можно ли вообще создать эту технологию. Последние крупные вложения в науку в США были в 1960-е годы во время проекта «Аполлон». А потом началось печальное: скорость появления принципиально новых технологий уменьшилась, а скорость их внедрения в жизнь резко возросла. И вот прошло 40 лет – внедрять нечего. Никаких принципиально новых продуктов на подходе нет. Фундаментальная наука вообще по всему миру переживает кризис. Что-то ещё она, конечно, даст, но ручеёк иссыхает. Остаётся стимулировать экономику накачкой деньгами.

Государство и информационное общество

Как уже говорилось в главе 6 («В России всегда воруют») и 10 («А нужна ли демократия России?») типом общества, к которому стоит стремиться, является общество информационное. Оно обеспечивает минимальную коррупцию, максимальную прозрачность и предсказуемость, динамичный рост за счёт того, что все стремятся создавать новое. Однако это общество ещё надо построить. Что толку мечтать о «кренделях небесных», если непонятно, как к ним добраться? И тут возникают два вопроса:

1. Что, как только мы добьёмся легальности, цивилизованности, ликвидируем расслоение, отобьём олигархические поползновения, это информационное общество так сразу и возникнет? Или оно только созревать начнёт и с какой скоростью?

2. Наш-то собственный опыт рывков от Петра I до Сталина куда деть? На помойку, что ли?

Наш собственный опыт – это рывок, оплаченный и стимулированный государством. А у них там как было? Вот США в 1950-х годах развивались с темпом около 1 % в год. А вроде бы всё было готово. А вот в 1960-х годах они развивались с темпом 4,4 % в год. Откуда что взялось? После того как в октябре 1957 года СССР запустил первый искусственный спутник Земли, ассигнования на науку в США утроились за один год. А после того как в 1961 году СССР вывел на околоземную орбиту человека, президент Кеннеди объявил о программе высадки человека на Луну. Программа эта требовала разработки множества новых технологий, разработки дорогостоящей. Причём разработка действительно новой технологии – это всегда рискованный проект, который может закончиться полной неудачей. Бизнес такие риски очень не любит. Другое дело, когда их оплачивает государство. А лунный проект так и реализовывался: государство – заказчик, бизнес – исполнитель. При этом правом собственности на конечный продукт (ракета, лунный модуль и т. п.) обладало государство, а вот технологии оставались в собственности фирмы, их разработавшей. В этом принципиальное отличие от СССР. Чиновник, представляющий государство, получив технологию, тут же стремится поставить на ней штамп «Секретно» и положить в сейф. Бизнесмен, напротив, тут же начинает думать: «А где ещё я могу эту технологию применить?» Во-первых, её можно продать, а во-вторых, применить для создания совсем новых продуктов. А рынок их ведь ждёт не дождётся. В-третьих, в процессе создания дорогостоящих продуктов может радикально измениться сама технология создания. Например, для создания «Аполлона» создаётся мощная система моделирования конструкций при помощи компьютеров. Потом «Аполлон» уже летает, ассигнования на него срезаны, а компьютеры-то остались. Теперь та же система может быть применена для разработки гражданских самолётов. И действительно, авиапромышленность США начинает их создавать один другого краше в 70-е годы. И прочие венчурные предприятия возникают, как грибы после дождя. И вся экономика начинает работать так, что ей никакое регулирование, кроме денежного, не требуется. И тут-то начинают использоваться монетаристские теории Фридмена и Хайека, и наступает быстрый прогресс на 20 лет. Заманчиво? Ещё бы! Вот только надо иметь такую экономику.

Вот так и получается, что высокотехнологичный государственный проект является мощным стимулом роста для всей экономики. При этом пример лидеров роста очень привлекателен для всех остальных. Те, кто вчера ещё почивал на лаврах, сегодня начинают настаивать на «срочном обновлении продуктовой линейки». Те, кто вчера занимался инновациями в государственных учреждениях и крупных забюрократизированных фирмах, сегодня создают собственные венчурные предприятия. Опыт-то уже есть. А не будь лунного проекта, на сколько ещё растянулся бы переход США к информационному обществу? Кто знает?

Получается, что наш собственный опыт проектного развития – совсем не лишний. Именно он может помочь ускорить процесс медленного созревания информационного общества. Вот только новые технологии надо как-то уберечь от сейфов.

Кроме того, современная российская бизнес-элита сформировалась вовсе не из любителей инноваций. России нужно техническое перевооружение, нужны мощные инновационные проекты. Ну, так и что с того? Мало ли что нужно, но ведь опыта этих проектов нет ни у кого. Этот культурный барьер можно преодолевать десятилетиями. Проведение нескольких успешных государственных и частно-государственных инновационных проектов сформировало бы кадры, дало эффективный пример, который вдохновил бы многих. Теория «самозарождения жизни из грязи» Лепешинской, увы, не оправдалась. Стоит ли ожидать самозарождения инноваторов?

Ну а для малого и среднего бизнеса нужно развивать инвестиционные банки, непременный атрибут информационного общества. Эти банки кредитов не дают и имущество не описывают. Они приходят в какое-то малое предприятие, у владельцев которого есть идея, есть кадры, но нет денег. Изучают бизнес-план, изучают самих владельцев, а потом за хорошие деньги покупают от четверти до половины акций. Договор при этом подписывают, чтобы владельцы не сбежали. После этого владельцы вроде бы банку ничего не должны, кредит ведь не брали. Но недостающее звено – деньги – появилось, и можно претворять в жизнь бизнес-план. И если инновация окажется удачной, бизнес-план осуществится, то через несколько лет акции вырастут в цене раз в 10, и все окажутся в выигрыше. И банк, и владельцы фирмы, и общество.

Вот только банков таких в России пока нет. Одиноко реют флаги ЕБРР (Европейский Банк Реконструкции и Развития). Кстати, инвестиционная деятельность его очень успешна. Только его одного мало для России. Совсем мало. Российский инвестиционный банк «КИТ-Финанс» в сентябре 2008 года потерпел крах, не выдержав кризиса. Но без таких банков нельзя. Значит, надо создавать новые свои инвестиционные банки. Давать им государственные гарантии или прямо деньги. Понимая, что половину денег разворуют. Но ведь потом-то эти банки встанут на ноги. Коррупция исчезнет, а развитие останется!

Третий Рим – не фигура речи

В главе 9 уже писалось о принципах патернализма. С падением первого и второго Рима, а также Монгольской империи Россия осталась единственной наследницей этих принципов. Причём в современных условиях речь не идёт о завоевании утраченных или тем более новых территорий. В зоне своей исторической ответственности Россия может и должна обеспечить уважение к культуре народов, всех и каждого. Естественно, требуя от них уважения к культуре других народов, включая русских.

Пока мы в России безуспешно пытались братство подменить равенством, в западных странах тоже происходили не всегда благоприятные процессы, некоторые из которых привели к широкому распространению индивидуализма и гедонизма. В умеренных дозах эти «измы» неизбежны и даже полезны. Но их неограниченное распространение привело к тому, что даже прекратилось естественное воспроизводство населения. Собственно говоря, наиболее полно эти принципы выражают наркоманы, которые стремятся к физическому наслаждению, не считаясь ни с чем и ни с кем. В русском менталитете принцип соборности противостоит принципу индивидуализма. Попытка замены соборности равенством сильно дискредитировала сам принцип. Но с менталитетом бороться бесперспективно, принцип возрождается. Неуважение к неправедно нажитым богатствам из него и происходит. И, как замечательно отмечал ещё Лев Гумилёв, огромное (российское) евразийское пространство населяют народы, имеющие положительную комплиментарность. Народов, не разделяющих принцип соборности, среди них нет.

Гедонизмом я называю стремление к физическому наслаждению путём материального потребления. Любой человек, у которого его вовсе нет, умрёт от голода и не сможет продолжить свой род. Но и избыток его разрушителен. Есть ещё наслаждение через самореализацию, через преодоление трудностей, через потребление нематериальных ценностей. Сегодня, в отличие от гедонизма, эти ценности не пропагандируются. Между тем четвёркой главных религий, господствующей в России на протяжении столетий – «православие – ислам – иудаизм – буддизм», – эти ценности разделяются. И в менталитете они сидят довольно глубоко. И вызывают ярость либералов: «Шведы бы сейчас заборы красили, каждый свой, а наши бесполезно болтают на кухне». И жизнеспособность народов России и СНГ в значительной мере определяется возможностью вернуть этим ценностям достойное место в сознании людей. Духовностью их обычно называют в России.

Политическая свобода в России нисколько не пострадала бы в случае введения превентивной цензуры на всю потребительскую рекламу. Сейчас положение таково, что люди её потребляют не по доброй воле, просто уклониться нереально. Но добрая половина этой рекламы – проповедь гедонизма, иногда бесстыдная. Человек может не смотреть политические дискуссии, не ходить на митинги, сам выбирать религию, жену, работу. Но от видео– и аудиорекламы он не сможет уклониться, если только не станет отшельником. Пора ограничить этот мутный поток или хотя бы гарантировать его качество. Бизнес не пострадает.

Суверенная демократия

Споры о том, бывают ли суверенные демократии, малопродуктивны. Когда-то все демократии были суверенными в том смысле, что не слишком напоминали друг друга. Викторианская Англия мало походила на швейцарские кантоны. США после войны за независимость развивали свои демократические институты совершенно суверенно. Они, например, не противоречили рабству, и это долгое время никого не волновало. После смены мирового гегемона Англия и Франция тоже ни на кого не оглядывались. Это сделало возможным приход к власти лейбористов (правительство Эттли) в 1945 году. Де Голль, когда ему надоело, что его всё время пытаются учить жить, вывел Францию из военной организации НАТО и повёл своей дорогой. Франции хватило суверенитета для того, чтобы её президентом мог быть социалист. А вот Чили его не хватило. Хотя чем Альенде был хуже Эттли и Миттерана, неясно, разве что на парламентское большинство не опирался. Когда во второй половине XX века на карте мира появились новые демократии, стало ещё интереснее. В Японии либерал-демократы сохраняли власть больше 60 лет. И ничего. В Индии партия Индийский Национальный Конгресс 30 лет сохраняла власть, и если бы не раскололась, сохраняла бы и дальше. Не каждая демократия может себе позволить дробление элиты на конкурирующие партии. Смена элит – благо, но только в том случае, если это – цивилизованная смена элит. В противном случае к власти может прийти и Гитлер. Да, сегодня демократии в ведущих странах мира во многом похожи друг на друга. Но это – результат их длительного исторического развития. Длительного суверенного развития. Даже если результат похож, дороги были непохожими.

Нам в первую очередь надо отказаться от мифа о том, что у нас уже была демократия, которая потом испортилась. У нас демократии не было. Криминально-олигархическую республику можно ввести указом или законом. А демократию – нет. Демократия, она как сад, её надо выращивать. Когда мы начинаем рассказывать сказки о якобы существовавшей, но невинно загубленной демократии, мы только само понятие демократии дискредитируем. Далее неизбежно следует приговор населения: «Если это была демократия, то мы против демократии как таковой». Вот недавно прошли выборы во Франции и США. Возможно ли было во время конкуренции Саркози – Руайяль, Обама – Маккейн появление персонажа типа Доренко? Абсолютно невозможно. Даже и намёка на что-то подобное не было. Конкурировали не столько люди, сколько программы. А эти программы разве представляли для конкурентов смертельную опасность? Нет, конечно. А у нас бывший мэр столицы Лужков тогда же спокойно призывал «всем писать письма, чтобы посадить в тюрьму всех, кто у нас прихватил наши предприятия и институты». А сам-то он разве чист был во всех отношениях? Увы, таковым остаться в 90-х годах было в принципе невозможно. Значит, при любых абсолютно свободных выборах у нас появятся десятки информационных киллеров. А ни одного закона, ограничивающего их деятельность, так и не принято. И никакого иммунитета к ним нет у российского населения. Лет через 20–40, может быть, появится, а сейчас нет.

Должны ли мы стремиться к периодической ротации властных элит? Нет, мы не должны к этому стремиться.

Но разве это нам не обеспечит застой через 20–40 лет? Да, обеспечит обязательно.

Тогда к чему же мы должны стремиться? К созданию условий для цивилизованной ротации властных элит. Если у меня есть земля, а я хочу разбить сад, должен ли я втыкать саженцы в абсолютно неподготовленную почву? Нет, они засохнут, а я останусь с легендой о том, что русскому народу демократия органически чужда. Надо сначала провести дренаж от переувлажнения, потом почву раскислить и рассолить, подвести воду и электричество для полива на случай засухи, купить удобрения, а потом уже можно покупать саженцы и разбивать сад.

У нас есть ведь выборы мэров и законодательных собраний городов и областей. И что, они проходят достаточно демократично или раньше проходили демократично? Вот когда 20 партий конкурируют на выборах, это демократия или издевательство над избирателем? А ведь если они все зарегистрируются, то получат равные права, равные суммы денег на избирательную компанию. При этом если они захотят устроить теледебаты по принципу «каждый с каждым», то таких теледебатов будет 190. Если положить по часу на дебаты, 190 часов потребуется. Если двое дебатов в день, больше 3 месяцев они займут. И что, у нас есть избиратели, которые бросят отдыхать и 3 с лишним месяца будут всё это слушать, да ещё и не забудут к концу, о чём говорили в начале? А кто у нас озабочен сокращением количества партий? Только Кремль, за что его «демократы» непрерывно ругают. А кто у нас получит преимущество на этих теледебатах? Тот, кто умеет разрабатывать программы, или тот, кто громче кричит и рта не даёт раскрыть собеседнику? Или тот, кто всех талантливее занимается клеветой?

Демократические процедуры, существующие сегодня в России, демократических выборов не обеспечивают. И тех, кто громче всех кричит о демократии, это почему-то совершенно не волнует. А нужно создать такие процедуры, которые обеспечивали бы демократические выборы именно в России, поскольку на американские и французские процедуры они будут непохожи. А вот когда эти процедуры будут обкатаны на выборах мэров, можно будет возвращаться к выборам губернаторов и ротации элит всех уровней. И не раньше. Раньше возможна только профанация.

Резюме

К сожалению, пора заканчивать, а никакого прорыва не обнаружено. Золотой ключик, который стоит только повернуть – и наступит счастье, не нашёлся. Да и свойство уникальное, да не у русских, а у России в целом, нашлось только одно – патернализм. Но хотя бы я лучше понял, кто такие русские и кто я сам. И никаких фатальных дефектов в русском менталитете обнаружить не удалось. И если вселенские теории плохо работают в России, то дело не в том, что люди не те, а в том, что теории были придуманы для других условий и только в них и работают. И многие из них заработают и в России, если мы сумеем создать условия.

А вот как создать условия? Цепочка длинная у меня получилась.

Чтобы не впадать каждые полвека в кризис, России надо иметь хоть пару десятков высокоэффективных научных школ в области общественных наук. А чтобы иметь эти школы, в обществе должен существовать ярко выраженный запрос на науку.

Чтобы наука была востребована, надо построить информационное общество. А для этого надо:

– создать общество потребления, т. е. побороть бедность, переведя большую часть населения из социальной группы выживания в группу потребления;

– добиться легализации экономики и всей общественной жизни;

– добиться того, чтобы в экономике, политике и пр. доминировали люди, использующие только цивилизованные методы для достижения своих целей;

– перевести страну на инновационный путь развития;

– и всё это делать, ни на минуту не забывая о русском менталитете.

И ещё мне удалось показать, кажется, что для достижения всего этого перемены в культуре важнее, чем перемены в экономике. А культура, увы, быстро не меняется. До 2020 года мы будем жить с сегодняшним менталитетом народа.

По-видимому, счастье завтра ещё не наступит. Надо работать. Надо идти по дороге. А дорога эта кремнистая по хребту идёт, и три шага от неё в любую сторону – пропасть. Или одна реставрация, или другая, или третья. И помочь некому, никто по таким дорогам ещё не ходил. И столкнуть норовят, ибо не ведают, что творят. И разведки в социально-экономическом развитии не бывает. И механизмов страховочных нет, они ещё только зарождаются. Но делать-то что? Надо идти по дороге. Мы русские, нам не привыкать.

Вот и всё. Для меня на сегодня. Кто сможет, пусть продолжает.

Content

Раев Андрей Николаевич
Проклятие России. «Разруха в головах»?

Этногенез

Быть, как все

Военная слава

Религия

Соборность

В России всегда воруют

Все русские – пьяницы

Говорят, что русские – рабы в душе, им нужен жестокий самовластный правитель

А почему эта Россия никак не распадается?

А нужна ли России вообще демократия?

Реформы по-русски

Общество потребления и информационное общество

Общество потребления и гибель империй

Какая демократия нужна России? Твёрдая почва

Пусть расцветают 100 цветов

Неисполнение законов (легальность)

Цивилизованность

Конкурентоспособность

А у нас-то как дела?

Либерализм. Что за птица и нужна ли она нам?

Русский дом

«Колпак Броделя» в России

У кого власть в России?

Справедливость и реставрация

Место России в мире

Ловушка глобального либерализма

Государство и информационное общество

Третий Рим – не фигура речи

Суверенная демократия

Резюме