Николай Бахрошин

Викинги. Заклятие волхвов

© Бахрошин Н., 2013

© ООО «Издательство «Яуза», 2013

© ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Глава 1

Время драконов

Руны победы,

Коль ты к ней

стремишься, —

Вырежи их

На меча рукояти

И дважды пометь

Именем Тюра!

Песнь Сигрдривы. X в. н. э.

1

– Вставай, Рорик. Пора… Вставай, сынок, просыпайся…

Ярл Рорик Неистовый чувствовал сквозь сон, как его трясут за плечо, слышал голос старого Якоба. Но выныривать из теплого, затягивающего омута сна не хотелось. Еще несколько мгновений он боролся с собой, лежа с закрытыми глазами. Потом рывком поднялся и сел на кровати.

– Да, Якоб, я слышу…

– Пора, Рорик! – повторил старик.

Якоб-скальд был уже собран и облачен в воинские доспехи. Щит за спиной, меч на поясе, кольчуга, шлем, наручи, поножи. Словно собрался в далекий поход. Впрочем, и правда поход… Кто знает, как далек путь до небесных чертогов Одина-Всеотца?

Посматривая на своего бывшего дядьку, Рорик в очередной раз мысленно охнул, удивляясь, как тот сдал за последнее время. Не просто ссутулился и согнулся по-стариковски – ссохся, как лист по осени. Его старая кольчуга провисала теперь просторными складками, а наручи и поножи будто делались на другого бойца, с руками и ногами в два раза толще.

Грудная болезнь мучила старика уже давно, но этой зимой стало совсем худо. Порой он всю ночь не мог спать, надсадно кашляя и отхаркиваясь сгустками крови. Последнее время Якоб почти не выходил из дома, жалуясь на знобкий холод и постоянные боли в груди. Мол, уже не только ходить – и лежать больно, и дышать.

Что ж, значит, пора…

Отжил свое старый воин…

Плохой был скальд, но умелый кормчий, знающий все течения и мели на побережье, как хороший хозяин знает собственные закрома. И заботливый дядька-наставник, подумал Рорик, лучше и желать нельзя… Ведь именно он, Якоб-скальд, побратим отца Рагнара Большая Секира, прежнего владетеля вод и земель Ранг-фиорда, воспитал из них воинов и повелителей. Из него, ярла Рорика, прозванного Неистовым, и из брата Альва, предательски убитого Сьевнаром Складным, бывшим рабом из страны Гардарики. Пусть Альв не стал таким прославленным воином, как он сам, ярл и морской конунг, но – видят боги! – как все-таки не хватает брата…

И отца уже нет, и Альва нет, и теперь дядька уходит…

Неожиданно мелькнула злая мысль, что старый зря поднял его, едва забрезжил рассвет. Торопиться-то некуда, бессмертный Один в своем дворце может и подождать будущего эйнхирия, нового воина рати мертвых героев. Но он отогнал ее – не к месту сейчас показывать свое раздражение.

Ярл молча встал, быстро натянул одежду из толстой шерсти, накинул кольчугу, подпоясался поясом с мечом. Щит на ремне – за спину, кованый шлем – на голову привычной тяжестью. Воины уходят в последний путь с оружием и в доспехах, и провожать их положено так же, словно собираясь на битву…

Пора!

В огромном, в двести шагов, доме Рорика было почти темно. Немного света давал большой каменный очаг (человек пройдет не сгибаясь), где тлели красным наложенные с вечера поленья. От очага струились чуть заметные токи тепла, но все-таки в доме было холодновато. Все спали, ратники дружины – на нарах, вытянувшихся вдоль стен, женщины, дети – в своих закутках, отгороженных от нескромных взглядов дощатыми перегородками. Тихо, сонно, лишь слышны всхрапы и разноголосое невнятное бормотание.

Вчерашний пир, где чествовали заслуги Якоба-скальда, прощаясь со стариком, всех обитателей большого дома уложил вповалку – и старых, и малых, и воинов, и женщин. Он, Рорик, тоже выпил вчера крепкого пива больше обычного. От этого голова, как рассохшийся на жаре бочонок, – кажется, вот сейчас треснет…

Пробираясь за дядькой к выходу мимо длинного, не убранного с вечера стола с объедками и опивками (брат Альв не допустил бы такой бесхозяйственности, хоть за полночь, но заставил бы рабов убрать и выскоблить стол!), ярл Рорик бросил взгляд за одну из перегородок. Пусть быстро, но успел заметить сквозь полумрак разметавшиеся по подушке густые, золотистые пряди Сангриль, вдовы покойного брата.

Синеглазая красавица, что становится с каждым днем все краше…

При мысли о ней мужское естество шевельнулось, и Рорик поспешил отвернуться. Тоже – не время…

Они вышли через тесаную дверь, плотно сбитую железными скобами. Рорику пришлось пригнуть голову в высоком шлеме. Старику уже не нужно было нагибаться, без того согнут.

На дворе, уютно забеленном снегом, было заметно светлее, но и холоднее; морозный ветер с пряным привкусом моря игривым щенком облизал лицо, зябкими пальцами проник под одежду. Рорик, зачерпнув пригоршню чистого снега, жадно ел его, размачивая сухое горло.

Старик, медленно шагая по скрипучему снегу, неторопливо оглядывал просторный двор, утоптанный множеством ног, серые сараи, амбары, хижины для рабов – все хозяйственные мелочи, ставшие уже привычными глазу. Наверное, вспоминал что-то. Прощался, понимал Рорик.

Он не торопил дядьку. Не мешал старому. Когда тот, наконец, двинулся со двора, пошел сзади, след в след. Сдерживал свою обычную стремительность, приноравливаясь к трудной, шаркающей походке старого воина.

Они шли молча. А что говорить? Для разговоров была целая жизнь. Долгая жизнь воина, морехода и скальда. Теперь – смерть. Она любит тишину и покой…

* * *

На склоне Дозорной Башни, самой высокой прибрежной горы в окрестностях Ранг-фиорда, ветер особенно разгулялся: рвал и трепал волосы и одежду, словно разозлившись на путников. Чувствовалось, что вот-вот пойдет снег, серо-свинцовые тучи сгустились уже до самого горизонта. И море казалось таким же серым, будто насупилось. Мелкие, частые всплески волн – как острые зубы.

Плохой ветер для мореходства, слишком порывистый, думал Рорик, чтоб занять мысли. И волна плохая. На такой злой волне даже тяжелые, устойчивые драккары начинают рыскать, крениться набок и черпать бортами.

Рорик вдруг сообразил, что старого Якоба может продуть на таком холодном ветру. Как прохватило его по осени, когда тот до полдня хлопотал у ноктаунов – корабельных сараев, – а потом много дней вообще не вставал с лежанки.

Хотя, нет, не продует, тут же понял ярл. Болезнь уже не успеет. Не важно, продует его или нет, – теперь все равно…

Думать так самому показалось странным. Только представить – еще осенью Якоб-скальд мог выйти в море на боевом корабле, твердо держа тяжелое кормовое весло костистой рукой. А сейчас – привычную тяжесть меча и щита несет с большими трудами, видел Рорик. Да, быстро обглодала его грудная болезнь! Так же быстро, наверное, как голодная собака обгладывает кость…

До вершины горы они добирались долго. Будь Рорик один, мог бы уже несколько раз подняться и спуститься, но дядька шагал все медленнее и медленнее, часто присаживался отдохнуть на камнях. Рорику приходилось подолгу стоять рядом с ним, слушать монотонную песню ветра и запаленные хрипы Якоба. Несколько раз старик принимался кашлять и долго не мог успокоиться, отплевываясь кровяными сгустками. Губы от этого становились красными, будто подкрашенными. А лицо оставалось бледным, словно пеплом подернутым.

Ярко-красные губы на изможденном, бледном лице с свалившимися глазами – чудно видеть…

Потом дядька вставал, и они опять шли. Рорик чуть было не предложил Якобу понести его оружие. Хорошо, вовремя спохватился, удержал на языке обидное. Старик хоть и выглядел слабым, все равно не заслужил подобного оскорбления. Каждый воин сам носит свое оружие? пока живой, да и в смерти не расстается с ним.

Когда они, наконец, взошли на вершину, Якоб сразу опустился на заледеневшие камни. Отвернувшись, долго вглядывался в морскую даль, скользил глазами по низкому, свинцовому небу, по прибрежным склонам, где из-под белого покрывала выглядывала хвойная зелень. Как будто напоминала о том, что великан Виндлони, Хозяин Зимы, тоже пришел не на век. Пройдет еще немного времени, и он отправится обратно на север, взвалив на широкое плечо свой ледяной топор, замораживающий все живое…

Рорик терпеливо ждал.

– Я прожил хорошую жизнь, – сказал, наконец, старик.

– Да, Якоб.

– Приятно умирать, когда видишь море и небо…

– Да, Якоб.

– Ладонь на рукояти меча, привкус соли и ветра на губах – что еще нужно воину и морскому бродяге?

Старый вдруг оглянулся, и конунг с удивлением увидел, что глаза у дядьки стали почти веселые. Как когда-то. Словно помолодели разом. И лицо снова порозовело, и морщины разгладились, и давний шрам, заметно поблекший в последнее время, отчетливо проступил на щеке.

Будто встав одной ногой на путь в тот, небесный мир, старый опять начал обретать былую силу и молодость, подумал ярл. Вот, оказывается, как бывает…

– Да, Якоб, – повторил ярл, не находя других слов.

Они опять помолчали.

– Я бы еще пожил, но уж слишком болит внутри, – дядька словно оправдывался. – Точит и точит болью даже во сне. Надоело!

– Счастлив тот, кто сам выбирает себе достойную смерть! – ответил Рорик не без торжественности.

И тут же подумал, что зря сказал. Лишнее. Якоб, решаясь на свой последний шаг, наверняка знает это лучше, чем кто-нибудь.

А счастлив ли? Кто знает…

– Привкус соли и ветра на губах, – задумчиво повторил старик. – В этих словах есть поэзия…

– Это так, – подтвердил ярл, хотя и не совсем понял.

– Спасибо, что проводил меня в последний путь, Рорик. Ты был мне как сын, и ты был хорошим сыном. Встретив в Асгарде твоего отца Рагнара, я расскажу об этом.

– Мне будет не хватать тебя, Якоб.

– Не жалей обо мне.

Рорик неопределенно мотнул головой.

Старик неожиданно легко поднялся с камней. Почти вскочил, быстро, одним рывком, как в прежние годы. «А ведь только что поднимался тяжело, с хрипом, с клекотом, опираясь всем телом на меч, – снова удивился Рорик. – Точно – помолодел разом!»

Сила смерти?

Таким же ловкими, быстрыми движениями Якоб накинул на руку круглый красный щит с рунами победы, крупно вычерченными черной краской, обнажил тусклое жало меча. Так, изготовившись к последней битве, опять смотрел вдаль, отвернувшись от своего воспитанника.

– Вот что я хочу сказать тебе напоследок, Рорик, сын мой… – начал он, все еще не оборачиваясь. – Я много думал последнее время, лежал и думал… Ты знаешь, у меня было достаточно времени, чтобы задуматься о прожитой жизни… Жизнь промелькнула чайкой над текучей волной, хотя когда-то казалась почти необъятной… Но я не об этом, ты еще слишком молод, ярл, чтобы терпеливо выслушивать скрипучие сетования стариков. Просто я думал, как неравно складываются людские судьбы. Одни вроде бы легко, играючи, получают все сразу – силу, богатство, власть, славу… Все, чего хотят! А другие, тоже умные, сильные, до смерти тащат ярмо мелочных забот и, в конце концов, рады миске горячей похлебки… Я думаю, Рорик, что боги все-таки улыбнулись тебе и мне, сделав воинами, наделив силой и властью! Подарили нам, как награду, бесконечную дорогу викинга!

– Это так, – подтвердил Рорик.

– И еще я думал – можно ли хотеть большего, когда судьба и без того одарила тебя? – Якоб все-таки повернулся к нему, смотрел прямо: – Твой отец и мой побратим Рагнар, великий воин, захотел и погиб… Не потому ли? Я так и не смог ответить… Но я опять не об этом… Вот что я еще понял, Рорик, сын мой, – кроме тех, кто просто одарен судьбой, существуют и другие люди, особо отмеченные богами… Те, которые, кажется, стоят даже над самой судьбой… Такие есть, хотя их немного, конечно. И бороться с ними – все равно что выступать против воли богов…

– К чему это ты ведешь?

– К тому, что твой враг, Сьевнар Складный, из таких людей, он – из избранных… Не знаю, понятно ли я говорю, но сам-то я хорошо понимаю… Клянусь единственным глазом Одина, я не знаю, почему боги избрали именно его! Но это так!

Ярл рассерженно вскинул голову. Не ожидал, что дядька заговорит о Сьевнаре. Но – сдержался, ничего не ответил.

– Спросишь, зачем я вспомнил Сьевнара Складного? – продолжал Якоб, не замечая или не желая замечать гнева воспитанника. – Потому что ты дорог мне, как дорог может быть родной сын. Только поэтому! Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь сложил голову в погоне за местью. Ты – знаменитый ярл, конунг и воин, у тебя впереди еще много подвигов и свершений. Иди же своим путем, и пусть ваши дороги больше не пересекаются! Ты понимаешь меня? – он скользнул внимательным взглядом по сжатым губам и окаменевшим скулам Рорика.

Тот лишь злобно сопел в ответ…

* * *

Семилетнего мальчишку со смешным именем Любеня, сына словенской пророчицы Сельги Видящей, дружина Рорика подхватила, возвращаясь из Гардарики. Ярл, тогда еще совсем молодой, решил сделать из мальчишки раба. В отместку Сельге, что когда-то погубила отца Рагнара своим лесным колдовством.

Мальчишка так и вырос в Ранг-фиорде. Потом – боги ему помогли, не иначе! – стал воином дружины Рорика, получил свеонское имя Сьевнар. Стал храбрым воином и знаменитым скальдом, сочинявшим такие песни, от которых разгоралось сердце за пиршественным столом. За свои песни бывший раб даже получил боевое прозвище Складный. А потом воин и скальд Сьевнар Складный влюбился в молоденькую девчонку Сангриль. Хотел сделать ее своей женой. Но брат Альв по прозвищу Хитрый тоже не прошел мимо этого наливающегося яблочка красоты.

Конечно, она предпочла ярла Альва простому воину Сьевнару. «Девушка должна уметь позаботиться о себе» – как любит говорить эта синеглазая разумница. И она стала женой брата. Но скальд Сьевнар не смирился, сражался с братом и убил его. А потом убежал от мести Рорика на остров Миствельд. Вступил в братство островных воинов, свободных от кровных уз и семейных привязанностей, которые сами выбирают себе ярла. Стоят один за другого как настоящие побратимы, что соединили кровь…

Он думает, что таким образом спасется от мести ярла… Нет, не спасется! – твердо знал Рорик. Не будь он ярлом по прозванию Неистовый, если все равно не достанет мальчишку Сьевнара так или иначе. Пусть боги станут свидетелем его клятвы, и плевать ему на все братства, что встанут у него на пути…

– Рорик, ты помнишь ту ночь, когда Сьевнар Складный бежал из Ранг-фиорда? – вдруг спросил Якоб, словно услышав его мысли.

От неожиданности ярл вздрогнул.

Да, бежал… Был связанный, под охраной, и все равно бежал…

Как? Эта загадка до сих пор не давала ярлу покоя. Если вспоминать события того черного дня, то сразу возникает много вопросов. К примеру, по недосмотру или по злому умыслу караульным дали крепкое пиво вместо легкого? Откуда у Складного взялся нож перерезать веревки, если его тщательно обыскал Дюги Кабан, который способен у тролля в заднице найти мелкую монету? Как Сьевнар сумел перед бегством незамеченным пробраться в дом и прихватить все свое оружие, броню и пожитки? И не напрашивается ли сам собой вывод, что Складному кто-то помог бежать?

Тогда, по горячим следам, Рорик был слишком рассержен, чтобы обстоятельно разобраться во всем. И потом не разобрался, не смог…

– Помню, – неохотно признался ярл. – Всегда помню.

– А ведь это я его отпустил.

– Ты?! Зачем?!. – даже не обида, – точнее, не только обида всколыхнулась в нем. Изумление, скорее.

– Все потому же… Рорик Несправедливый – плохое прозвище, поверь мне. Неистовый – звучит лучше!

Старик пристально смотрел на него, но – спокойно, по-доброму. Гнев Рорика споткнулся об этот безмятежный взгляд.

Да, старый… А ведь Рорик всегда чувствовал, что дядька, жук, что-то знает… Но не выспрашивал. Старый вообще часто бывал упрямым как пень, глубоко вцепившийся в землю узловатыми корневищами. Соблюдал какую-то свою правду.

Вот, кажется, сколько людей проживает в Мидгарде – Серединном Мире – и у каждого своя, не похожая на других правда. Когда-то, в юности, Рорика это удивляло…

– Хорошо… Ты помог ему бежать, Якоб, – пусть так и будет… – сказал ярл, пересиливая себя и стараясь говорить как можно спокойнее. – Ты сказал мне об этом, не стал держать нож за пазухой – хорошо, пусть так… Я не буду судить тебя. И не буду держать обиды на своего старого дядьку, побратима отца… Кто я такой, чтобы судить тебя? Скоро ты сам ответишь за свою жизнь перед лицом Одина, Все-Отца, Тора-Молотобойца, однорукого Тюра Воителя и других богов-ассов… Хорошо!.. Но, пусть падет на меня проклятие богов, если я не разыщу Сьевнара и не отомщу ему! Вот это я точно могу тебе обещать, старик. И начну скоро, совсем скоро… Я уже знаю, как сделать, чтобы мальчишке Сьевнару жизнь показалась черным проклятием, – мстительно заключил он.

– Рорик, Рорик… Ты слушал, но не слышал меня, – покачал Якоб головой.

– Я слышал, старик! Я хорошо слышал, клянусь оперением воронов Мунина и Хугина, видящих всю землю разом! – ярл не хотел, но разозлился все-таки. – Но я думаю все равно по-своему! И для начала я женюсь на Сангриль, вдове брата. Возьму ее второй женой. Пусть этот малый на острове вольных братьев грызет рукоять собственного меча, представляя свою любимую в моих объятиях! Боги – свидетели, я так и сделаю! И месть моя будет сладкой, так-то, старик! А если он не выдержит зова сердца, уйдет с острова, чтобы найти Сангриль, я уже буду ждать его… – ярл усмехнулся и победно глянул на дядьку. – Что, хорошо я придумал?!

– Рорик, Рорик… Я так и знал, что ты выдумаешь нечто вроде этого… Ты – умный, но пока еще не мудрый, нет… Слишком упрям для этого. Совсем как твой дед Рорик Гордый…

– И дед Рорик, и отец Рагнар умели мстить! – отрезал ярл. – В земле фиордов никто не может похвастаться, что нанес обиду владетелям Ранг-фиорда и ушел безнаказанным. Так было и так будет впредь, запомни это!

– Теперь редко кто из ярлов берет себе вторую, третью жену, – сказал Якоб.

– Редко – не значит, что никогда. У Одина Все-Отца четыре жены.

– Один – бессмертный. У него есть время разбирать бабьи дрязги.

– Я не бессмертный, но для мести у меня есть время и силы! – почти выкрикнул ярл. Глянул на дядьку исподлобья, как в детстве, когда тот ругал его за мальчишеские проделки.

Он и сам вспомнил это, и видел, что старик тоже об этом подумал.

Мысли о прошлом снова погасили разгорающуюся злость.

– Что ж, тебе жить, тебе решать… – вздохнул Якоб. – А ведь мы с тобой, Рорик, так и не вернулись в Гардарику. Не нашли сокровищ князя Добружа… – старый резко, как часто делал, переменил тему. – Помнишь, как хотели когда-то?

Старую историю о сокровищах словенского князя Рорик помнил, конечно. Хотя смутно. Много воды утекло с тех пор, слишком много.

Он не нашелся с ответом. Впрочем, старик и не ждал его.

– Прощай, Рорик! Я все сказал, что хотел.

– Прощай, Якоб! Я услышал тебя… И ты услышал меня, я думаю.

Они несколько мгновений смотрели друг на друга, потом обнялись.

Ярл мысленно отметил, какими хрупкими и тонкими стали плечи у Якоба, как беззащитно просвечивает сквозь седину волос бледная кожа. И пахнет от него какой-то стариковской кислятиной. Да, болезнь… «Привкус соли и ветра на губах…»

– Прощай!

Почти оттолкнув воспитанника, дядька быстро приблизился к краю обрыва. Помедлил, положив руку на рукоять меча, повернулся к нему. Рорик замешкался, подумал, старик сейчас скажет еще что-нибудь.

– Давай, Рорик, не медли! Один, Бог Рати, ждет меня!

Шагнув к нему, ярл привычно выдернул меч из ножен. Сразу, не останавливаясь, ударил в незащищенное горло, перерубил его легким, быстрым движением.

Тонкая шея старика словно сломалась, голова неестественно откинулась далеко назад, брызнув темной кровью на белый снег.

Еще один долгий миг тело качалось у края обрыва, потом рухнуло вниз…

Рорику показалось, что дядька летела очень долго, будто ветер подхватил его и кружил.

«Или старик стал настолько легким, что ветер смог подхватить его как высохший лист?» – мелькнула не совсем уместная мысль.

С высоты он отчетливо видел, как тело ударилось об один из нижних уступов, брошенной куклой прокатилось по покатой скале, сорвалось, ударилось о другой, снова сорвалось. Камнем, почти без всплеска, свалилось в серую воду. Море тут же сомкнулось над ним…

Прощай, Якоб, прощай! Ты был…

А больше, наверное, не надо ничего говорить, вдруг пришло ему в голову. Просто – ты был!

Когда умирают близкие, с ними умирает и часть тебя – это так…

2

– Сьевнар! – окликнул Риг Длиннорукий.

– Чего?

– Ты здесь?

– Нет меня.

– А… А мне сказали, что ты здесь, что видели тебя… – сразу растерялся Длиннорукий.

– Раз сказали – другое дело. Выходит дело, здесь я. Чего тебе, Риг?

– Ага! Ищу тебя, ищу по всему острову, все оббежал, а ты здесь, оказывается! А я ищу… – Риг шумно почесал в затылке всей пятерней, потом аккуратно разгладил едва пробивающиеся усы.

Сьевнару захотелось сказать, что найти человека на собственной лежанке – невелика хитрость. Здесь и надо было искать в первую очередь, а не шнырять по всему острову, как мышь в амбаре.

Он сдержался.

Длиннорукий был совсем молодым воином, из северных данов. В Миствельд попал вместе со старшим братом, знаменитым стрелком из лука Фроди Глазастым. Они оба до сих пор выговаривали слова тягуче и непривычно, словно пережевывали вязкую кашу. Смешно говорили.

Сам Риг, в отличие от прославленного брата, не отличался умом. Если совсем честно – ума у него не больше, чем у пятилетнего. Хоть внешне и похож на брата, но по-особому, как хулительный стих-нида похож на величальную драпу. У Фроди Глазастого движения быстрые, собранные и глаза цепкие, острые, словно прицеливаются каждый миг, никто не может быстрей его наложить стрелу на тетиву и в мгновение попасть точно в цель, словно руками положить. А этот всегда словно в полусне, на лице – бездумно-глуповатое выражение. Зато Риг добрый и безотказный. Боги не наделили его умом, зато доброты отмерили за троих, знали все в братстве. Над таким смеяться – что над ребенком.

Дело было уже под вечер, Сьевнар сидел в пещере-комнате на своей лежанке, зашивал при свете очага порванный рукав зимней куртки из овчины. Ждал сигнала к общей вечерней трапезе.

Раскаленная каменка трещала поленьями и дышала жаром. После дня, проведенного на морозе, было приятно греться возле огня, неторопливо ковыряя иглой грубое сукно с подшитым внутрь мехом. Сьевнар чувствовал: от тепла и покоя глаза постепенно начинают слипаться.

Обстановка в комнате была скудной, два десятка деревянных лежанок-нар да несколько грубо сколоченных табуретов. По стенам на вбитых крюках развешаны оружие и одежда. Дымоход очага искусно выведен вверх, дыма в пещере почти не чувствовалось, зато тепло струилось по всему помещению.

Кров и тепло… И дружная ратная семья… Что еще нужно воину? А вся эта изнуряющая тоска по женским руками и глазам – это от зловредного колдовства троллей, не иначе…

Сангриль, любимая… Где ты сейчас, что с тобой?..

– Складный, слышишь что ли? – не отставал Риг.

– Ну, чего тебе? Зачем искал? – откликнулся Сьевнар, перекусывая нить.

– Так это не я, это Гуннар Косильщик тебя искал. Послал меня сказать, что будет ждать тебя в роще Одина. Сказал, чтоб ты пришел к нему.

– Для чего? – Сьевнар еще раз критически осмотрел собственную работу.

Не слишком красиво, но перед кем ему красоваться? Держать будет, это главное.

– Откуда я знаю? Он не говорил. Сказал только – найди мне Сьевнара Складного, скажи, чтоб пришел в рощу Одина. А зачем – нет, не сказал, – обстоятельно объяснил Длиннорукий. – Гуннар Косильщик всегда так, скажет – сделай, а зачем – не скажет. А как у него спросишь, если он – старший?

– Ладно, сейчас иду.

– Сьевнар…

– Чего еще?

– Чего сказать хотел… – задумался Риг. – А, вот чего! Мне брат рассказывал, он недавно ходил в гард Хильдсъяв на кнарах-баржах, видел там Свейгдира Большой Рот, а тот знает Радборта из Муспель-фиорда, который дружен с Гулли Медвежьей Лапой… Так вот Медвежья Лапа рассказывал Радборту, когда пил с ним пиво, что конунг Рорик Неистовый грозился… Или – нет, не так! – перебил сам себя Длиннорукий. – Вспомнил! Это Свейгдир Большой Рот дружен с Гулли Медвежьей Лапой, это с ним он пил пиво, а потом Свейгдир рассказывал Радборту из Муспель-фиорда… Или – нет… Сейчас, сейчас, вспомню… – окончательно запутался он, напряженно наморщив узкий лоб.

– Да чтоб ворон Мунин, вещая птица, клюнул в задницу Свейгдира Большой Рот и Радборта из Муспель-фиорда и заодно Гулли Медвежью Лапу, который хлещет пиво со всеми воинами на побережье! – не выдержал Сьевнар. – Ты дело говори! Что там грозился конунг Рорик? Говори уже!

– Сейчас, сейчас… Ага! Так вот конунг Рорик грозился во всеуслышание, что все равно расправится с тобой, как с презренным нидингом, будь хоть ты трижды воином братства. Мол, все равно рано или поздно ваши дороги пересекутся, боги не допустят, чтобы смерть брата осталась не отомщенной. Так и говорил, мол, так и грозился…

– Теперь понятно.

На миг мелькнула безумная надежда узнать что-нибудь о Сангриль, вопрос о ней чуть было не соскочил с языка, но Сьевнар так и не задал его. Сам тут же понял: даже если Медвежья Лапа говорил о ней, когда, как обычно, пил с кем-то пиво, откуда об этом знать Длиннорукому?

– Сьевнар…

– Что?

– Неужели ты совсем не боишься мести конунга Рорика?

У кого другого такой вопрос прозвучал бы как оскорбление, не честь для воина признаваться в собственном страхе. Пожалуй, лишь дурачок Риг мог задать его так, что это не прозвучало обидно. Как ребенок, который искренне, без задней мысли интересуется всем подряд.

– Нет, не боюсь, – чуть помедлив, ответил Сьевнар.

– Ты – храбрый! – восхитился Риг. – Ярл Рорик, владетель Ранг-фиорда – знаменитый боец.

– Да, конечно… Ладно, я пойду, Гуннар Косильщик, наверное, уже заждался меня.

– Ага! Точно! Он же посылал меня за тобой, – вспомнил Длиннорукий. – А зачем – я не знаю, он же не говорил, а я не спрашивал…

Вставать все-таки не хотелось, пригрелся до сонного оцепенения. Но если один из старших братьев зовет – значит, нужно.

Сьевнар для верности подергал шов, тяжело вздохнул и начал натягивать куртку.

* * *

Когда он вышел на поверхность, гуляка-ветер сыпанул ему в лицо горсть снежной пыли. Сьевнар рукавицей растер снег на лице, чувствуя, как сразу взбодрился на холоде.

Вечер выдался тихим. В вышине поблескивали колючие звезды, яркий месяц серебрил сугробы нежным колдовским светом. Ясное небо обещало, что мороз будет усиливаться.

У выхода из крепости Сьевнар перекинулся парой слов с дозорным, скучавшим на приземистой башне. Конопатый Сель, замотанный в многочисленные одежки, слонялся по башне от зубца к зубцу, греясь движением. Одежда делала его широким, одинаковым в плечах и поясе – как кочан капусты катается по полу, честное слово.

Так и будет ходить, пока не сменят, знал Сьевнар. Хаки Суровый, ярл дружины Миствельда, одинаково строго спрашивал с караульных и в походе, и на самом острове.

Еще раз кивнув Рыжему, он быстро зашагал мимо сараев-клетей и мастерских.

В отличие от поместий богатых ярлов, на острове не было рабов, все хозяйственную работу братья делали сами. Дело даже не в аскетических условиях братства, просто рабов нужно кормить. Не стоило того, когда большую часть припасов приходилось завозить с побережья.

Значит, ярл Рорик до сих пор грозится…

Сангриль…

Стоит вспомнить ее – и боль любви возвращается, опять тянет сердце. Иногда Сьевнару казалось, что внутри у него как будто нарыв. Вот если бы проколоть его, вылить боль в кружева восьмистрочных вис, глядишь, полегчало бы, думал он иногда.

Только боги лишили даже этого утешения. Путешествуя по побережью, и сейчас, на острове, он много размышлял о стихах, но, если разобраться, не сложил ни одной стоящей висы. Даже удивительно – когда был счастлив, он сумел рассказать о любовной тоске, а теперь… Как Якоб-скальд, который знает о поэзии все и не может только самого главного – сочинять стихи, грустно улыбался Сьевнар.

Да, старому Якобу, дожидающемуся его новых творений, похоже, придется ждать долго, подумал он. Безголосый скальд – это ли не наказание богов? Понять бы еще – в чем он виноват перед ними?

А в чем был виноват перед Сангриль, что она отбросила его как ненужную ветошь?

Сьевнар шел, и утоптанная тропа уводила его все дальше от дружинных построек. Снег, отражающий бледный свет месяца, светился словно сам по себе и отчетливо скрипел под ногами. Казалось, его шаги разносятся на весь остров.

Вокруг было по-зимнему безлюдно, Миствельд дремал под белым покровом. Даже море словно бы затаилось, набиралось сил, чтобы снова и снова разбивать непокорной волной намерзающий прибрежный лед.

Дубовая роща Глассир была названа так в честь знаменитой рощи богов-ассов Глассир Сияющей, что растет в Асгарде перед дворцом Одина. Сьевнару как-то рассказали, раньше на острове совсем не было дубов, не та почва. Но когда-то один из ярлов острова дал всем братьям наказ привозить из каждой отлучки по полному шлему плодородной земли. Этот старинный обычай до сих пор соблюдался. За долгое время существования братства воины навезли целое поле, так в центре острова появились любимые деревья Одина Все-Отца. Среди них, согласно обычаю, высился камень Одина с высеченными по гладкой поверхности рунами. Воины часто приносили подарки к священному камню и смазывали его своей и чужой кровью, этой водой жизни и смерти, если хотели привлечь внимание богов.

Сейчас священная роща тоже спала под зимним покровом. Среди коренастых деревьев, чернеющих толстыми ветвями с налипшими снежными шапками, Сьевнар не сразу заметил Гуннара. Тот неподвижно сидел на заснеженных камнях под дубом, закутавшись в темный длинный фельдр-плащ, с накинутым на голову остроконечным капюшоном.

Увидев, наконец, старшего брата, Сьевнар подошел ближе. Гуннар не шевельнулся, даже не обернулся на его шаги…

* * *

Когда Сьевнар только осваивался на острове, Гуннар Косильщик показался ему человеком веселым и легким. Еще в их первую встречу в море Сьевнар про себя сравнил его с кузнечиком. И дело не только в долговязом сложении и стремительности движений, отличавших знаменитого мечника. Чувствовалась в нем некая брызжущая, игривая сила, сразу выделявшая его среди остальных.

Действительно, как беззаботный кузнечик, скачущий по летнему лугу. И на ратном поле, и за хмельным столом Гуннар был одинаково оживлен, весел, приветлив и лучился, как весеннее солнышко.

Молва не врала, в бою на мечах Гуннару не было равных, быстро убедился новый брат острова. Сьевнар сам видел, как Косильщик, разминаясь ратной игрой, вышел с одним Самосеком, своим знаменитым длинным мечом, против четверых молодых бойцов с мечами и щитами. И разметал их по краям ристалища так же быстро, как поднявшийся ветер сметает сухие листья. Те, казалось, сами рты пораскрыли, не успевая следить за причудливой молнией его клинка.

За десять зим и лет в земле фиордов Сьевнар много сражался и часто встречал знаменитых воинов. Тот же Агни Безумный или Рорик Неистовый умели сражаться с завораживающей грацией ядовитой змеи. Но такой скорости движений Сьевнар никогда не видел. Не подозревал, что человек способен двигаться так же быстро, точно и неотвратимо, как мелькают в небе огненные стрелы бога Тора Громовой Молот.

Да, Гуннар Косильщик, Гуннар Невидимый Меч – великий воин! Даже бывалые ратники, насмотревшиеся всякого за долгую жизнь, как дети восхищались его искусством меча. Кто знает, может, и не врет молва, без колдовства гномов здесь не обошлось…

Прошло время, и Сьевнар убедился, что характер у старшего брата совсем не такой легкий, как кажется с первого взгляда. Складный сам убедился, что улыбчивая беззаботность Косильщика неожиданно сменяется мрачным, угрюмым оцепенением, когда тот садится где-нибудь в углу и перестает что-либо замечать. Так может продолжаться и день, и два, пока он так же неожиданно не встряхнет белыми, вьющимися волосами и снова не станет самим собой, словно бы опомнившись от тяжелых мыслей. Но пока он сидит вот так, сгорбив острые, угловатые плечи и вытянув на коленях длинные руки, – к нему лучше не подходить, это знали и ветераны, и молодые.

Вот и сейчас Гуннар неподвижно сидел на снежном бугре под развесистым дубом, словно ничего не видя вокруг. Сьевнар нерешительно потоптался рядом. Нарочито громко скрипел подошвами по мерзлому снегу, потом прокашлялся, привлекая внимание.

Косильщик не оборачивался к нему.

Дурацкая ситуация! Стоило ли вылезать на холод от теплой каменки, чтобы увидеть старшего брата, застывшего, как ледяной столб? И что теперь делать? И зачем вообще Гуннар посылал за ним Рига, если на него опять напала его черная тоска?

Сьевнар насупился и потер рукавицей подмерзающие щеки. Еще потоптался, кашлянул через силу и вдруг, уже не нарочно, зашелся в настоящем приступе кашля. Долго не мог успокоиться, громко фыркая и отхаркиваясь, – подземелье с отравой временами давало знать о себе.

Этот кашель окончательно разозлил Сьевнара. Он твердо решил развернуться и уходить, раз старший брат не соизволит обращать внимания.

– Я наблюдал за тобой, когда ты упражнялся на ратном поле, – вдруг сказал Косильщик.

– И что? – спросил Сьевнар.

От растерянности – довольно глупо спросил, сам тут же это понял.

– И ничего, – спокойно ответил Гуннар. – Я вижу, твой меч при тебе, – добавил он, все так же не оборачиваясь. – Напади на меня!

Интересно, как он мог видеть, если не оборачивался?! Спиной что ли?! – продолжал злиться Сьевнар.

– Сейчас напасть?

– Нет, завтра! Или – послезавтра… Или лучше вообще подождем, пока мы здесь не превратимся в две большие сосульки, – ехидно отозвался Гуннар.

– Риг Длиннорукий только что передал мне твою просьбу. Я сразу пришел, как только услышал, – оправдался Сьевнар.

– Если нужно будет послать кого-то за смертью, лучшего гонца не найти, – проворчал Косильщик. – Риг Длиннорукий – юноша умом не прыткий, он и между двух прибрежных камней не найдет выхода к морю.

– Ты же сам его посылал.

– Посылал, – согласился Гуннар.

Косильщик, наконец, глянул на него, и Сьевнар с облегчением убедился, что глаза у старшего брата веселые. О черной тоске, хвала богам, говорить не приходится.

Просто сидел воин. Просто задумался.

* * *

Что же все-таки происходит с Косильщиком? Почему он то весел, как беззаботный жаворонок, а то становится мрачен, как великан с больными зубами? Может, в его неожиданных приступах есть что-то от черного безумия, некогда сгубившего Агни Сильного и многих других знаменитых бойцов? – мелькала иногда мысль.

Спросить об этом Сьевнар не решался, конечно.

Он чувствовал, знаменитый мечник отличал его среди остальных молодых, словно присматривался к нему исподтишка. Несколько раз замечал, как Гуннар подолгу обсуждал что-то со своим приятелем Ингваром Крепкие Объятия, посматривая в его сторону. А зачем? Что они обсуждали?

Гуннар Косильщик нравился Сьевнару. Как опытный, зрелый мужчина в цвете лет и расцвете силы может нравиться юноше. Сьевнар замечал за собой, что незаметно начинает подражать Косильщику. Характерное словечко, жест, поворот головы – сделаешь, и тут же ловишь себя на мысли, что это не твое, это – Гуннара, у него подсмотрено.

Да, такого человека хотелось бы иметь старшим братом! «Впрочем, кто он такой, какими выдающимися подвигами прославился, чтобы хотеть этого?» – одергивал себя Сьевнар. Друзья Гуннара – силач Ингвар Крепкие Объятия, знаменитый лучник Фроди Глазастый, Бьерн Железная Голова и другие прославленные бойцы острова. Поговаривали, сам ярл Хаки Суровый особо выделяет Косильщика среди остальных старших братьев и хочет сделать своим преемником.

В сущности, он ведь мало знает о Гуннаре, неоднократно задумывался молодой скальд. Откуда, к примеру, взялось его божественное искусство мечника? Косильщик никогда не говорил об этом, как упорно его ни расспрашивали.

Обычно братья Миствельда, собравшись за трапезным столом и затуманившись от крепкого пива, охотно и подолгу вспоминали прошлое – родные фиорды, где они росли, чужие земли, куда ходили в набеге, ярлов и морских конунгов, которым служили, прежде чем вступить в братство острова. В дружине Ранг-фиорда тоже не проносили налитого мимо рта, но на острове пили, пожалуй, больше. Понятно, без семей, без привязанности, без домашних забот, легко коротать время за веселым, хмельным столом, забавляясь мужскими разговорами о сражениях и походах. Но Гуннар при таких разговорах болтал о чем угодно, только не о себе, словно навсегда замкнул в сердце прошлое.

Кто-то из ратников рассказывал Сьевнару, что история появления Гуннара на острове во многом похожа на его собственную. И в чем-то – на историю Вилбура Отважного, первого ярла Миствельда. Как, наверное, на многие другие подобные истории, где смешивается любовь и коварство, упругая изворотливость подлости и благородное упрямство мести.

Виновником тоже был знатный ярл из рода Торгвенсонов, который взял девушку Косильщика, пока воин был далеко. Досужие языки болтали – силой взял, но потом уговорил стать его женой.

Гуннар, уже тогда известный умением биться на мечах, вернулся из викинга, вызвал ярла на поединок и убил его. Бой был честным, это все признавали, но ему все равно пришлось бежать из фиорда, потому что пять родных братьев убитого объявили кровную месть, поклявшись перед богами отомстить жестоко и неожиданно. Не как воину отомстить, как презренному нидингу, которых убивают без предупреждения.

Потом, рассказывали, Гуннар на много зим исчез с побережья, и долго где-то скитался. А когда вернулся в фиорд, четверо из пяти братьев подстерегли воина в безлюдном месте и напали одновременно. Гуннар же лишь развеселился, скользил между нападавшими, как сытый лис среди заполошных уток, тяжелым Самосеком выбивая из рук мечи и секиры. И даже никого не убил, опозорив тем самым до скончания веков. Победить противника и оставить его в живых – самое большое оскорбление, которое воин фиордов может нанести воину.

«А тут – сразу четверых оскорбил! – зубоскалили в округе. – Один – четверых! Нет, зря братья Торгвенсоны сами взялись творить месть, надо было послать жен с острыми веретенами – все было бы больше толку!»

Врагам – позор и насмешки, Гуннару – честь и хвала.

Вот где он скитался, откуда принес такое умение сражаться – об этом никто не знал и он не рассказывал. Можно догадаться, Косильщик не случайно пропал так надолго, наверняка нашел ход в подземелья гномов, где вместе с волшебным оружием хранятся секреты боевого искусства богов-ассов. Все знают: подземный народец мелок и не воинственен, зато они рачительные хозяева – все прибирают в свои тайники, и нужное, и ненужное. Уж как Косильщик уговорил гномов открыть секреты, что обещал взамен, – остается только догадываться…

«А хорошо бы догадаться! Видит Один, одно такое умение стоит боевого корабля, груженного золотом…»

Род ярлов Торгвенсонов был знатный и многочисленный, они издавна привыкли быть хозяевами в своих владениях и не слишком соблюдали законы, опираясь на право силы, рассказывали дальше. А братья-ярлы, слыша насмешки и видя ухмыляющиеся лица, дошли до той степени ненависти, когда из печени в голову поднимается горькая желчь, затмевая остатки разума. Однажды ночью они со своими людьми напали на дом Косильщика и подожгли его, убивая всех, кто попадался им на глаза. Так погибли его родители, сестры, родственники, рабы – все, кто был в доме. Только самому Гуннару удалось уйти, прорубив Самосеком просеку среди нападающих.

Конечно, он мог обратиться в тинг, потребовать наказания для зарвавшихся ярлов. Но воин поступил по-другому. Скрылся от всех, ушел в лес, как уходят нидинги. И вел свою войну в одиночку, подстерегая ярлов-обидчиков и убивая их одного за другим, как и их ратников, что вставали у него на пути. Убивал и снова исчезал в лесах, с неутомимостью оленя уходя от погони. Когда же четвертый брат Торгвенсон упал под ударами Самосека, Гуннар во второй раз покинул родной фиорд.

Стал воином Миствельда.

Да, вот такой он – Гуннар по прозванию Косильщик, что умеет ударить мечом, как косой скосить! – обычно добавляли рассказчики. Он знает, как должен вести себя благородный муж, когда кажется, что правды и справедливости в мире уже не осталось…

* * *

– Ну, что же ты! Нападай! – поторопил Гуннар. – Покажи, какой ты великий воин!

Напасть? А почему бы и нет? Если старшему брату, застывшему на камнях, хочется согреться ратной игрой, почему бы не помочь ему?

Сьевнар еще помедлил, прикидывая на глаз разделяющее их расстояние. Его меч был специально затуплен для тренировочных боев, можно было не сдерживаться в движениях, удивить знаменитого бойца своей силой и ловкостью, решил он, чувствуя пробуждающийся азарт.

– Ну же!

Сьевнар прыгнул. Самому показалось – он моментально очутился под нависающими ветвями, в прыжке выхватил меч из ножен, и тут же, не прерывая движения, ударил.

Но меч только взрыхлил снег, звякнув о камни, где за мгновение до этого сидел Гуннар. А сам старший брат уже стоял в четырех-пяти шагах, смотрел ему в спину насмешливыми глазами цвета родниковой воды. Неподвижно стоял! Словно это не его плащ только что мелькнул тенью перед глазами, едва не коснувшись сукном щеки.

– Нападай еще! Ну же!

Сьевнар напал. И снова разрубил пустоту.

– Еще! Ну!

Следующий бросок получился еще быстрее. И меч, как на мгновение почудилось Сьевнару, действительно достиг цели. Только этой целью оказался ствол коренастого дуба.

От сильного удара дерево здрогнуло, и на голову Сьевнару свалилась шапка колючего снега. Словно сам дуб сплюнул от возмущения, глядя на неумеху-воина.

Сьевнар долго фыркал и отплевывался от снега, прочищая глаза и уши. Под воротником сразу начало таять, и противные холодные капли покатились по разгоряченной спине.

Самому смешно. И стыдно, конечно.

– Еще? – спросил Сьевнар.

– А не хватит ли?

Ему показалось, что Гуннар слегка улыбнулся. Впрочем, лицо было запорошено снежной пылью, что тут увидишь.

Позор, конечно, не попасть мечом в безоружного! Гуннар ведь даже не попытался достать свой прославленный Самосек. Вон она – узорчатая рукоять меча, украшенная причудливым плетением золотой проволоки, так и оставалась в ножнах под распахнувшимся фельдром.

«Обидно все-таки… Как с мальчишкой…»

– А то – я могу! – сгоряча пообещал Сьевнар.

– Я вижу! – подтвердил Гуннар, посмеиваясь одними глазами. – Ладно, хватит, пока ты действительно не наломал дров. Не то, смотри, Один обидится, что ты рубишь его любимые деревья в священной роще… А я скажу так: если бы мы с тобой прыгали на спор в колодец – кто быстрее, я бы еще дважды подумал, прежде чем побиться об заклад с таким проворным юнцом. Но в бою на мечах, Сьевнар, мало одного проворства. Да, ты сильный, у тебя быстрые ноги и крепкая спина… Но ты все делаешь неправильно! Неправильно двигаешься, неправильно держишь меч, ты не думаешь, что делаешь сам, и не видишь, что делаю я… Так или нет?

– Так, похоже…

– Я знаю, ты считаешься бывалым воином, ты ходил в набеги и убивал врагов.

Я не умаляю твоих заслуг, Сьевнар, но если противник держит меч как лопату, его можно убить и комком земли. Вот если ты встретишь на своем пути настоящего бойца и начнешь наскакивать на него, как бык на ворота… Думаю, ему не понадобится много времени, чтобы отвалить от тела твою удалую голову… Так или нет?

Сьевнар только удрученно кивал.

– Не так давно, всего лишь прошлой зимой, я услышал от скальда Атли мансаунг о любви к женщине и тоске по ней, – вдруг рассказал Косильщик. – Я помню, меня поразило тогда, как точно неизвестный скальд описал мои собственные чувства. Я бы и сам рассказал о своей далекой любви точно так же, если бы умел так красиво складывать висы… А потом я узнал, что мансаунг «Память о девушке, ждущей воина» сочинил Сьевнар Складный из Ранг-фиорда. Потом Сьевнар Складный сам появился на острове… Не слишком ли много совпадений? Ты не находишь?

Сьевнар удивленно вскинул глаза. При чем тут его стихи? Почему Гуннар заговорил о них после его неуклюжих атак, к чему клонит? Или решил сказать, что сочинять висы проще, чем сражаться на мечах? Ну, это еще как посмотреть…

Косильщик сам ответил на его невысказанный вопрос:

– Почему, думаешь, я вспомнил твои стихи? Хорошие стихи, я давно хотел сказать тебе это, – больше, чем хорошие, я-то знаю, о чем говорю… – теперь Гуннар говорил медленно, потирая щеку большим пальцем правой руки, как всегда делал, задумываясь о чем-нибудь. – Да, когда-то я тоже потерял свою большую любовь… И прожил потом долгую жизнь, и многое нашел на дорогах жизни. Но такой любви я больше не встретил, да… И никогда не чувствовал себя настолько счастливым, словно готов разом обнять весь Мидгард… Не знаю… Наверное, память о ней, той любви, останется в моем сердце даже в Асгарде за столом эйнхириев. Смерть, я думаю, тоже не принесет мне забвения, потому что есть в этом мире то, что не в силах изменить даже боги…

Сьевнар, вдумываясь в его слова, неопределенно покачал головой. Косильщик, заметив это, коротко махнул рукой, словно бы заранее отметая всякие возражения.

– Но я хотел говорить с тобой не об этом. Когда я повторял про себя висы поразившего меня мансаунга, Сьевнар Складный представлялся мне бывалым воином, убеленным сединами и пережившим многое, – продолжил он. – Я представлял себе, что когда-нибудь встречу его на дороге викинга, что мы сядем с ним за чарами с пивом и поговорим о том сокровенном, о чем суровые воины стесняются говорить за общим столом… А оказалось – он молод, почти юнец, даже не понимающий разницы между рукоятью меча, или, к примеру, секиры или палицы… – Гуннар пристально глянул на него, усмехнулся и неожиданно подмигнул, как мальчишка. Встряхнул белой гривой, на которой были незаметны снежинки.

Сьевнар извлек из-за шиворота еще пригоршню снега, кинул под ноги и промолчал. Если честно, он не знал, что ответить. Не понимал, хвалит его Гуннар или подтрунивает. Что у Косильщика на уме – никогда не поймешь, лицо всегда спокойное, собранное, даже холодное, а в светлых глазах будто приплясывают проказливые прозрачные эльфы. С этим одинаковым и странным выражением лица он и меч обнажает, и чару поднимает за дружным столом.

– Но я опять отвлекся от главного, а здесь слишком холодно, чтобы трепать язык как мочало… Вот что – я хочу учить тебя искусству меча, Сьевнар Складный! Мне представляется, ты способен будешь постигнуть то, чему я могу тебя научить. Не многие это могут, но ты – сможешь, я думаю. Ты – скальд, боги одарили тебя чувством ритма, хоть ты и не умеешь приложить его к собственному телу… А почему, ты думаешь, искусство боя и поэзия стоят во мнении богов и людей так близко друг к другу? Все потому же – и здесь, и там нужно больше чувствовать, чем рассуждать, думать не умом, а сердцем и кровью… Я верю, ты сможешь разбудить в себе кровь драконов, что дано не каждому, далеко не каждому!

Он, этот знаменитый воин, словно бы просил его, подумал Сьевнар. Хотя, кто кого должен просить?

Братья поговаривали, ярл Хаки Суровый много раз пенял Гуннару, что он не передает своего искусства. Но тот только отговаривался, мол, учить кого-то из опытных бойцов – только портить ему руку, а среди молодых он пока не видит подходящих. Другому ярл Хаки мог бы приказать, но Гуннар – это Гуннар, лучший меч острова.

И вот ему, новичку в братстве, такая честь – учить ся бою на мечах у самого Косильщика! Опять не сразу сообразишь, что сказать…

Сьевнар почувствовал, как от гордости разворачиваются плечи, и вздергивается подбородок. Ему честь, не кому-нибудь! И в то же время промелькнула ехидная, остужающая мыслишка, как комок снега, что тает за шиворотом, холодными каплями скатываясь по позвоночнику: «Как там говорил Якоб-скальд про Сангриль – та, что любуется собой, даже отражаясь в помойной луже… – вдруг вспомнил он. – Хорошо сказал, как припечатал… А он, Сьевнар Складный, не слишком ли залюбовался собой? И любуется, и гордится, и жалеет себя, все глубже погружаясь в эту зыбкую трясину… За все время на острове – ни одной новой висы, только старые стихи за хмельным столом под одобрительные удары чар о столешницу… Впрочем, о чем это он? Негоже уплывать мыслями куда-то вдаль, когда старший брат ждет ответа…»

– К тому же, я слышал, конунг Рорик Неистовый жаждет встречи с тобой. Хочет попрощаться от всего сердца, – усмехнулся Косильщик, припоминая. – Неистовый – хороший боец, чувствует клинок как продолжение руки, я видел, как он умеет сражаться. Мне будет жалко, если вместе с тобой погибнет и твой дар слагать висы, этот мед богов, который надлежит беречь людям.

Сьевнар вспомнил, как нечто подобное говорил ему Якоб-скальд. Не так уж давно это было, а теперь кажется, что очень давно.

Да, медом поэзии боги наделяют своих избранников – это все знают. Только не все догадываются, что даже избранность не приносит счастья, можно быть избранным и оставаться несчастней последнего нидинга. Об этом, наверное, никто не задумывается… Сангриль… Нет, он опять начинает себя жалеть. Не надо, хватит, устал уже! Кто бы знал, как он устал от этого – постоянно перебирать прожитое, представляя, как все могло сложиться иначе…

«Занятие бесплодное, как зыбучие пески береговых дюн, и такое же затягивающее!»

– Кровь драконов? Что это? – спросил он, с усилием отгоняя мысленное наваждение.

– Не знаешь? Может быть, и не знаешь, это не каждый знает. Хотя, всему свое время, когда-нибудь я расскажу…

* * *

Потом, вспоминая тот вечер, Сьевнар ясно видел перед собой застывшие, заснеженные дубы, колючие от мороза звезды, белесый месяц, начищенное серебро пушистого снега. И худощавое лицо Гуннара, его прямую фигуру под толстым плащом с откинутым капюшоном. И его давнюю, застарелую печаль потерянной любви, залегшую в мелкой сетке морщин вокруг глаз.

Печаль, которая так созвучна его собственной печали! – неожиданно понял скальд.

Наверное, именно в тот вечер Гуннар Косильщик стал близок ему, как никто на острове. Именно тогда началась их дружба, дружба старшего и младшего, большая дружба, о какой слагают красивые висы…

3

«Почему, думаешь, все народы, поклоняющиеся Одину Одноглазому, Все-Отцу, так любят изображать драконов? – спросил однажды Гуннар Косильщик. – Почему называют драконами свои корабли и украшают их деревянными драконьими головами? Для чего выковывают их изображения из дорогих металлов, вырезают из дерева, из кости и рыбьего зуба?»

Конечно, не просто так! Когда-то на земле было время драконов, неторопливо рассказывал Косильщик. Не только люди, даже боги-ассы еще не были рождены. Лишь злобные великаны все время пытались захватить богатые и плодородные земли Мидгарда. Именно тогда огнедышащие драконы летали над землей на своих огромных и сильных крыльях, охраняли пустынные земли от великаньих набегов.

Это была долгая, большая война. Благородные драконы все как один пали в неравных битвах, но благодаря их доблести великанам так и не удалось заполучить Мидгард, они так и остались жить в своем сумрачном, холодном Утгарде.

Вот почему для всех народов, населяющих фиорды, погибшие драконы до сих пор являются символом воинственности и мужества. И боги-ассы тоже помнят их доблесть. Храбрым ратникам, ступившим на дорогу викинга, они, как награду, дарят капли драконьей крови. Эта кровь спит в человеческих жилах, и может долго спать, вот если почувствовать ее в себе, разбудить, то она сразу сделает человека еще сильнее и яростнее…

Да, это нелегкий труд – почувствовать в себе кровь драконов, подытожил Гуннар. Многим это так и не удается до конца жизни. А во многих ее совсем нет, это тоже можно понять. Но воин, которому все-таки удалось почувствовать ее в себе, становится вдвое, втрое сильнее…

Сьевнар запомнил его слова. Кровь драконов… Вот, значит, оно как…

* * *

В сущности, Гуннар рассказывал ему очень много непривычного и даже странного. И потом, спустя годы, когда минуло много зим и лет, когда жизнь его потекла по другому руслу, Сьевнар вспоминал уроки мастера меча и заново обдумывал их, особенно, их первые уроки, где он, если говорить откровенно, – совсем юнец, таращил от удивления глаза и часто не верил своим ушам.

Например, Складный всегда знал, что обоерукий боец, тот, который умеет сражаться двумя мечами одновременно, – куда опаснее для противника. Высшее искусство воина – вести бой двумя мечами, считалось на побережье. А Гуннар утверждал, что два меча – это баловство, не больше. Мол, с двумя мечами можно драться против неуклюжих пентюхов, которых нужно валить пучками, как колосья под ударом серпа. Как почувствуешь, что против тебя сражается боец равный по силе и ловкости, немедленно бросай второй меч, потому что он будет только мешать, советовал Гуннар.

Почему? Погоди немного, сам поймешь со временем…

А странные упражнения, что задавал ему Гуннар, уводя на дальний, пустынный берег острова – одни они чего стоят…

Удивительные упражнения, совсем непривычные!

Сьевнар, к примеру, был уверен – чтобы научиться быстрым ударам меча, надо просто рубить и рубить, тренируя руку на скорость. Напрячь все силы, и рубить, как еще?

А Гуннар говорил – нет, не так! Чтобы почувствовать в себе скорость, нужно сначала научиться двигаться медленно и плавно. Расслабиться до конца, поплыть, словно пушинка, подхваченная потоком воздуха. И чем медленнее, мол, ты научишься плыть своим телом, тем быстрее станут впоследствии твои движения. Поплыви по воздуху тихо-тихо, едва уловимо, услышь внутри себя особую мелодию движения и потом, когда решишь двигаться быстро, скорость сама придет к тебе, утверждал знаменитый мечник. Ты – скальд, ты должен понимать, что своя, скрытая мелодия есть в каждом движении и в любом деле.

Странная, наверное, эта была картина, усмехаясь, вспоминал, Сьевнар. На заснеженном берегу острова стоял воин с мечом в руке и медленно водил им по воздуху. А Гуннар сидел рядом, закутавшись в плащ, и поигрывал деревянной палочкой. Медленнее, мол, еще медленнее…

Неожиданно – хлоп! Палочка больно щелкала по костям. Торопишься, воин, еще медленнее…

Обычно свеонские ратники, постигая искусство боя, заучивали два-три десятка ударов, уходов и обманных движений, которыми и пользовались. Бывалые ратники утверждали – бойцу не нужно знать много атак и обманок, лишние только мешают в схватке. Зато те, что есть, нужно знать твердо!

А Гуннар говорил – нет, не так! Чем больше, мол, разных вариантов защиты или нападения в голове, тем быстрее тело выбирает нужное, хотя, кажется, должно быть наоборот…

Только когда Сьевнар начал двигаться так, чтоб не получать палкой по рукам и ногам, Гуннар, наконец, извлек из ножен свой прославленный Самосек.

Они сражались, но это опять были медленные, плавные сражения, больше похожие на какие-то танцы, когда мечи даже не звенят друг о друга, а только тихо, почти неслышно соприкасаются.

Только так, медленно, можно увидеть и понять, что происходит в схватке, утверждал Гуннар. Запомнить движения, прочувствовать их всем телом. В звоне клинков поздно вращать тяжелые жернова мысли, в бою тело само должно думать и чувствовать.

«Кровь драконов…»

Были, впрочем, упражнения еще более удивительные. Однажды Гуннар привел Сьевнара в одну из пещер и посадил считать капли. Вот именно – капли. С потолка сочилась вода, методично ударяя в каменную чашу, а Сьевнар должен был сосчитать каждую.

Сначала это показалось Сьевнару легким заданием, но он скоро убедился, насколько это тяжело – не пропустить ни одной, не уплыть мыслями, не отвлечься…

Откуда все это взялось? Кто и где учил Косильщика таким диковинкам? – Сьевнар все еще не знал. И нужны ли вообще подобные умствования? – не понимал он. Слишком сложно как-то, не при вычно…

И какое отношение, к примеру, имеют капли к искусству меча? – недоумевал Сьевнар. Но Гуннар только посмеивался в ответ.

Да, первое время он совсем не понимал Косильщика, пытался возражать и спорить. Но под насмешливым взглядом старшего брата особенно не поспоришь. Вот это он быстро понял. Да и деревянная палочка умела хорошо убеждать, Гуннар всегда попадал по особо болезненным точкам.

«Чувствовать, чувствовать, чувствовать! – повторял Косильщик как заклинание. – Не видеть, не слышать, не осязать по отдельности – все вместе, все сразу! Учись чувствовать и думать делом, воин-скальд! Тело – быстрее разума!»

Только потом, ближе к весне, после бесчисленного количества плавных боев-танцев, какого-то невероятного множества сосчитанных капель, Гуннар вдруг начал незаметно, исподволь ускоряться, и Сьевнар тоже ускорился вместе с ним. Сам с удивлением ощутил, что еще никогда в жизни не двигался так ловко и стремительно. Неожиданно ловко, неожиданно стремительно даже для самого себя. Начал видеть и замечать малейшее движение противника, тень на его лице, дрожание губ…

Прав оказался знаменитый боец! Их медленное и плавное само обернулось быстрым и сильным. В точности как монета, которая, падая, оборачивается другой стороной.

Он все-таки почувствовал в себе кровь драконов! – гордился и радовался Сьевнар.

Гуннар поощрительно кивал ему. Впрочем, не забывал напомнить, что молоденькому селезню рано крякать в полную силу, чтоб не сорвать раньше времени голос.

Он, Косильщик, едкий как неспелая клюква. В любую корчагу с медом подбросит щепотку соли…

* * *

«Чувствовать, чувствовать, чувствовать!»

Гуннар часто это повторял, очень часто.

Сьевнар помнил, как однажды утром Косильщик привел его на плотный прибрежный песок, сунул в руки деревянную палку и натуго завязал себе глаза темной тряпицей. «А теперь, воин, попробуй меня ударить».

Сьевнар давно уже не удивлялся странным упражнениям старшего брата, но это показалось более чем странным. Ударить незрячего? Что может быть проще?

Оказалось – нет. Каким-то чудесным образом Косильщик, ничего не видя, отбивал все его атаки. Даже когда Сьевнар, разгорячившись, нападал практически в полную силу, Гуннар только посмеивался, легко блокировал все его удары и несколько раз ощутимо приложил по бокам и бедрам.

«Теперь ты понял, что значит чувствовать?»

Понял?

Вряд ли…

По-настоящему Сьевнар понял это позже, только тогда, когда сам оказался с завязанными глазами. Гуннар двигался где-то рядом, время от времени тихо посвистывал, обозначая присутствие, а он, спотыкаясь на неровностях, беспомощно ковырялся со своей палкой. С досады месил воздух перед собой, как дюжая баба тесто, и все равно пропускал насмешливые удары Гуннара. Со временем Косильщик и свистеть перестал. Нападал молча, тихо, неуловимо.

«Говоришь, воин, сражаться вслепую невозможно? А разве я не показывал тебе невозможное? Нет, я все-таки зря взялся учить тебя, вбивать в дырявую голову искусство меча – все равно что переливать хорошее пиво в худой бочонок…»

Прошло время, прежде чем Сьевнар освоился в слепом бою, начал отражать атаки Гуннара по звуку, по движению воздуха, по мельканию теней, падающих на лицо. По интуиции, в конце концов, потому что иначе это странное состояние не определишь.

Он все-таки научился «чувствовать»…

* * *

И еще один урок запомнился Сьевнару на всю жизнь. Отчетливо, как немногое из прошлого остается в памяти.

Простой урок. Однажды, перед началом тренировочного поединка, Косильщик вдруг пригнулся, подобрал с земли камешек-голыш и быстро кинул его в противника. Сьевнар интуитивно отбил камень движением меча, но в это время клинок Косильщика уже оказался у его горла.

«Ты понял, воин, что я хотел тебе показать? Запомни и заруби себе на носу, бой – это не благородный поединок на равном оружии. В бою нет правил и нет законов, в бою только один закон – победить или умереть… Говоришь, знаешь? Говоришь, уже ходил в набеги с дружиной? Тогда почему же ты оказался не готов к маленькому, безобидному камешку, которым не убьешь и ворону? Вот то-то…»

* * *

Как учат плавать малую ребятню? Берут и бросают в воду на глубине, сказал ему Косильщик как-то утром.

К чему он? Так, между прочим. В сущности, он хотел сказать, что завтра ему, Сьевнару Складному, предстоит поединок. И этот бой будет совсем не легким. Сам Хаки Суровый хочет посмотреть, чему за полгода научился молодой воин. Он сам выставит противника, а кто это будет – узнаешь завтра.

Гуннар многозначительно покачал головой. Сьевнар согласно хмыкнул, чувствуя, как в животе предательски сжалось.

Значит, его посчитали готовым! Значит, пришла пора показать свое воинское умение…

4

– Сангриль, постой! Погоди-ка… – окликнул девушку Рорик.

Впрочем, не девушку, конечно. Уже молодую женщину, вдову. Но, глядя на нее, никак не скажешь, что она была замужем.

Совсем девчонка с виду, часто думал ярл, наблюдая за ней. Впрочем, нет, не девчонка…

Прекрасная дева-валькирия! Волосы – как червонное золото, глаза – как синие озера среди горных ложбин, что не имеют дна… А ее улыбка! Серебряные колокольчики ее мелодичного смеха! Ее высокая, туго обтянутая одеждой грудь, гордый подъем белой шеи, длинные, упругие ноги, что так легко, играя, переносили ее сейчас с камня на камень через ручей…

Лишь иногда, вдруг, она как-то совсем по-детски подожмет кулачки или сядет, послушно сложив на коленях ручки, или искренне, с ребяческим восторгом ахнет, радуясь новой золотой безделушке. Тогда – да, кажется, совсем девочка Последнее время Рорик ей много всего дарил. Остальным объяснял, что жена любимого брата не должна чувствовать себя обделенной в его семье. Но это – отговорка для других. Не будешь же всем рассказывать, как он сам радуется, вручая подарки, с каким удовольствием наблюдает за блеском глаз, за ярким румянцем радости на красивом личике с чуть заметными крапинками веснушек.

Как у ребенка!

Конечно, что там ее замужество, недолго длилось… Сангриль и теперь еще шестнадцати зим не исполнилось…

Эх, Альв, Альв, брат мой…

Догоняя ее, Рорик все ускорял и ускорял ход. И все равно пришлось окликать. Быстрая она оказалась, как козочка.

– Это ты, Рорик? Откуда? – как будто удивилась Сангриль, оглянувшись.

Хотя, ярл мог бы поклясться, она давно заметила, что он следует за ней в отдалении.

– Я, Сангриль. Погоди, вместе пойдем.

– Ты тоже к хуторам борнов, ярл?

– Вот, решил пройтись… – неопределенно ответил Рорик.

Он вслед за ней начал перебираться через разлившийся, бурлящий ручей.

Весна в фиордах уже вступала в свои права. Ночами великан Виндлони еще размахивал ледяным топором, подмораживая талые лужи и остатки почерневшего снега, но днями Соль-солнце легко уничтожало его ночные труды. В его ярком, теплом, брызжущем свете фиорды оживали перезвоном ручьев и капелей и птичьим гомоном.

Хорошее время – весна! Веселое время!

Осторожно переступая с камня на камень, – летом этот ручей воробью по колено, а сейчас, видишь ты, разыгрался! – Рорик чувствовал почти юношеское нетерпение, словно он, мальчишка, стремится за своей первой женщиной.

Весна!

И правильно, что Сангриль решила сегодня навестить дом родителей, и вовремя он заметил это, отправившись вслед за ней по тропе через горы, радовался ярл.

Задумался, замечтался и получил в отместку! Камень под ногой неожиданно повернулся, на миг Рорик застыл, напружинился телом, пытаясь удержать равновесие. Но не удержался, рухнул в воду.

Ледяная вода ошпарила, блестящие брызги плеснулись в небо, а по берегу раскатился серебристый смех.

Смущенный, злой, мокрый насквозь ярл выскочил из ручья так же быстро, как стрела срывается с тетивы лука.

Вот напасть, показал свою ловкость! И это он, ярл и морской конунг, умело пробегавший по скользким веслам боевых кораблей!

– Ой, Рорик! Да ты промок весь! – подскочила к нему Сангриль. – Снимай одежду немедленно!

Он послушно скидывал с себя тяжелые мокрые вещи, а ее ловкие пальчики теребили его, помогали. И лукавая, белозубая улыбка совсем рядом, и ее пряный, такой женский запах… Рорик сам не сразу сообразил, что остался перед Сангриль совсем голым. Растирал до красноты мускулистое тело, пытаясь согреться.

А чьи это теплые, маленькие ладошки тоже с силой трут ему живот и спину?

Рорик поднял глаза. И вдруг схватил ее, с силой прижал к себе, такую теплую, мягкую, желанную. Сангриль что-то пискнула, но он уже не слушал ее, толчком опрокинул на спину, сам упал на нее. Путаясь в складках, стягивал с нее одежду, а что не поддавалось – рвал крепкими пальцами, задубевшими от работы на веслах. Сангриль, вроде бы, охала, взвизгивала, отбивалась, но он почти не слышал ее. Собственная кровь стучала в висках сильнее и громче ее тонкого голоска.

Ярл не сразу почувствовал, что ручки Сангриль уже не мешают, а, скорее, помогают ему. И ее тонкие пальчики уже крепко обхватили его вздыбленный мужской корень, ловко направили его куда-то внутрь, в мягкое, теплое, влажное…

Рорик вошел в нее быстро, яростно, проткнул своим кожаным копьем, как протыкал противников деревянным копьем. Как проткнул бы Сьевнара Складного, попадись тот ему на пути! Как проткнет когда-нибудь!..

И ярл все колол и колол копьем. И, больше не сдерживаясь, прокричал клич победы, славящий Одина Бога Ратей. И услышал в ответ ее крик, острый, пронзительный…

Крик наслаждения!

* * *

Весело горел костер, согревая теплом. И нежное женское тело, прильнувшее к нему сбоку, тоже хорошо согревало.

Рорик смотрел на огонь, следил, как приплясывают на черных углях рыжие языки пламени, и видел… Наверное, многое видел, хотя не взялся бы описать – что. Ему было спокойно, как давно уже не было.

Что ж, он обещал покойному Якобу, что месть его будет сладкой… И она была сладкой!

Взяв Сангриль один раз, обильно излив в нее семя, он встал, помог ей подняться. И смотрел на нее, обнаженную, разведя в сторону ее руки, которыми Сангриль все еще пыталась закрыться. И, к собственному удивлению, снова почувствовал волну желания. Нет, не нужны слова… Зачем они?! Схватив за плечи, Рорик снова повалил ее, перевернул на живот и вошел сзади. Опять овладел ей во славу Одина, Бога Мести! Но двигался уже не так яростно, тянул наслаждение. Любовался тонкой спиной с чуть заметным золотистым пушком, плавным, гладким расширением бедер, мял ладонями ее нежную кожу. С удовольствием слушал, как ее звонкие вскрики эхом отдаются в окрестных скалах…

Он обещал…

– И что же теперь, Рорик? – вдруг спросила Сангриль, перебивая его мысли.

– Теперь… – ярл помедлил. – Я скажу тебе, что будет теперь… Теперь ты будешь моей женой! Сегодня же вечером я объявлю всем, что жена моего покойного брата – моя жена!

– Это не всем понравится…

– Кому – не всем? – удивился Рорик.

– Ну, многим…

– Подавиться мне усмешкой Локки Коварного – кому не понравится, пусть жуют собственные зубы! Или я не ярл? Или не хозяин вод и земель Ранг-фиорда?!

– А Ингрив? Твоя жена?

– Ты тоже теперь моя жена… – Рорик осторожно, чтобы не поцарапать твердой ладонью, погладил Сангриль по мягкой спине. – И, клянусь одним глазом Одина, жена куда лучше…

– Лучше Ингрив? – она кокетливо блеснула глазами.

Рорик немного помолчал. Признался:

– Ингрив – холодная, как зимнее море. Я никогда не слышал от нее во время любовных ласк не то что крика, даже вздоха…

– Она родила тебе двух крепких сыновей, – напомнила Сангриль.

– Ничего, ты тоже родишь. Еще больше, – пообещал Рорик. Усмехнулся: – Боги – свидетели, уговорить Ингрив на то, от чего появляются дети, мужчине, наверное, не легче, чем для женщины – сами роды…

– Не знаю… Я все-таки боюсь ее, – призналась Сангриль.

– Со мной? – снова удивился Рорик. – Со мной тебе ничего не надо бояться, запомни это!

– Конечно, мой ярл… Мой владетель! Мой самый сильный, самый могучий… Когда ты берешь меня, мне кажется, что я заполнена до краев. – Сангриль крепче прижалась к нему, потерлась щекой о его плечо. – А ты подаришь мне еще что-нибудь красивое?

– Все самое красивое, что у меня есть! – растроганно пообещал Рорик.

Глава 2

Радость Богов

Шумели весла.

Железо звенело.

Гремели щиты.

Викинги плыли.

Мчалась стремительно

Стая ладей.

Несла дружину

В открытое море

Первая песнь о Хельги, убийце Хундинга VIII–X вв. н. э.

1

Ингвар Крепкие Объятия смотрел на Сьевнара с другого края утоптанного ратного поля, и этот взгляд скальду совсем не нравился. Брови хмурятся, в глазах разгорается мутное недоумение гнева, толстые пальцы сжимаются и разжимаются на древке огромной секиры, любимого оружия силача.

Свою секиру Ингвар назвал Глитнир, что значит – Блистающая. Он, действительно, в любое время и в любом месте ухитрялся так начистить широкое лезвие, что оно сверкало не хуже полированного серебра. Она и теперь блестела, отражая солнце, словно насмешливо скалилась в лицо сопернику. Точно как живая, ехидная улыбка…

Улыбка секиры и ярость ее хозяина…

А все Гуннар Косильщик! Именно он перед этим подходил к Ингвару и что-то ему нашептывал, поглядывая в сторону ученика.

Весело поглядывал и картинно разводил руками, словно сам удивляясь тому, что сообщал. А с чего бы ему веселиться? Когда Хаки Суровый передал, что хочет посмотреть нового ратника в единоборстве, Сьевнар понял, против него выставят кого-нибудь из опытных бойцов острова. Но не самого же силача Ингвара, который убил в сражениях больше людей, чем иной волос на голове вырастил!

– Что ты ему сказал? – настороженно поинтересовался Сьевнар, когда Косильщик вернулся к нему.

– Сказал, что ты обещаешь обрубить ему уши так же быстро, как он трижды взмахнет секирой. Но, может быть, не станешь этого делать из уважения к его старой, больной спине и дрожащим коленям…

– Но я этого не говорил! – возмутился скальд.

– Говорил не говорил – теперь без разницы. Слово сказано – назад не воротишь, – туманно пояснил Гуннар. – Стой, воин, подожди…

Он снова направился к Ингвару и опять что-то ему втолковывал. Сьевнар с тревогой наблюдал, как силач возмущенно встряхивал головой, тяжело дышал и громко сопел, слушая Гуннара. Казалось, еще немного, и он начнет рыть землю ногами и выпускать из ноздрей клубы яростного пара, как матерый вепрь при виде обкладывающих его собак.

– А сейчас что? – спросил Сьевнар, когда старший брат снова вернулся к нему с самым невозмутимым видом.

– Сказал, что он со своей секирой Глитнир напоминает тебе старую бабу, ковыряющую огород деревянной лопатой, – пояснил Косильщик. – А еще ты просил ему передать, что колуном в его руках хорошо было бы рубить сучковатые пеньки, но для настоящего поединка он так же годится, как трухлявое дерево для весла. Впрочем, ты уважаешь его прошедшую славу и обещаешь не двигаться слишком быстро. Пусть ему удастся хоть пару раз скрестить секиру с твоим мечом, прежде чем ты вышибешь ее из рук.

– А он что?

– Ничего. Как видишь. По-моему, он немного расстроен от такого нахальства. Бывает, что воины задирают друг друга перед поединком, но нужно быть о двух головах, чтобы так дразнить Крепкие Объятия. Зря ты просил передать ему это.

«Немного расстроен? Это очень мягко сказано…»

– Я не просил, – безнадежно пробормотал Сьевнар.

– Наверно, ты забыл попросить, – ухмыльнулся Гуннар. – Но на то и существуют друзья, чтобы догадываться самим. Я сделал это за тебя и вижу, что теперь ты будешь сражаться в полную силу.

– Он тоже будет! – с чувством ответил Сьевнар.

Скальд косился на другой край поля, где Крепкие Объятия взялся разминать руки и плечи, свирепствуя с неподъемной Глитнир. Ее вес, наверное, был втрое-вчетверо больше обычных боевых топоров, использовавшихся ратниками фиордов, а лезвие – в два раза шире. В могучих руках Ингвара Глитнир в щепки разбивала многослойные деревянные щиты и прорубала крепкие кольчуги двойного-тройного плетения. Воистину, оружие – под стать его силе. Вот и сейчас воин с легкостью перекидывал ее из одной руки в другую и раскручивал над головой до низкого, свистящего звука. Выразительно поглядывал на противника, свирепо скалил зубы и дрожал ноздрями от негодования.

Силач – простоват и доверчив, он, похоже, не усомнился, что молодой Сьевнар Складный насмехался над ним. А все Гуннар!

На острове каждый знает – разозлить Ингвара не легко, подобно многим очень сильным людям Крепкие Объятия непробиваемо добродушен и охотно смеется сам над собой вместе с зубоскалами. Но если задеть его по-настоящему, то унять потом так же трудно, как остановить пригоршней горный поток, это тоже знают…

– Не сомневаюсь, – подтвердил Гуннар. – Будет! Сейчас он в таком настроении, что способен раздавить тебя, как медведь лягушку, и, клянусь всеми богами-ассами, у него хватит силы. Но – не думай об этом, воин. Пусть Ингвар силен как дикий кабан, зато тебе удалось заранее лишить его хладнокровия. Его гнев станет твой силой.

«Кому-кому удалось? Ну, Гуннар, ну, старший брат…»

– Если он прихлопнет меня, как муху, ты будешь виноват.

– Боги простят мне эту вину, – спокойно заметил Косильщик. – Погибнуть от руки Ингвара – честь для любого, он – опытный боец, умело сочетающий медвежью силу и лисью хитрость.

Это утешение не слишком утешило.

– Так вот зачем ты его дразнил. Решил, мне пора погибнуть с честью…

– И за этим тоже, – легко согласился Косильщик.

– Спасибо тебе от всего сердца! – как можно язвительней протянул Сьевнар.

Разозлить Ингвара Крепкие Объятия… А почему бы, к примеру, не плюнуть в море, вызывая на поединок могучего великана Эгира, Хозяина Глубины? Или не сразиться с Тюром Одноруким, первым среди богов-ассов во владении оружием? Ну, Косильщик…

Сьевнар не успел сказать, что думает про такую дружбу и про все его подлые нашептывания. Ярл Хаки махнул рукой, призывая бойцов сходиться. Крепкие Объятия двинулся сразу, бегом, в три-четыре прыжка одолел половину площадки. Складный замешкался, и Гуннар подтолкнул его в плечо.

– Иди, воин! Покажи братьям, что я не зря возился с тобой столько времени…

Ответить скальд не успел. Лезвие секиры мелькало уже совсем близко. Сьевнар рванулся вперед. Меч лязгнул о широкое лезвие топора…

* * *

По оговоренным условиям воины дрались без щитов, но в кольчугах и шлемах. Кинжалов и другого оружия тоже не было, лишь секира против меча. Конечно, бой тренировочный, лезвия затуплены, и бойцы сражаются без намерения убить. Хотя, для тяжелой секиры Глитнир, удар которой не слабее удара кузнечного молота, не нужна никакая заточка. Пусть пополам не развалит, зато расплющит всмятку. Особенно – в руках Ингвара. И кто сказал, что силач сражается без намеренья убить? Разве мало ран и увечий случается в подобных боях, где бойцы в азарте перестают сдерживать себя? Или – не хотят сдерживаться, войдя в раж.

Против обыкновения, зрителей было не много. К ратному полю пришли только Хаки Суровый и несколько старших братьев. Наверное, на отсутствии зрителей настоял Гуннар, сообразил Сьевнар задним числом. Правильно, обычный тренировочный поединок, чего тут глазеть? Опять же, позора меньше, если что…

А если что? Нет никаких если! Нет, и не может быть! – вдруг понял скальд совершенно отчетливо. Ингвар силен и опытен, но и он опасается его быстрого, мелькающего меча.

Втянувшись в поединок, Сьевнар сам не заметил, как исчез холодок в груди, как прошлогодним снегом растаяла первоначальная скованность. Слава Ингвара, ярость Ингвара – все это стало уже не важно. Только глаза соперника, лицо, разделенное защитной стрелкой шлема, только движения рук и ног, хищное мелькание закругленного лезвия…

Тело, как будто вспомнив многочисленные уроки, двигалось словно само, поймать ритм движений оказалось легко.

Поймать – да, а вот подстроиться, навязать свой собственный ритм, как учил его Гуннар…

Несмотря на гнев, Ингвар двигался собранно, экономно, переступал коротко, не спеша, и вроде бы не торопился атаковать. Эта видимая неспешность ввела в заблуждение. Отбив мечом надвигающееся лезвие, скальд чуть присел, с ходу попытался достать соперника длинным боковым ударом. Показалось – все, уже достает…

И меч чуть не вылетел у него из рук. Крепкие Объятия с силой отбил удар концом топорища, мгновенно перехватил руки и, в свою очередь, рубанул так размашисто и неожиданно, что Сьевнар сам не понял, как ему удалось увернуться от сметающей секиры. Лезвие пронеслось совсем рядом, щеку будто ветром обдуло.

«Чувствовать, чувствовать…»

«Ох, чувствует, еще одна такая атака, и он останется безоружным…» – отстраненно мелькали мысли, пока тело само находило нужные выпады и повороты.

Сьевнар отпрыгнул как можно дальше, Ингвар – за ним, он еще раз увернулся и ушел вбок.

Бойцы снова закружились по ратному полю. А Крепкие Объятия опять вроде бы не торопился. Широкая секира покачивалась из стороны в сторону как голова змеи, прикидывающей, с какой стороны ужалить. И, в точности как у змеи, невозможно было понять, с какой стороны последует укус.

Он попробовал обойти силача с одного бока, с другого, но тот поворачивался легко, незаметно, всякий раз оказываясь готовым к нападению. Еще не успев толком взмахнуть мечом, Сьевнар уже видел, что меч наткнется на широкое, как щит, лезвие. И каждый раз получалось так, что ему приходилось пробегать несколько шагов, тогда как сам Ингвар ограничивался одним движением. Изматывал соперника, не иначе. Да, Крепкие Объятия – великий воин! Опытный, расчетливый боец, предвидящий все уловки противника. Пробить его оборону – все равно что проломить кулаком каменную стену…

Еще в начале весны Гуннар забрал у Сьевнара его привычный меч с односторонней заточкой, традиционной в фиордах формы «лангсакс». Вручил другой, длиннее, тяжелее, обоюдоострый клинок «каролингского» типа. Дорогое оружие. «Бери, воин, потом сочтемся. Этот меч еще не прославил себя в боях, еще не имеет своего имени, его лишь недавно взяли из мастерской оружейника. Но, если я что-то понимаю в клинках, это добрый меч, он станет тебе надежным товарищем. К хорошему клинку нужно привыкать сразу, как учиться ездить верхом нужно на резвой лошади, а не на кляче с заплетающимися ногами. Имя ты дашь ему сам, когда опробуешь в бою, чего он стоит. И, главное, чего ты сам сто ишь с этим мечом…»

Сейчас Сьевнар был рад массивному мечу с длинной рукоятью, которую, при случае, удобно схватить двумя руками. Глитнир все-таки тяжелее любого меча, длинное топорище еще больше усиливает удар, а могучие руки Ингвара делают его почти неотразимым. Подставь щит – и тот разлетится в щепки. Впрочем, кто сказал, что удары нужно отражать напрямую, подставляться, как упрямое полено под топор дровосека? Самый тяжелый, самый сильный удар легко сбивается боковым движением меча, уходит в сторону, где уже не опасен.

Окончательно осмелев, Сьевнар почувствовал, что его скорость все-таки дает ему преимущество. Резкие, прямолинейные атаки Ингвара в общем-то достаточно предсказуемы, главное – уйти с линии удара, разорвать дистанцию… Вот так, например! И еще раз так!

Потом Сьевнар не мог сказать, сколько времени они кружились по ратному полю, атакуя, отбивая удары противника, меняясь местами, взрывая ногами утоптанный каменистый песок, отфыркиваясь от стекающих капель пота. Наверное, долго. Даже наверняка – долго.

Тогда он не думал о времени. Ни о чем не думал. Броски, прыжки, перебежки, хриплое, запаленное дыхание, упрямый перехлест взглядов, стук сердца, лязг железа, отдающийся в ушах суровой, несмолкаемой музыкой.

Противник хрипит от усталости? Хорошо, пусть хрипит!

Или это собственный хрип отдается в ушах? Неважно, пусть отдается! Если ему тяжело, то и противнику наверняка не легче. Он, Сьевнар, моложе, быстрее, его меч легче секиры…

«Молодец, малыш, молодец! Ты хорошо сражаешься! С тобой трудно сражаться!»

Сьевнар сначала не понял, откуда пришли эти слова, почему он слышит их так отчетливо, как перестук собственного сердца. А когда понял, то удивился. Потому что это говорил ему Ингвар, тот самый, который вроде бы собирался разорвать его на куски.

И глаза у него оказывается совсем не злые – веселый, подмигивающий, одобряющий взгляд, как за дружным столом…

Именно в этот момент, запнувшись, замешкавшись в собственном удивлении, он и пропустил роковой удар. Точнее, самого удара Сьевнар не заметил, лишь почувствовал, как шлем на голове неожиданно грохнул, раскололся тяжелым металлическим звоном, рассыпался острыми, вибрирующими подголосками. И еще почувствовал, что куда-то летит, успел удивиться, почему ноги мелькают над головой. Потом все погасло перед глазами, только звон по-прежнему не смолкал. Долгий, странный, нескончаемый звук почему-то красного, обжигающе-горячего цвета…

А разве звуки имеют цвет?

* * *

– Вставай, воин! Давай руку-то… Ну, давай же, давай!

Сьевнар, все еще плохо соображая, схватился за жесткую, широкую как лопата ладонь Ингвара. Почувствовал, как его легко, почти без усилия вздернули на ноги. Словно репку выдернули из рыхлой, влажной земли, мелькнуло отстраненное.

Устоять оказалось не просто, земля почему-то раскачивалась под ногами, как ладья на длинной волне. Пожалуй, Складный бы не устоял, его уже ощутимо тянуло куда-то вбок, но та же огромная ладонь ухватила его за руку у подмышки, придержала, выпрямила, останавливая вращение.

Сьевнар попытался встряхнуть головой, и от этого простого движения перед глазами рассыпались нестерпимо яркие, колючие звездочки. Утренняя трапеза тошнотно подступила к горлу, но, хвала богам, не выплеснулась наружу.

– Держись, воин, держись… Ну же!

– Я держусь, держусь… – пробормотал он одними губами без уверенности, что его слышат.

– Ну, вот и хорошо, вот и славно… – приговаривал Крепкие Объятия, все еще не отпуская руки. – Клянусь громовым молотом Тора, я не хотел лупить тебя с такой силой. Я вообще перестал надеяться, что достану тебя. Верткий ты, почти как Косильщик… Ну как, стоять можешь?

Он, наконец, убрал ладонь. Сьевнар постоял немного, его слегка покачивало, ноги были как ватные. Нет, ничего, вроде бы может стоять. И мир перед глазами вроде бы обретает прежнюю, четкую неподвижность. Только чуть-чуть вздрагивает и расплывается…

А здорово приложил его Ингвар, будто скала рухнула прямо на голову!

– Ничего, воин, пройдет, все пройдет, – обрадованно разглагольствовал Крепкие Объятия. – Я вот тоже помню, мне однажды мачта на макушку свалилась, сломалась прямо в гнезде – и на меня… Думал потом – так и помру. И блюешь, и харкаешь, и встать не можешь. А ничего, отлежался. Ден с десяток в голове и в брюхе словно бы тролли узлы вязали, потом – ничего… Правду сказать, ты здорово сражался, будь у меня в руках обычный меч вместо большой секиры – была бы твоя победа. И когда Гуннар успел тебя так натаскать? Он ведь мне говорил – изобрази гнев, покажи свирепость, пусть парень думает, что бьется всерьез, ему – полезно… А я что, мне не трудно, раз Гуннар просит, могу и свирепость изобразить… А тут ты как кинулся на меня, как насел со своими увертками да обманками, ну, думаю, гореть старине Ингвару, как соломе в сухое лето, – словоохотливо рассказывал силач. – Думаю, изобразил на свою голову, раззадорил воина, не знаешь теперь, как унять…

– И больше он тебе ничего не говорил? – невольно заинтересовался Сьевнар.

– Больше? Нет, больше – ничего. А что еще-то?

– Про отрезанные уши, про деревянную лопату, про старую бабу в огороде…

– Какие такие уши? Какие старые бабы на лопатах? – искренне недоумевал Ингвар. Задумался, морща лоб, что-то понял и покивал сам себе. – Ты вот что, Сьевнар, не говори пока ничего, не стоит… Пусть оно мерещится, потом пройдет. Мне вот тоже, когда мачта на голову упала, чего только не мерещилось в лихорадке – и великаны прямо из волн вставали, и по небу летали красные топоры, и чудища невиданные зубами лязгали рядом, укусить норовили. Ничего, прошло, как отрезало… А я считаю, тебе сейчас первым делом – большую чару крепкого пива! И не одну, а лучше – одну за другой! Когда голова не на месте – нет средства вернее, я так считаю.

«Где-то он уже это слышал – про крепкое пиво от всех болезней!.. Ну, Косильщик, ну, выдумщик…»

Додумать не получилось. В голове без того молотки стучали, да еще ярл Хаки окончательно перебил мысли. Сьевнар не заметил, как он подошел, как возник рядом вездесущий Гуннар со смеющимися глазами. Он понял только, что Хаки Суровый хвалит его искусное владение мечом и хвалит Гуннара, сумевшего за короткий срок сделать из молодого воина отличного мечника. Столько времени сражаться на равных с неукротимым Ингваром и почти победить его – честь для любого опытного бойца. Для такого молодого, почти мальчишки – честь вдвойне.

Косильщик скромно пожимал плечами, замечая, что из плохого железа не выкуешь острый клинок. Сделать воина можно из того, у кого в жилах течет кровь драконов, иначе и пытаться не стоит. А по поводу Сьевнара Складного он, мол, сразу понял – у этого парня талант воина ничуть не меньший, чем его поэтический дар.

В порыве чувств Гуннар хлопал ученика по спине и чуть не свалил на землю.

Сьевнар был благодарен Хаки Суровому за похвалу. И почти перестал злиться на Косильщика за его розыгрыш. Понял старшего брата, заставившего его сражаться в полную силу и даже сверх сил. Гуннар – всегда себе на уме, ничего не делает просто так. «Как ребятню учат плавать? Берут и бросают в воду…»

2

Известно, Река Времен не останавливается никогда. Вроде бы все как всегда: день – ночь, лето – зима, весна – осень, прозрачная вода времени безостановочно несет человека от рождения к смерти. А судьба, как кормовое весло-прави́ло, направляет в этом потоке ладью его жизни. Течение времени просто не может остановиться. Если Река Времен вдруг замедлится, как замедляются обычные реки, подернувшись льдом первых морозов – это и будет конец всего сущего.

Время сильнее всех и всего. Даже всемогущие боги, что раз за разом продлевают свои жизни молодильными яблоками, не смеют сопротивляться течению времени. Знают, когда-нибудь настанет конец их бессмертию. Наступит день, когда белые и черные силы, свет и тьма, огонь и вода сойдутся в последней схватке. И боги-ассы, и люди-воины будут сражаться плечом к плечу с черными порождениями сумеречного Утгарда, но мало кто доживет до победы. Потом в мире снова возникнет жизнь, люди расплодятся и заселят щедрый Мидгард, а в небесном Асгарде постоят себе дворцы новые хозяева – боги. Но это будут уже другие люди. И другие боги станут править новыми, неведомыми народами. Другой мир…

Наверное, это уже случалось на земле, жизнь под небесной твердью умирала и возрождалась из ничего. Видимо, есть в жизни что-то особое, некое глубинное, не уязвимое, не истрибимое стремление к возрождению, делающее ее бесконечной. Сьевнар Складный часто задумывался об этом, доставая из походной сумы и подолгу разглядывая каменную бабу-богиню, Великую Мать давно исчезнувшего народа. Богиню, более древнюю, чем сама древность…

Что же это такое – негасимая искра жизни?

Скошенные, непривычно-плоские черты лица, чрезмерная выпуклость набухших грудей, развал необъятных бедер, отчетливые изгибы огромного лона. Дело даже не в холодной невозмутимости камня, тщательно обработанного неведомым мастером, была в ней какая-то другая, внутренняя невозмутимость, какое-то неколебимое спокойствие всеведения, часто представлялось ему.

Что ж, если она пережила Смерть Миров, если помнит, как мироздание рушилось в пучину хаоса, а потом возрождалось у нее на глазах, о чем еще можно беспокоиться? – думал он.

Да, когда-нибудь от их мира, от теперешнего Мидгарда, от цветущего Древа Жизни словенских родичей не останется даже воспоминаний… Пока же монотонное течение времени не прерывается. Все идет как идет, жизнь тянется день за днем, от восхода к закату, от лета к зиме, от года к году. Тянется вроде бы неторопливо и незаметно, а оглянешься – все пролетело как один миг…

Впрочем, и это не совсем так. Река Времен все-таки течет странно и непредсказуемо. Иногда – тихо, почти невидимо, а иногда время словно бы убыстряет свое течение, начинает бурлить и бежать вперед, как строптивый поток на крутых перекатах. В несколько дней можно прожить больше, чем до этого – за целый год. А почему так случается – кто знает? Может, действительно, Река Времен имеет свои перекаты и водовороты, словно любая обычная река, текущая в мире людей?

Кто знает…

* * *

Сьевнар помнил, зима на острове показался ему очень долгой, почти бесконечной. Хотя на скуку уж точно не мог пожаловаться, был занят так, что и на сон времени не хватало.

После памятного поединка с Ингваром Крепкие Объятия его жизнь, в сущности, не изменилась. Он все так же никуда не выбирался с острова, ярл Хаки не ставил его даже на обычную работу молодых братьев – возить на остров зерно и муку на тяжелых кнарах-баржах. Гуннар Косильщик похвалил ученика только вначале, а потом, в следующие дни, долго и методично ругал, разбирая неправильные движения. Послушать его – все было плохо, медленно, неуклюже, не так, не по уму, и, вообще, непонятно, как Сьевнар Складный выстоял против доблестного Ингвара. И что это за прозвище такое – Сьевнар Складный? Не лучше ли было сразу назвать его Сьевнар Криворукий или, скажем, Сьевнар Мешок Соломы?!

На другого скальд бы, пожалуй, обиделся, но Гуннар Косильщик – это Гуннар. Он и ругался как-то не обидно, нарочито, преувеличенно гневно. Сыпал проклятьями, как горохом, весело щуря при этом светлые, шальные глаза. Сразу видно, что Косильщик играет, забавляется ролью строгого наставника. Они все-таки здорово сблизились, действительно, как настоящие братья. Часто и подолгу разговаривали обо всем, рассказывали друг другу о себе и о разных разностях. Обсуждали, спорили, соглашались.

С Косильщиком было интересно поговорить. Он много знал, видел, многое пережил и, главное, любил порассуждать о том, что видел и пережил. Обдуманно рассуждал, не отговаривался, как многие, что не его ума дело. А как он умел рассказывать о дальних, диковинных землях – заслушаешься. Огненная, песчаная земля пирамид, студеные моря, где плавают ледяные глыбы, затерянные в морях острова, до которых годы и годы пути. И везде живут люди, по-разному живут, часто – совсем непохоже. Но почему все разные, почему живут так, а не иначе, – вот в чем вопрос, вот о чем стоит поговорить…

Пожалуй, именно из их неспешных бесед Сьевнар по-настоящему начал постигать многообразие мира, начал задумываться, что мир не такой уж простой, как казался когда-то. Есть многое, о чем мы не знаем, и даже боги, наверное, знают не обо всем…

Многословие никогда не было в обычае у воинов фиордов. Наоборот, длинные речи, пространные, цветистые рассуждения считались чуть ли не недостатком мужественности, что прячется за пустопорожней болтовней. Мужчина, мол, должен сказать только один раз, жестко, коротко и по делу, потому что он мужчина и воин. А обо всем сразу пусть судят боги-ассы, им виднее из небесных чертогов. Но кто бы рискнул обвинить в недостатке отваги знаменитого Гуннара Косильщика? То-то!

В чем-то он напоминал Сьевнару волхва Ратня из далекого детства, с тем тоже можно было говорить обо всем, не опасаясь нарваться на пренебрежительное недоумение. Давно забытое счастье – иметь близкого друга-наставника!

Ему вообще повезло, что он оказался на острове, стал членом братства, похожего на большую семью, думал Сьевнар. Боги, отняв любовь, все-таки сделали ему другой подарок. Ярл Хаки Суровый, всевидящий и спокойный как бог, добродушный весельчак Ингвар Крепкие Объятия, ехидный, острый, как его стрелы, и жилистый, как тетива, Фроди Глазастый, весельчак Сюги Беспалый, чей громогласный смех напоминал перекаты реки, непробиваемый Бьерн Железная Голова, упрямство которого вошло на острове в поговорку. И они, и все остальные – разве Сьевнар не начал ощущать настоящее, кровное родство с этими людьми?

И Гуннар…

Сьевнар не мог добиться от Косильщика только одного: откуда взялось его божественное искусство меча. На все подобные вопросы Гуннар отмалчивался или ловко уходил от ответа.

Может, не зря болтают о гномах и колдовстве?

* * *

Ингвар Крепкие Объятия слыл не только знаменитым бойцом, но и лучшим кузнецом острова. Достаточно взглянуть, как он стоит у горна и наковальни, чуть покачивается на толстых, мощных, слегка кривоватых ногах, сосредоточенно вглядывается в багровеющее железо, бросающее отблески на широкое, курносое лицо и бугристую, тоже словно бы кованую мускулатуру, как на ум невольно приходит Тор Защитник Богов, небесный кузнец и покровитель ремесел.

Со временем Сьевнар начал все чаще забегать в кузницу Ингвара, помогал тому в железной работе, с удовольствием припоминая юношеские навыки горячего ремесла. Пусть Ингвар не отличался быстротой ума и красноречием, но железо чувствовал, как редко кто может чувствовать, напоминая этим Аристига, мастера-раба из Ранг-фиорда. Сьевнар помнил, когда он стал воином дружины Рорика, мастер совсем перестал замечать бывшего ученика, смотрел мимо, ускользал взглядом и цедил что-то неразборчивое на своем языке. Не мог простить его возвышения. Обидно и несправедливо. Сьевнару было жалко, что он не мог больше учиться тонкостям кузнечной работы. А здесь – с удовольствием, Ингвар и покажет, и расскажет всё.

Железное дело было для силача настоящей страстью, пожалуй, даже большей, чем сражения и набеги. Он не только правил зазубренное оружие, но сам мог ковать мечи, шлемы, плести многослойные кольчуги, умел работать с серебром и золотом. И, в отличие от грека-раба, никогда не утаивал секретов, обстоятельно рассказывая, что и как делает. «Недалек и косноязычен? Зато в одном его пальце больше ума, чем во всей голове иного умника!» – восхищался Сьевнар, наблюдая, как огромные руки, предназначенные, казалось бы, ломать и рубить, быстро и ловко управляются с самой тонкой работой.

Помимо оружия, Ингвар много возился с разными причудливыми поделками, как он их называл. Бывало, запрется в кузнице на несколько дней, а потом покажет то железную птицу, явственно взмахивающую крыльями перед взлетом, то узорчатую шкатулку с маленьким, хитрым замочком, а то браслет или головной обруч, где диковинные звери бродят между невиданных цветов. Не просто мастер – настоящий творец!

– Как ты это делаешь, Ингвар? – однажды не выдержал Сьевнар.

– Не знаю, – беспечно отозвался силач.

– Нет, правда, откуда в твою голову приходят такие яркие узоры и странные фигурки?

– Говорю же – не знаю. Само приходит… Боги – свидетели, когда начинаешь рассуждать, прикидывать, рассчитывать – ничего не получается. А так – делаешь и делаешь, что приходит в голову…

Этот пустяковый, в общем-то, разговор почему-то запомнился. «Само приходит… Делаешь и делаешь…»

Творчество – это особый дар переливать окружающую обыденность в нечто новое, неожиданное и интересное. Оно не от ума, оно – от сердца. Потому и стихи у него больше не звучат, что слишком занято сердце, неожиданно понял Сьевнар…

Однажды, задержавшись за полночь за особо тонкой кузнечной работой, они с Ингваром выпили жбан крепкого пива и разговорились особенно доверительно. Сьевнар постепенно рассказал ему все, что случилось в Ранг-фиорде, признался, что тоска по золотоволосой Сангриль до сих пор точит его изнутри. Ингвар тоже рассказал о себе больше, чем обычно.

– А знаешь, парень, я ведь никогда не хотел стать воином, – вдруг признался он.

– Не может быть! – удивился скальд. – Ты, с твоей силой самого Тора Молотобойца…

– Правду тебе говорю! Слава, золото, набеги, сражения – все это как-то далеко, казалось. Мое дело вот – огонь, наковальня, меха, молоты, молотки, – силач кивнул в сторону кузнечного горна с багряно тлеющими углями. – Я как мальцом увидел малиновый свет раскаленного железа – так и понял, что это мое, что красивее я ничего в жизни не увижу… Другие ребятишки с деревянными мечами бегали, играли в богов и героев, а я все в кузню, к огню поближе…

– Как же ты оказался на острове?

– Это старая история, парень… Давно было… Впрочем, слушай, секрета большого нет…

Оказалось, Ингвар, который с детства выделялся среди сверстников силой и статью, к семнадцати годам стал уже признанным мастером-кузнецом. А как иначе, если он учился у отца, тоже известного в округе кузнеца. Потом, когда отец промок на рыбалке и отправился ковать железо в чертогах богов, сам взялся за его кузню.

– Жениться тогда хотел, невесту высмотрел, и девка – ничего, согласна вроде… А надо тебе сказать, Сьевнар, ярлом у нас в Бьорни-фиорде был Гудред из рода Гарольдсонов. И прозвище у него было – Хитрый. Не люблю говорить плохого о людях, боги не любят слышать плохие слова, но и хорошего тоже сказать о нем не могу. Дрянной человечишка… Отец его, Гудред Высокий – тот, да, а этот… – силач покачал головой.

Хитрый ярл долго уговаривал молодого кузнеца, способного перетянуть на канате трех-четырех человек и положить, сцепившись на столе руками, руку любого из фиорда, присоединиться к его дружине. У него всего было два небольших корабля и дружина в пять-шесть десятков мечей, воины ему были нужны. Но уговорить не смог. И придумал хитрость. Дал ему слиток золота и попросил сковать цепь. Ингвар согласился, до этого он с золотом не работал, интересно было. Но на следующее утро золота в кузне не оказалось, хотя Ингвар и спрятал его в тайное место.

Ярл поднял крик, мол, кузнец, украл его золото, за это его по обычаю фиордов должны забить палками и кинуть в море. Впрочем, он согласен забыть обиду, если Ингвар оставит кузню и станет его дружинником. Мол, из доли добычи свой долг выплатишь. Ухмылялся при этом, вспоминал Ингвар, говорил, мол, я тебе, парень, добро делаю, помни это…

– А я, понимаешь, Сьевнар, смотрю на него и вижу по его довольным, хитрым глазам – знает он, где золото. Если не сам украл, то послал кого-то! Хитрый…

– Что же ты сделал?

– А что тут сделаешь? Ярл был с мечом, с ним – трое воинов, тоже с мечами… Я – мальчишка, а он ярл, владетель… Кому больше веры?

– И ты…

– А у меня под рукой был молот! Самый большой, которым плющат железные бабы, – улыбнулся Ингвар. – Схватил я его, и как начал намахивать… Двух убил, а ярл и еще один – уползли… Плюнул я ему вслед, взял молот на плечо и подался в Миствельд. Я, может, и не такой сообразительный, как Косильщик, но тут и дурак бы сообразил, – в Бьорни-фиорде мне жизни больше не будет.

– Ярл не погнался за тобой?

– Почему же, погнался. Совсем как твой Рорик Неистовый… Как только отошел от побоев, сразу заявился на остров со всей дружиной, орал – отдайте мне вора, иначе ославлю по побережью все ваше гнездо нидингов. А ярл Хаки – он тогда был моложе, но такой же строгий – смотрел, смотрел, слушал, слушал, а потом как гаркнет на него: «От твоего бабьего визга уже в ушах звенит Хитрый ярл! Вот твой кузнец, вот его молот, другого оружия у него нет. Разрешаю тебе взять с собой еще двух воинов и отвести его к себе на корабль. Если он захочет, конечно… А не захочет, тогда ты, Хитрый ярл, покинешь остров мертвым на днище своего скайда. И твой кузнец станет нам братом. Вот суд тебе суд островных братьев, другого не будет!

– И ярл сражался с тобой?

– Нет, не стал. Сказал, сейчас не может, раны болят. Вот вылечится, вернется, тогда и заберет меня. Хитрый…

– Не вернулся?

– Нет, не вернулся. Забыл, наверное, – усмехнулся Ингвар.

– А невеста твоя?

– Невеста? Не знаю… А что невеста? Замуж, наверное, вышла, детишек нарожала, не в девках же ей сидеть.

– Так ты ее не любил? – догадался Сьевнар.

– Почему же? Любил… Женился бы, так и любил бы себе, она – гладкая, – Ингвар своими ручищами показал женские формы совсем уже неимоверной величины и мечтательно закатил глаза. – А так, – чего же ее попусту любить, она – там, а я – здесь…

Честно сказать, Сьевнар в этот момент остро позавидовал ему. Как просто, оказывается! Она – там, я – здесь, какая может быть любовь в таком случае?

– Ничего, парень, скоро наши кнары пойдут в Хильдсъяв за мукой, с ними пойдем, – пообещал Ингвар. – Там знаешь каких девок привозят! И так тебя любят, и этак, и под тобой вертятся, и на тебе… Вот – любовь! Заплати купцу – и люби сколько хочешь… А то, что ты говоришь про свою Сангриль… Не знаю, мудрено как-то… Не обижайся, непонятно мне это… Знаю, что так бывает, но – непонятно…

И опять Сьевнару оставалось завидовать. В дополнение к силе и кузнечному искусству боги-ассы дали Ингвару еще один дар – редкостную, непробиваемую толстокожесть. Даже странно, как все это сочетается в одном человеке…

В сущности, в каждом человеке сочетается многое из того, что, кажется, не может быть вместе, думал он потом, вспоминая. Да и как иначе, если все мы – отражения этого странного мира, где рука об руку ходят любовь и ненависть, дружба и предательство, отвага и трусость…

Сложить бы стихи об этом, да жаль, слова не идут на язык, вспыхивают и гаснут где-то внутри искрами от костра.

* * *

Тем временем, старший брат Гуннар продолжал делать из него искусного мечника, изобретая все новые, причудливые упражнения. Даже сквозь сон Сьевнар чувствовал, как ноют натруженные мышцы и сухожилия, он и во сне продолжал отбиваться, уклоняться и нападать. Верхний уровень атаки, средний, нижний… Влево, вправо, по центру… Скользящие удары, обтекающие удары, захлестывающие, рубящие, колющие, длинные, короткие… Может, кровь драконов настолько разыгралась в нем, что обычной, человеческой скоро уже не останется?

Теперь Косильщик часто выставлял против него опытных бойцов острова. Сьевнар сражался и, к собственной гордости, все чаще чувствовал свое превосходство. Он совсем обжился на острове, превратился из желторотого новичка в уважаемого члена братства, сам Хаки Суровый отмечал его быстрый, не спящий ум и дельную, не по годам, серьезность. Кто, спрашивается, овладел искусством меча так, что может почти на равных рубиться с самим Гуннаром Невидимый Меч? А его стихи! «Песня победы», «Песня о девушке, ждущей воина», другие драпы и флокки – разве не их с удовольствием подхватили на язык многие скальды фиордов?

Да, этот воин хоть и молод еще, но попусту не станет молоть языком! Любое его слово стоит того, чтобы быть сказанным в тишине! – кивали друг другу опытные ратники. Когда-нибудь он точно войдет в число двенадцати старших, а там – кто знает, может, станет и ярлом острова…

Приятно слышать о себе такое от прославленных бойцов, стоптавших в походах не одни кожаные подошвы.

Ему, Сьевнару Складному, скальду и воину братства, есть чем гордиться! Пусть Косильщик насмешничает над его неловкостью, пусть болят по ночам уставшие, перетруженные мускулы – это не страшно.

Все равно хуже, больнее ныла его любовь…

Да, себе-то можно признаться – все ныла и ныла, без конца растравляя воспоминаниями. Нет, иногда ему удавалось не вспоминать Сангриль день или даже два, и он начинал говорить себе, что все, кончилось, наваждение прошло, дурман развеялся. Он исцелился, хвала богам! Наконец-то выздоровел!

Приятно жить без любви? Еще как приятно! Легко, вольготно, свободно, и можно без помех думать мыслями мужчины и воина, а не вспоминать без конца золотистый локон, откинутый со лба лаской ветра. Любовь, конечно, дарит человеку сверкающие мгновенья счастья, но она же лишает его свободы хуже любых цепей…

Исцелился, говоришь? Кого он обманывает…

Потом, много позже, Сьевнар понял, что любовь кончается не тогда, когда всеми силами стараешься ее забыть, а когда действительно не вспоминаешь. Память о женщине все равно остается с тобой, ты просто забываешь, как страдал и томился. Да, чувства тяжело остывают, но и вспоминаются потом так же трудно. Жизнь все-таки больше любви, как и толковали ему не раз и не два. Просто это знание невозможно понять, его нужно выносить в потоке времени…

Со слухов, что доносились до острова через третьи-четвертые-пятые уста, просачивались сквозь досужие разговоры, Сьевнар знал, что Сангриль не вернулась домой после смерти мужа. Хотя по обычаю молодая женщина могла получить из казны поместья «вдовью долю» и спокойно вернуться под родительский кров, ждать, пока снова позовут замуж, Сангриль предпочла стать второй женой владетельного ярла Рорика Неистового. И живет с ним, и постоянно собачится со своенравной Ингрив, первой женой ярла Рорика. Неистовый конунг долго пытался, но постепенно отчаялся навести мир в собственной семье, ехидничали сплетники.

Конечно, по древнему обычаю фиордов мужчина может иметь столько жен, сколько захочет, только, видят боги, этот обычай давно уже не в чести. Известно, Все-Отец Один имеет четырех жен божественной красоты, и ему, испившему из источника мудрости Урд, даже удается держать в узде их ревнивое своенравие. Но многие ли смертные способны уподобиться Богу Рати в семейной твердости? – судачили воины. Женщины фиордов никогда не были покорными и бесправными, как южанки в гаремах, это так. Могли наследовать все, вплоть до земель, сами владели своим имуществом, были случаи, даже дружины водили. Такие женщины слишком горды и независимы, чтобы делить с соперницами не только похоть супруга, но и ключи от амбаров и кладовых. Наложницы – да, это мужское право – иметь наложниц. Любой владетель может брать столько рабынь и наложниц, сколько позволяет неистовство семени, эта вечная мужская жадность к новому, молодому телу. Так издавна повелось в фиордах и так будет впредь, пока земля людей стоит посреди Мирового океана. При этом хозяйка у кухонных котлов и ключей должна быть только одна, иначе на огне очага сварится больше злости, чем похлебки или каши, с удовольствием заключали рассказчики.

Сьевнар слушал, и темное, мстительное шевелилось в груди. «Девушка должна сама позаботиться о себе…» Позаботилась? Стала счастливой женой богатого ярла?! Вот только загвоздка – один ярл умер, а у второго уже есть жена, хоть он и соблазнился на ее золотоволосую прелесть.

Вместе с тем ему было жалко Сангриль. Оставшаяся в сердце нежность пробивалась сквозь злость, как нежные весенние ростки упрямо пробиваются через каменные россыпи. Нежность щемила, звала, томила, порой захлестывая его до спазмом в горле. Бередила рану, которая только-только начала рубцеваться.

Если разобраться – куда ей возвращаться, этой глупой, упрямой девчонке? К отцу-насильнику? К сестрам-ехиднам? Может, она и осталась бы с братом погибшего мужа, чтоб только не возвращаться домой. А сама не любит, тоскует, рассуждал Сьевнар, чувствуя, что несчастья Сангриль как будто снова уравняли их, сделали ближе друг другу.

Он вспоминал высокую, властную, чернокосую Ингрив, дочь ярла Багги и жену ярла Рорика, уже подарившую ему двух сыновей-погодков – Рагнара и Хуглейка. Соглашался – такая женщина не отдаст ни капли домашней власти, она все ключи повесит на свой кожаный пояс, это так. А что остается Сангриль? Называться женой, а быть, по сути, наложницей? Незавидная участь для гордой красавицы…

Странное было состояние – смешение обиды и нежности, злости и любви, мстительности и желания. Словно эти противоположности только распаляют одна другую, как соединение огня и воды производят обжигающий пар. «Милая…» – шептало сердце, и губы тут же говорили: «Дрянь, зараза, глупая, похотливая утка…» А в сердце снова отдавалось: «Милая… Любовь моя… Сангриль…»

Если бы она только позвала, хоть как-то подала весточку… Все бросил бы, по воде побежал бы, без ладьи поплыл бы по морю… Или – хочет и не может подать?

Дурацкая надежда, почти не реальная, сам понимал. Помнил ее холодные, презирающие глаза, часто вспоминал колючие, ранящие слова. Но ведь надежда никогда не прислушивается к доводам разума, она, надежда, всегда жива вопреки всему. И порой оказывается правее правых, ему ли, бывшему рабу, не знать этого, невесело усмехался он…

* * *

Косильщик замечал его внутренние метания. Часто хмурился и крутил головой. Сьевнар чувствовал, старший брат давно хочет ему что-то сказать, только медлит. По одному этому можно понять, о чем он хочет поговорить. Нерешительность не в его характере, Гуннар и в жизни был так же быстр и напорист, как в бою на мечах. Но – молчит, деликатничает. Не хочет бередить незажившие раны друга, за что ему отдельная благодарность.

В сущности, что тут можно сказать? Очередное нравоучение на тему, что все пройдет? Кто б сомневался, пройдет, конечно, все пройдет. Только когда и кого это утешало? Проходит любовь, кончается молодость, высыхает до старческой дряблости былая сила – только вряд ли это можно назвать утешительными соображениями, невесело усмехался Сьевнар.

Разговор у них все-таки состоялся. Правда, вышло совсем не так, старший брат не стал пичкать его расхожими поучениями. Удержался от соблазна избитых истин, что всегда липнут к языку, как осы к плошке с медом. Однажды, сидя на прибрежных камнях, отдыхая после очередных упражнений, Гуннар Косильщик вдруг взялся рассказывать ему о своей далекой, потерянной возлюбленной.

Наверное, все истории любви похожи одна на другую, слушая, думал Сьевнар. Есть в этом какая-то усмешка богов – самое сокровенное, единственное и неповторимое в твоей жизни понятно и знакомо другим так же близко, как собственные ладони. Если вместо имени неизвестной Дарны подставить Сангриль, он бы мог продолжить эту историю вместо Гуннара…

– А знаешь, что удивило меня больше всего, когда я встретился с ней, чужой женой, вернувшись из далеких земель? – вдруг спросил Гуннар.

– Что?

Рассказ старшего брата все равно растревожил до сердцебиения, до прихлынувшей к голове крови.

– Меня удивило даже не то, что она изменила всем нашим клятвам, что стала женой другого, меня по-настоящему удивило, как искренне она все забыла. Дарна, моя любимая, смотрела на меня так, словно с трудом могла вспомнить имя. Клянусь девами-валькириями Асгарда, боги наделили женщин удивительной способностью забывать, которую мы, мужчины, просто не можем понять. Она, женщина, всегда искренна в своем предательстве, она даже не думает о том, что предает, просто забывает прошлое и живет настоящим. Я могу рассудить только так…

– Как же быть?

Сьевнар тут же сообразил, что выдал себя этим вопросом, дал понять старшему брату, что думает, не о далекой Дарне, о другой думает… Впрочем, выдал не выдал – какая разница? Как будто без того непонятно, о чем речь. Вся его скрытность видна, как плевок на лысине…

– А никак. Бывают ситуации, когда ничего нельзя сделать, как нельзя расколотить лбом гранитный валун. И это нужно понять… Дарна забыла, выкинула меня из своей жизни, и я в ответ мог сделать только то же самое, – продолжил Гуннар, словно бы не заметив его оговорки. – Уйти от нее как можно дальше, оставить за спиной и земли, и реки, и моря. И постараться забыть, пусть это и нелегко…

– Тебе удалось?

– Да. Наверное. Мужество мужчины не только в том, чтобы сражаться наперекор всему; пожалуй, больше мужества нужно, чтобы принять неизбежное, – Гуннар все-таки не удержался от поучения.

Сьевнар промолчал, отводя взгляд. Зябко передернул плечами. Старший брат спокойно смотрел на него.

– Я понимаю, сейчас ты мечтаешь, как снова окажешься рядом с любимой, как все изменится, как твоя любовь снова воспламенит ее, – добавил Косильщик. – Но я скажу тебе прямо – не стоит обольщаться пустыми надеждами. Забудь ее, скальд, это лучшее, что ты можешь сделать.

Забыть? Легко сказать… Скорее всего, Гуннар прав, даже наверняка – прав, но, видят боги, это очень горькая правда!

– Прошла моя вторая зима в Миствельде, но я до сих пор никуда не отлучался с острова, – сказал Сьевнар, чтобы сменить тему. – Воины ходили в набег на запад, я – остался, Хаки посылает молодых воинов вести кнары с припасами, я – опять остаюсь… Не твоя ли в этом заслуга, старший брат?

– Да, это я просил Хаки Сурового не отпускать тебя с острова, пока ты не научишься как следует владеть мечом. У меня только один ученик, и мне не хотелось бы видеть свои труды на погребальном костре, – усмехнулся Гуннар.

– Раньше – да. А теперь? Теперь можно?

– Клянусь доблестью Тюра Однорукого, Мидгард слишком тесен, чтобы в нем не встретились два человека, ненавидящие друг друга, как раб ненавидит деревянную колодку на шее.

– Это значит «да» или «нет»? – не отставал Сьевнар.

– А ты как думаешь?

– Думаю, я готов встретиться с Неистовым конунгом…

– Значит – «да»! – подтвердил Косильщик, насмешливо щуря глаза цвета родниковой воды…

3

– Сьевнар, погоди, чего скажу! – окликнул, догоняя, Риг Длиннорукий.

Скальд обернулся, остановился, дожидаясь его. Он шел к ноктаунам, корабельным сараям, помочь братьям смолить днища кораблей. Резкий дым от разогретой смолы и жира был ощутим издалека.

– Погоди, чего сказать хотел… Ярл Хаки велел передать… А чего он велел передать, не знаешь?

– Это ты мне скажи.

– Я? Скажу, да…

Сьевнар улыбнулся, слушая. И почему именно Длиннорукого на острове всегда посылают что-нибудь передать. Хотя все знают – половину забудет, а оставшуюся – переврет. Зато получается, Риг всегда при деле. Все время кого-то разыскивает, нарезая круги по всему ост рову.

– Погоди, Риг, давай вместе подумаем… – терпеливо начал он. – Ярл Хаки послал тебя…

– Далеко послал!

– Ко мне, – опять улыбнулся Сьевнар.

– Правильно, к тебе, – обрадовался Длиннорукий. – Так вот же ты!

– Именно, я. А что ты должен мне передать?

– Я?..

Скальд вздохнул.

– Именно, ты…

– Сьевнар, собирайся в Хильдсъяв, пойдешь с нами на «Лебеде Моря», будем сопровождать кнары, – сказал Косильщик, тоже появившийся неподалеку. С Гуннаром были Фроди Глазастый и Ингвар Крепкие Объятия.

– А… Точно. Ярл Хаки велел тебе передать, чтоб ты пойдешь в Хильдсъяв на «Лебеде Моря», – вспомнил Риг. – А ярлу что передать?

– Что пойду.

– А где я его найду?

– Далеко! – не выдержал Сьевнар.

– А… Понял. Так я пойду искать?

– Иди, иди, Риг…

Длиннорукий улыбнулся брату и остальным, показывая жестами, что рад бы остановиться, поговорить, но очень, очень занят… Умчался.

– Риг не всегда был таким, – сказал, словно извиняясь, остроносый, сухощавый Фроди. – Он был совсем ребенком, когда всю нашу семью сожгли у него на глазах. С тех пор так и не вырос, наверное.

– А кто это сделал? – спросил Сьевнар.

– Неважно. Их уже нет… К сожалению, я смог убить их только по одному разу.

– Пусть упадет мне на голову молот Тора, большего и не надо! – пробасил Ингвар. – Как ты любишь говорить, Косильщик, – излишество вредит… Кстати, Сьевнар, я же тебе обещал показать, что такое любовь… Вылечить твою тоску!

– Вот это новость! – ехидно ухмыльнулся Гуннар. – Вы о чем, братья?

– Ну, мы же в Хильдсъяв идем за мукой. А там есть такие рабыни!.. Погоди, а ты что подумал? – вдруг сообразил Ингвар, нахмурившись.

Фроди Глазастый уже откровенно смеялся, вздрагивая всем сухим, натянутым, как тетива, телом. Косильщик тоже посмеивался.

– А ну вас! – махнул рукой силач. Покрутил головой и тоже заулыбался.

Сьевнар не слушал их перепалку. Смотрел на море, мелко пенящееся барашками до самого горизонта, на небо, где далекая синева просвечивала сквозь рваные, лохматые тучи. Но уже по-другому смотрел. Как будто перед ним распахнули двери темницы. И хотя Миствельд темницей не назовешь, но он еще ни разу не выезжал с острова с той памятной осени своего бегства.

Странное ощущение, думал он. Вроде бы и хочется, и в то же время медлишь сделать шаг за порог…

4

Месть!

Нужно ли говорить о ней? Нужно ли говорить о том, что Соль-солнце дает тепло, что снег холодный, а вода мокрая? Отрада воинов и развлечение богов – вот что такое месть! – думал Рорик.

Теперь, когда прошло временя, конунг даже был готов согласиться с Якобом-скальдом, что брат погиб в честном поединке, как подобает воину. Теперь это уже не важно. Не так важно. Как не важна роль самого дядьки в истории бегства Сьевнара из Ранг-фиорда…

Размышляя об этом и о многом другом, ярл и конунг Рорик Неистовый шел по шумному торжищу гарда Хильдсъява, куда привез на продажу добытую за зиму пушнину, избыток свинины, забитой по первому холоду и засоленной в бочках, кое-какую кожу и прочие поделки из мастерских рабов.

Сбыл, конечно, продал все скопом двум знакомым купцам, и даже с приличной выгодой, хотя для долгого и упрямого торга Рорику никогда не хватало терпения. Раньше подобными мелочами занимался брат Альв, а он сам счастливо избегал нагружать себя путаными подсчетами убытков и прибылей, даже не подозревая, сколько на это требуется хлопот. И выгоду, кстати, приносит совсем не малую. Хотя, казалось бы, шкуры, свиньи, поделки рабов – чепуха, в общем… Вот и пойми – мелочи или не мелочи? Нет, младший брат Альв в чем-то был прав, когда истходил потом и нашивал подошвы в бесконечных хлопотах по хозяйству. И по поводу Сангриль он тоже оказался прав. Взял ее в жены, скорее, чтобы досадить врагу Сьевнару, и, как оказалось, не про гадал.

Хороша оказалась дочь лекаря! Она – нежная. Пусть ее светлая, белокурая красота северянки не сразу бросается в глаза, зато надолго остается в сердце сладкой истомой. А уж воспламенить его мужской корень, ласкать мужа нежными ручками и частыми, порхающими поцелуями по всему телу новая жена умеет так, как редко получалось у других женщин. Страстная! Про таких говорят – огонь внутри…

Первый раз Рорик женился совсем молодым, еще была жива мать, она и высватала за старшего сына знаменитую красавицу Ингрив, дочь ярла Багги. Он был не против, девушка ему сразу понравилась. Резвая, лучистая взглядом, насмешливо-острая на язык – лучшей матери не стоит желать для своих детей, будущих владетелей фиорда, решил он тогда. К тому же ярл богатый Багги давал за единственной дочерью такое приданое, что за одно это стоило жениться. Зачем искать лучшее, если хорошее само плывет к тебе в руки, так говорят.

Любовь? Рорик тогда о ней и не думал. Он по-мужски хотел эту резвую, молодую насмешницу, что еще? Потому что тогда, юным, неистовым, он куда больше хотел дальних дорог, диковинных стран, яростных битв и великой воинской славы. Это единственное, чего хотел он по-настоящему.

Они поженились, и Рорик, наигравшись телом, начал охладевать к молодой жене даже быстрее, чем сам этого ожидал. Впрочем, и она сама никогда не загоралась в постели. Это его не слишком заботило. Он ходил дорогами викинга, и сражался, и побеждал, и богатство его росло, и слава крепла. Для мужских утех всегда есть рабыни, а дело жены – рожать детей, продолжать род. И жена Ингрив родила ему подряд трех сыновей, два из которых выжили, росли здоровыми, смышлеными мальчишками и станут настоящими ярлами и воинами. Удачный брак, чего еще хотеть? Он и не хотел ничего большего.

Так было, пока Сангриль не стала ему женой.

Плохо, что обе жены никак не могут принять друг друга, все время собачатся исподтишка… После выкидыша мертвой девочки Ингрив перестала беременеть, теперь пусть Сангриль рожает ему здоровых и крепкий детей. Пусть ее дети тоже станут ярлами, у него хватит богатства позаботиться об их будущем…

* * *

Конунг шел, думал, смотрел на изобильную россыпь товаров, мелькание своих и чужеземных лиц и одежд, всю эту нескончаемую суету разноязыкой торговой толпы. Та предусмотрительно расступалась перед знатным ярлом, которого окружали рослые, провяленные всеми ветрами дружинники, разодетые в дорогое и украшенные драгоценными побрякушками.

Несколько зим назад тинг-совет Хильдсъява (да, у этих горожан, купцов и ремесленников уже образовался свой собственный тинг, кто бы мог подумать!) обнаглел окончательно, запретив ярлам и их дружинникам обнажать оружие на землях гарда, а нарушителям, мол, будет запрещено появляться в Хильдсъяве под страхом смерти. Мол, бесконечные свары вольных скитальцев морей вредят торговле и вносят смуту. Когда в прошлом году знатный ярл и морской конунг Энунд Большое Ухо в бешенстве хмеля сцепился с не менее знатным и уважаемым Дюри Толстым, когда к ссоре подключились их ратники и другие ярлы со своими ратниками, в Хильдсъяве словно война началась. Гард чуть было не выгорел от пожара. Так появился указ городского тинга, который многие ярлы осуждали, но многие и поддерживали.

Гард Хильдсъяв, пестрое торжище для всего побережья, перекресток дорог Мидгарда, был нужен ярлам и воинам не меньше, чем самим горожанам, ремесленникам, бондам и купцам из далеких стран. Куда, спрашивается, прибывает самый разный торговый люд, где сбывают и обменивают продукцию собственных хозяйств, добычу из набегов, продают красивых рабынь и крепких рабов, где куют оружие и доспехи, где строят новые остроносые корабли, драконы морей, и тупорылые баржи-кнары? В Хильдсъяве, конечно, где же еще!

Конечно, запрет запретом, но все понимали, что не стоит становиться поперек дороги морскому конунгу. Такой, даже не обнажая меча, отхлещет ножнами, уйдет в свой далекий фиорд, иди потом, жалуйся – хоть в тинг, хоть куда. Поэтому конунг очень удивился, когда шедшие впереди дружинники вдруг остановились.

Забывшись мыслями, Рорик запнулся от неожиданности, чуть не воткнулся в широкую спину Гулли Медвежья Лапа, досадливо помянул волосатую задницу Черного Сурта, с которой впору целоваться тем колченогим, что спотыкаются на ровном месте, и только потом поднял взгляд.

Братья Миствельда, с десяток или чуть больше, шли навстречу, так же, как дружинники ярла, занимая почти весь проход между деревянными лавками с острым, щекочущим запахом южных пряностей. Их всегда сразу видно, островных ратников. Подчеркнутая простота одежд – грубое сукно, крепкая кожа, обычная валяная шерсть. И, вместе с тем, дорогое оружие, богатые рукояти мечей и кинжалов, увитые золотой-серебряной проволокой, расшитые ножны, расшитые узорами с вкраплениями драгоценных камней.

Нахмурясь, Рорик скользнул взглядом по глыбообразному Ингвару, долговязому Косильщику, сухощавому, остроносому лучнику Фроди, прочим знакомым, известным на побережье воинам. А потом увидел своего врага…

Он изменился, его бывший дружинник-скальд! Стал старше… Нет, не так! Стал мужчиной. Показался конунгу шире в плечах, у же в поясе, собраннее в движениях. Тугие, перекатывающиеся узлы мускулов проступают даже из-под одежды. И словно бы еще вырос. Ни за что не скажешь, что когда-то дренги прозывали его Сьевнар Нескладный. А вот лицо похудело, прежней юношеской пухлощекости как не бывало. Высокий лоб, твердо очерченные скулы, сжатая линия рта, пристальные темно-карие глаза. Каштановая грива волос отпущена ниже плеч, борода и усы (в подражание Гуннару Косильщику?) сбриты дочиста.

«Видимо, ему неплохо живется на острове, раз он выглядит таким крепким и гладким!» – мелькнуло у конунга.

Он все еще смотрел и молчал. Не от недостатка слов, скорее, – от переизбытка. Сам чувствовал, слишком многое крутилось в голове, поднимаясь воспоминаниями, как муть со дна. Альв, побег, остров, а теперь еще и Сангриль… Она тоже стоит между ними, как женщина может стоять между двумя мужчинами, отчетливо понимал Рорик.

«Нет, не нужно слов, ни к чему…» С первого взгляда, с того момента, когда ярл и скальд скрестились глазами, стало ясно – они будут драться. Пусть разговаривает оружие, только так!

Остальные тоже почувствовали это напряжение. И дружинники ярла, и братья острова одинаково примолкли, не торопясь с приветственными восклицаниями, обычными при встрече воинских кланов. Отставшие подтягивались к передним, словно образуя два плотных боевых строя. Рорик подумал, что одно его слово, одно движение, – и клинки выпрыгнут из ножен. Видят боги, как ему хотелось сказать это слово!

Он видел, как Гуннар Косильщик недвусмысленно опустил руку на рукоять Самосека, как нахально расправил необъятные плечи здоровяк Ингвар, как недобро прищурился, прицеливаясь в уме, остроносый Фроди Глазастый. Краем глаза ярл даже успел заметить, как быстро, разом, начала редеть окружающая толпа. Все в торговом ряду вдруг заторопились, будто вспомнив самое неотложное, хлынули прочь через узкие проходы, растоптанные до хлюпающей грязи. Услышал, что где-то рядом громко хлопнула закрывающаяся ставня лавки, потом – другая, третья. Усмехнулся про себя неприкрытой трусости горожан. Да, эти зажиревшие торгаши и сгорбленные над верстаками ремесленники еще помнят яростные сшибки захмелевших ратников, когда в сточных канавах по бокам улиц текло больше крови, чем воды. А ведь большинство из них тоже свеоны, если не по духу, то по рождению. И куда катится этот мир?

Рорик легко шагнул вперед и длинно плюнул под ноги Сьевнару. Больше ничего не нужно было объяснять – это вызов на бой до смерти.

Скальд коротко кивнул и вроде бы усмехнулся.

– Мы будем биться с тобой на мечах, Сьевнар! На одних мечах без щитов, без шлемов и без доспехов! – бросил, наконец, ярл. – Это – мое условие!

Скальд снова кивнул, соглашаясь.

– Не здесь, в другом месте.

Опять – кивок. Он что там говорить разучился, на своем острове туманов?

– Я убью тебя, и сделаю это еще до полудня! – жестко добавил Рорик.

Сьевнар так ничего и не сказал. Смотрел на конунга спокойно и холодно.

Плохой взгляд. Слишком уверенный взгляд. Он действительно сильно изменился, мальчишка-скальд…

* * *

Тинг Хильдсъява запретил обнажать оружие на землях гарда? Пусть! На земле – запретил, а на воде? Про воду в указе ничего не сказано, поединок на воде – совсем другое. Такая хитрая мысль, достойная самого асса Форсети Рассудительного, пришла в голову ярлу Олафу Ясноглазому одну-две зимы назад, когда он не смог поделить прибыль от проданной добычи со старым ярлом Сьюри Скольдсоном. Можно построить плот, спустить его в воды реки Хильдсъяны, и сражаться на нем, это не будет нарушением указа и дополнительного договора между гардом и ярлами.

Рассказывали, пока дружинники вязали бревенчатый плот, ярлы чуть не помирились от восторга удачной выдумки. Но все-таки они сразились, и молодой Олаф убил Сьюри Скольдсона, и городской тинг не взялся его обвинять. На побережье потом долго смеялись над горожанами и хвалили ярла Олафа из Ролли-фиорда. Он вообще выдумщик! Кто, спрашивается, взяв в плен свирепого барона бургундов Савье, распорядился привязать того канатами за руки, за ноги, а потом устроил игру в перетягивание, пока воины не разорвали ревущего пленника на куски? А кто придумал выколоть глаза четырем монахам, привязать на одной веревке и отпустить, наблюдая, как те, ничего не понимая, тянут во все стороны разом? Кто запряг в повозку толстого аббата из Нотрхилля и погонял кнутом, пока не заездил до смерти?

Олаф Ясноглазый! Юный ярл с неправдоподобно-огромными, мечтательными, влажно-голубыми глазами. «И характером болотной гадюки!» – добавляли иные, кто знал его близко.

Словом, теперь все понимали, как можно обойти дурацкий указ. Смешавшись, дружинники Рорика и братья острова вышли за пределы улиц и остановились на берегу реки Хильдсъяны.

Связать широкий, прочный плот и столкнуть его в воду – дело недолгое, когда работает столько рук.

Ощутив под ногами покачивание связанных бревен, Рорик вдруг перестал торопиться. Нетерпеливая лихорадка, эта зудящая в кончиках пальцев дрожь, что овладела им при виде Сьевнара Складного наконец отпустила. Он здесь, его враг, и никуда больше не убежит! Некуда ему бежать с плывущего по течению плота, наскоро скатанного из не ошкуренных бревен! Время пришло…

Несмотря на многозначительное прозвище Неистовый, Рорик никогда не терял головы в бою. Белая ярость воина не ослепляла его, наоборот, делала все окружающее пронзительным и отчетливым до мельчайших деталей. В сущности, он не сомневался в своем превосходстве. Он, который взял в руки боевой меч, едва в детской руке хватило сил поднять его! Он – знаменитый Рорик Неистовый, убивший в поединках на равном оружии четырнадцать соперников и без счета – врагов в набегах!

Они сошлись все так же, молча.

Первые удары, эта пристрелочная сшибка мечей, насторожили Рорика. Ему показалось, что Сьевнар двигается как будто вполсилы, легко, даже небрежно парируя его удары. Слишком легко…

И эти темные, пристальные, изучающие глаза… «Значит, ты так, Сьевнар Складный…»

Одним из излюбленных обманных приемов Рорика была атака сверху. Держа рукоять меча двумя руками, обрушить его длинным, размашистым ударом на голову противника, а потом, тут же перехватив рукоять в одну руку, по-настоящему атаковать сбоку. Сейчас, проделав привычный прием, он почти не сомневался, что достанет соперника. Но Сьевнар легко отбил и сильный верхний удар, и хитрый боковой, и сам, в свою очередь, атаковал его настолько напористо, что Рорик с трудом успел отпрыгнуть назад. Забыв в горячке, что они на плоту, ярл чуть не свалился в воду, в последний момент ощутив под ногами концы бревен.

Но – извернулся, сумел переступить и устоять.

«Плот, будь он неладен… Значит так, Сьевнар…»

И снова ярл кинулся в атаку, и опять с трудом увернулся от свистящего клинка соперника. Это уже не просто настораживало, обеспокоило всерьез. Противник оказался совсем не тем мальчишкой, которого он знал в Ранг-фиорде. Далеко не тем…

В этот момент Сьевнар атаковал сам, его длинный клинок хитро, почти незаметно преодолевал все защитные удары, словно бы обтекал их, и Рорик спасся только тем, что начал петлять по плоту, как поднятый с лежки заяц. Сьевнар все-таки задел его концом меча, из рассеченного плеча закапала кровь, просто он не сразу это заметил.

«Значит так…»

Нет, не страх, словно бы тоска какая-то сжалась в груди ледяным кулаком. Рорик вдруг ясно почувствовал, что не сможет победить этого бойца. Он слишком быстр для него, слишком неуловим. «Как-то неуловимо стремителен! Словно птица в небе!» – мелькнуло в голове.

Но почему?! Откуда?! Боги знают, так просто не бывает, не может быть!

Еще одна сшибка – и кровь теперь капает из прорезанной скулы, словно огнем ее обожгло. Ярл увернулся быстро, но все же – недостаточно быстро.

Теперь Рорик совсем перестал атаковывать, только оборонялся, увертывался, и тоска все ощутимее сжимала сердце стылыми пальцами, и хотелось завыть, зарычать в полный голос от собственного бессилия.

Может быть, он и рычал, и выл, только не слышал себя в запаленном хрипе дыхания и громких, отдающихся в висках стуках сердца.

Предсмертная тоска – так это называется! – подумал он как-то очень отстраненно.

Все еще спокойные, внимательные глаза противника… Его губы… А почему шевелятся губы? Он что-то говорит?

Рорик, наконец, разобрал, что говорит враг. Ничего он не говорит! Он шепчет, бормочет какие-то строки, повторяет их, складывает в висы и опять проговаривает свои висы… И наступает, наступает, теснит противника молниеносными ударами, хотя будто и не видит его…

«Видят боги, это не внимательный взгляд, это – отсутствующий взгляд! Видел сумасшедших воинов, сам, бывало, исходил ядовитыми соками ярости, но такого еще никогда не видел – чтоб в схватке на мечах слагали стихи…»

Он что – совсем безумен?! – промелькнула догадка.

Уподобился в боевом безумии непобедимости небесных воинов-ассов?!

И в этот момент Рорик испугался по-настоящему. До дрожи и холодного пота на спине. Как боялся только в далеком, полузабытом детстве, когда на ночной дороге вдруг начинал оживать обычный валун, являя ему, маленькому, руки и ухмылку горного тролля, что крадут ребятню в вечное, подземное рабство.

Когда бревна дрогнули, опрокидывая их обоих, никто не успел понять, что случилось…

* * *

Никто из дружинников конунга и братьев острова, вместе наблюдавших с берега за поединком, не успел заметить, откуда подошло к плоту злополучное бревно-топляк.

Удар получился сильным и неожиданным, подмокшие, натянутые веревки лопнули, и наскоро связанный плот разошелся веером под ногами бойцов. А течение реки довершило остальное, быстро растащив бревна в разные стороны.

Холодная вода обожгла, но и остудила тут же. Рорик ощутимо ударился о бревно, но успел поднырнуть и, не всплывая, отгреб подальше от растопырившегося плота. Неторопливо, с опаской, вынырнул. Берег был не так уж и далеко.

Меч утонул, а вместе с ним и нарядные сапоги, расшитые бисером. Ярл подумал об этом, уже приближаясь к песчаному откосу. Меч жалко – крепкий клинок франкской работы, рукоять узорчато обвита золотой проволокой и украшена тремя крупными, зелеными лалами. Меч был красив и в то же время укладист в руке и надежен в бою, когда-то ярл не без юмора назвал его «Герцогом». Приберегал для торжественных случаев. В набеги он ходил с другим клинком, не худшей работы, но не таким разукрашенным.

Теперь «Герцог» на дне реки, это плохо. Зато хорошо, что он сам не на дне. Если бы плот так вовремя не разошелся – тонуть бы ему вслед за мечом с рассеченной башкой или распоротым животом, усмехался Рорик. Боги-ассы все-таки видят правду, не допустили явной несправедливости.

Пока плыл, конунг тешил себя надеждой, что его соперник ударился о бревна и утонул. Не прямо, так по-другому он все равно останется победителем. Отомстил за брата как мог.

Голову плывущего Сьевнара он заметил много ниже по течению, когда коснулся ногами илистого прибрежного дна.

Да, у богов-ассов своя, непонятная правда, но иногда бывает так трудно согласиться с их снисходительностью!

Значит, ярлу и скальду не судьба сразиться, боги не хотят этого поединка! – решили к тому времени на берегу…

5

В предбаннике было тесновато, темновато, небольшое оконце, затянутое мутной пленкой бычьего пузыря, пропускало совсем мало света. Зато тепло, даже жарко до испарины, до мелких бисеринок пота, сразу выступивших на лбу и верхней губе. Печь-каменка топилась внутрь, сизый дым слоился поверху, неторопливо вытягиваясь в щель между скатами крыши. Спасаясь от его едкости, Сангриль слегка пригибала голову.

Обитатели фиордов презирают холод, их большие дома с земляными полами скупо обогреваются очагами. В холодное время даже в домах никто не снимает шерстяные чулки, штаны, рубахи и меховые поддевки. Только в бане можно согреться по-настоящему. За это ее и любят в фиордах, моются подолгу и часто.

Сангриль неторопливо раздевалась, аккуратно развешивая одежду по деревянным колышкам. Раздевшись, гладила ладонями тело, с удовольствием чувствуя атласную упругость кожи и наслаждаясь теплом, приятно обволакивающим до самых кончиков пальцев.

– Ты идешь, дочка лекаря? – спросила Ингрив из-за двери парной.

Конечно! Ингрив – такая! И в малой фразе не может не подчеркнуть свое превосходство. Она, видите ли, дочь ярла-владетеля, тогда как Сангриль всего лишь из семьи борна-лекаря…

Ну и пусть! Сангриль уже привыкла к ее мелким, бесконечным уколам, научилась не обращать внимания, хоть это раздражало. Первая жена, видите ли! Напоказ носит на поясе все ключи от клетей и кладовых…

Гордячка! Стареющая гордячка! К кому, спрашивается, муж Рорик чаще ложится в постель? Если на то пошло, к Ингрив он вообще перестал ложиться. Сколько помнит Сангриль – ярл всего лишь два-три раза ложился спать к первой жене. Говори не говори, хоть брызгай ядовитой слюной, как Змей Эрмунганд, а она уже не такая молодая и гладкая. Груди обвисли, живот выпятился, на боках наметились складки, на бедрах после неоднократных родов проступает сетка растяжек. Пусть она все еще красива, снисходительно соглашалась Сангриль, пусть гордится блеском темных глаз, густыми черными волосами и белозубой улыбкой, но ее красота уже начала блекнуть.

«Можешь сколько угодно вздергивать острый, надменный нос, Ингрив, можешь звенеть ключами с утра и до ночи, заменив в заботах по хозяйству погибшего Альва, – только этим и доказываешь свою полезность мужу. Годы берут свое, почтенная Ингрив, и тут ты ничего не поделаешь!»

Краем сознания мелькнула мысль, что когда-нибудь она тоже начнет стареть, но Сангриль легко отогнала ее. Когда это еще будет и будет ли?.. Как-то не верилось. Сгорбленные старухи, что шамкают беззубыми ртами и с трудом поднимают ноги, и она – молодая, красивая, сильная. Они – другие существа, совсем непонятные, разве можно поставить их на одну доску?

Собственные руки, оглаживающие тело, постепенно разбудили память о других ладонях на бедрах и животе. Широких, жестких, мужских, шершаво царапающих кожу и тискающих до сладкой боли. Она подумала, что давно не принимала в себя неистовость мужского корня. Рорик ушел с драккаром и кнарами на торжище Хильдсъява и не торопится возвращаться.

Бросил ее. Злой, злой! – мысленно капризничала она. Соскучилась, между прочим…

Нет, если Рорик привезет дорогие подарки, она, в общем, согласна простить, только не сразу…

Посмотрим!

Когда-то Сьевнар Складный, этот юноша-воин, скальд, слагавший в ее честь странные висы, так и не смог разбудить ее чувства. Целоваться с ним было приятно; ей, девчонке, льстило, что за ней ухаживает почти взрослый воин, не больше. И его стихи… Она до сих пор не могла понять – почему их все хвалят? Все как-то не так, все намеками, какой-то причудливой вязью слов. Как будто нельзя сказать прямо, чтоб было просто и понятно!

И все у него было так, непонятно. Ходил, вздыхал, тосковал глазами. Взял бы ее как мужчина, встряхнул, сжал, бросил на пол, чтоб сердце зашлось, вошел бы в нее с силой и яростью, как воин врубается в боевые порядки врага!

Тогда – может быть…

Нет, не смог. Слушался ее, глупыш, словно женщина всегда говорит то, что думает, а не то, что должна сказать. «Девушка должна сама позаботиться о себе», – говорила она, и он верил. Он – как мальчик. Он и есть мальчик. А в мужчине должна быть злость и напор, и особая, мужественная грубость. Любовь – это ратное поле для женщины, где она должна много раз умирать в бою, содрогаясь от наслаждения! Мужчинам, этим воинам и победителям от природы, наверное, трудно понять, что настоящая женская победа – в покорности и подчинении, усмехалась Сангриль.

Да, мальчик Сьевнар любил свою любовь, а ее, живую, настоящую Сангриль так и не понял…

Первый муж Альв понимал ее лучше. Брал и не спрашивал. Зато потом становился мягким, ласковым и дарил подарки. Ей было приятно отдавать Альву свое тело. Но не больше. Настоящую, разрывающую судорогу наслаждения Сангриль почувствовала, когда ею овладел ярл Рорик. Именно так, как она втайне мечтала, – столкнул с ног, перегнул через лавку, стиснул железными ручищами как тисками, и вонзился в нее как копье, сразу сделав, больно, и сладко до жути.

В свой первый раз, когда отец Бьерн сделал ее женщиной, Сангриль сразу поняла, что боль и наслаждение – они рядом, похожи, как сестры-близнецы…

Рорик – настоящий мужчина! Ее муж!

Не было никакого Сьевнара, даже Альва, наверное, не было, ее единственный муж, предназначенный ей богиней Сьевн, – это он, Рорик, ярл и владетель…

* * *

– Ну, ты идешь? – снова окликнула ее Ингрив. – А то я поддам на камни, потом не зайдешь, будешь на четвереньках заползать.

– Да иду же, иду…

Все так же пригибаясь из-за дыма, Сангриль с силой толкнула забухшую дверь. Шагнула в темный, влажный, распаренный жар.

Обычно Ингрив любила допариваться почти до обморока. Сангриль всегда не выдерживала, выскакивала из парной раньше. Лишний повод для ехидства первой жены – мол, ты, жена владетельного ярла, должна проявлять больше мужества. А при чем тут мужество? Сама обросла диким мясом, вот и не чувствует жара, как жирная гусыня не чувствует холода. А у нее кожа тонкая и нежная, жалко ее об жигать.

Но сегодня, распалившись мыслями и воспоминаниями, Сангриль решила держаться. И выдержала! Сколько зловредная Ингрив ни плескала из ковша каменку, ей так и не удалось выкурить из парной вторую жену. Пусть сердце колотилось как сумасшедшее, пусть перед глазами плыли разноцветные круги, Сангриль сидела на полке, как пришитая. Она – сможет…

Они парились, потом выскакивали из бани на берег небольшого озерца с удивительно синей водой, с визгом и вскриками бросались в ледяную воду проруби. И опять парились, и снова кидались в озеро, обжигаясь холодом как до этого – жаром. Жар и холод. Боль и наслаждение…

Хорошо! До костей пробирает – как хорошо!

– А ты ничего… – сказала Ингрив через какое-то время (так упарились, что счет времени потеряли!), когда они сидели в теплом предбаннике, с удовольствием утоляя жажду слабеньким пивом «ol».

Сангриль подумала, что она прибавит сейчас свое обычное, ехидное – «дочка лекаря» или «девчонка из фиорда», или еще что-нибудь в этом роде. Но та ничего больше не сказала.

Сангриль самой не хотелось злиться, слишком легко ей было. И тело совсем невесомое, и мысли скользящие, радостные, и даже противная Ингрив – сегодня не такая противная. Глядит открыто, улыбается без ехидства, сама подливает в чары из большого глиняного кувшина.

– А у тебя красивая кожа, девочка, – вдруг сказала Ингрив.

Сангриль это всегда знала, но все равно благодарно кивнула. В тесном предбаннике они сидели на лавке совсем близко друг к другу. Голые, распаренные, расслабленные. И хмельные уже, пиво ощутимо кружило голову. Хоть и слабенькое, но все равно пьянило. Хорошо!

– Очень красивая кожа, такая белая, нежная, просто светится вся…

Ингрив легонько погладила ее по руке, скользнула ладошкой к плечу, к груди. Маленькие, крепкие пальцы потеребили розовый сосок, слегка ущипнули, ощутимо прихватили, опять потеребили, игриво лаская.

Сангриль непроизвольно прикрыла глаза и отозвалась на ласку чуть слышным стоном. У нее всегда были чувствительные соски.

– Ты и сама красивая девочка, очень красивая…

Ладошки Ингрив уже не стесняясь, мяли и гладили ее всю. Невесомо и очень нежно, как никто никогда не гладил. Она даже не подозревала, какое это может быть удовольствие – когда тебя просто гладят.

– Ты – милая девочка, славная девочка…

Пальчики первой жены шаловливо скользнули в промежность, мягко раздвинули нижние, тайные губы, ловко нащупали бугорок наслаждения, чуть нажали, лаская. Где-то вдалеке, словно бы не у нее, мелькнула мысль, что они делают нехорошо и неправильно. Но как можно отказаться, если отказаться нет сил?

«Еще, еще, Ингрив, милая, только не останавливайся…»

Сангриль уже не могла сдерживаться, вскрикивала во весь голос, невольно подаваясь бедрами навстречу ласковым пальчикам, восхитительно проникающим в самые потаенные, самые чувствительные уголки…

Именно тогда она впервые почувствовала, что наслаждение не обязательно должно быть связано с неистовством мужского корня. Долгая, томительно-нежная ласка-игра тоже может подарить такие острые и яркие вспышки, что от них темнеет в глазах и заходится сердце, признавалась потом Сангриль.

О, Ингрив, милая…

* * *

«Ты понимаешь, девочка, мужчины всегда заняты собой и своими делами. Они воюют, торгуют, рыбачат, охотятся, они проводят дома куда меньше времени, чем на дорогах викинга. Вот и рассуди, что делать нам, женщинам, остающимся с нетерпением лона на долгие месяцы или годы. Сходить с ума и беситься? Заводить любовников? Так неверных жен раздевают догола, обривают налысо и гоняют плетками по морозу – ты сама это знаешь…»

«Ты, девочка, наверняка играла пальчиками сама с собой, когда начала чувствовать себя женщиной. И не рассказывай мне, что этого не было, все равно не поверю… А чем отличается то, что мы делаем теперь вместе? Ведь то же самое. Разница лишь в том, что ты не можешь дотянуться собственным языком до самых нежных местечек, для этого нужна подруга…»

«Мы, две жены нашего мужа, больше чем подруги, и даже больше чем родственницы, мы – семья. Должны любить друг друга даже по обычаю фиордов… Вот мы и любим друг друга нежно и с удовольствием, разве нет?»

«Пойми, Сангриль, дорогая, пока ты свежа цветением молодости, мужчины ласковы и предупредительны и уверяют, что любят тебя. Но как только ты начинаешь рожать им детей, эта любовь сразу переходит на них, а тебе остаются лишь жалкие крохи, капли пива на дне опорожненной чары. Так устроен мир, девочка, и с этим уже ничего не поделаешь…»

«Так как же нам быть, как иначе, девочка? Девушка должна сама позаботиться о себе – ты ведь любишь это повторять… А я ведь тоже еще живая, я молода, здорова и чиста телом, я хочу получить свою долю женского удовольствия, пока еще могу ее получать. Женская любовь, ты сама убедилась, может подарить ничуть не меньшее наслаждение. А по мне – так и большее. Кому понять тело женщины, как не другой женщине? Думаешь, богини в Асгарде не занимаются этим же? Мы с тобой тоже женщины, каждая женщина – богиня в глубине сердца…»

Это и многое другое Ингрив повторяла ей снова и снова, оплетая, запутывая словами, в которых постепенно растворялось то смутное чувство вины перед мужем, что ощущала она сначала. Ингрив умела убеждать, лукаво прищуривая красивые глаза с длинными, стрельчатыми ресницами.

Так мир устроен…

«Ингрив – знает, она – умная, образованная, она – дочь ярла!» – говорила себе Сангриль.

Почему, действительно, они, жены, должны отказывать себе в маленьких удовольствиях, если Рорика так подолгу не бывает дома? Он сам имеет и наложниц, и рабынь, и пленниц в набегах, кто этого не знает. Кроме того, он и не может, не умеет дарить наслаждение так нежно и долго, он – другой. Мужчины грубы и бесчувственны по своей натуре, Ингрив правильно говорит. С мужчиной – всегда рука об руку боль, а с женщиной – только нежность…

Со временем Ингрив рассказала ей, что узнала секреты женской любви еще совсем юной. Ее научила всему такому темнокожая рабыня Нефрет из далекой Нубии, веселая, белозубая, и вся как будто гладко-точеная, наподобие фигурок из рыбьего зуба. Она прислуживала молоденькой дочери богатого ярла и, чувствуя пробудившиеся желания молодой плоти, показала, что женщины могут получать удовольствие без мужчин.

– Не ревнуй, девочка, это было давно. Когда отец выдал меня замуж, я не смогла взять ее с собой. Отец не позволил… – однажды созналась Ингрив.

Сангриль догадывалась, не договаривает, было там что-то еще, кроме скупого «отец не позволил». Ярл Багги наверняка заподозрил в отношениях дочери со своей рабыней нечто большее, чем простую девичью дружбу. Может, потому и поторопился выдать ее замуж за знатного ярла Рорика, дав за дочерью такое приданое, о размерах которого судачили по всем фиордам. Но все равно ей льстили доверие и дружба первой жены. А их тайные удовольствия…

Откровенно говоря, любовь с мужчиной все равно была лучше. Как первая жена ни старалась, какие бы ласки ни изобретала, но так наполнить ее до краев, до самых кончиков пальцев, как заполнял ее Рорик, напористо входя в нее мужским естеством, Ингрив не могла. Но в этом Сангриль никогда бы не призналась. Она же не дура – терять только что обретенную сестру и подругу. Пусть не то, пусть иногда ей приходилось прикусывать губы, чтоб не рассмеяться в самый неподходящий момент, но это не было неприятным, иногда – очень даже наоборот…

Ингрив права, Рорик действительно слишком часто не бывает дома. А что делать им, его женам?

О, Ингрив!..

Глава 3

Каменный берег

Дева, глянь, вот стройный

Челн на волны спущен,

Бьет струя в одетый

Сталью борт драконий,

Горит жаром грива

Над груженым лоном

Змея, и злаченый

Хвост блестит на солнце.

Тьодольв Арнорсон «Секстефья», 1065 г. н. э.

1

– А вот христиане, к примеру, утверждают, что пиво и вино – от дьявола, – сказал ярл Торми Сутулый ярлу Рорику.

Он с видимым удовольствием отхлебнул из серебряного, узорчатого кубка, из которого в Ранг-фиорде угощали почетных гостей.

Ярл Рорик Неистовый тоже сделал долгий глоток. Крепкое, темное пиво, подогретое с душистыми травяными добавками, терпко щекотало язык и небо.

– Не знаю… У них, может, и от дьявола, – неторопливо ответил Рорик. – Не знаю! Я не привык заглядывать в чужие чары. Знаю, что у меня пиво варит старый Сольми, получивший секреты приготовления от отца и деда. И, клянусь копьем Одина Победителя, это хорошее пиво!

– На побережье редко встретишь настолько крепкое и ароматное пиво, – кивнул Торми. – Оно забирает и кружит голову, как поцелуй молодой любовницы. Вряд ли христианский дьявол умеет делать такое пиво.

– Такое – нет, – согласился Рорик. – Я был на западе, был на юге и на востоке и что-то ни разу не видел, чтобы христианские воины отвергали вино и пиво, меняя его на простую воду.

– Они говорят одно, а делают совсем другое, словно их бог – это несмышленый малец, которому проще простого наплести всякие небылицы, – многозначительно изрек Сутулый. – Готов биться об заклад на что угодно – наши боги-ассы не так легковерны!

– А может, христиане в глубине сердца не меньше почитают своего дьявола, Владетеля Зла, чем бога Иисуса Доброго? Вот и чествуют его втайне вином и пивом, – предположил Рорик.

– Хорошая мысль! – с восторгом откликнулся Торми. – Клянусь памятью моих погибших братьях – да станет их убийца презренным нидингом! – это очень здравая мысль! Мне раньше не приходило в голову… Надо думать, если бог Иисус призывает христиан к одному добру, им поневоле хочется добавить туда немного зла, как в пресную похлебку добавляют для вкуса соль и жгучие травы… Страшно представить, каким тоскливым сделался бы Мидгард если бы все вдруг стали миролюбивы и безобидны, – глубокомысленно рассудил он. – Могу сказать не лукавя, конунг и ярл Рорик Неистовый известен на побережье не только воинским заслугами, но отточенным клинком своего ума!

Рорик подтвердил его правоту скромным кивком. Впрочем, чуть заметно поморщился. В который раз слушать одни и те же восхваления себе – уже не так интересно. Хотя, если гостю-ярлу до сих пор угодно болтать только о пустяках…

– Не думаю, что нам стоит всерьез опасаться всеобщего миролюбия, – заметил он. – Я прожил уже достаточно зим, чтобы знать, – мир среди людей Мидгарда никогда не наступит.

– Хвала богам – нет! – подтвердил Торми. – Настоящие мужчины и воины всегда найдут повод для доброй схватки!

С этой обнадеживающей мыслью ярлы выпили еще пива. Не от какого-то там чужого дьявола, а от честного умельца Сольми, хранящего родовые секреты приготовления веселящего питья воинов. Крепкое, темное пиво, подогретое с душистыми травами, терпко щекотало язык и нёбо.

Торми из северного рода Торгвенсонов был высоким, широкоплечим мужчиной, далеко перешагнувшим за середину жизни. Русую голову обильно обрызгала седина, а борода и усы выглядели совсем белыми. Сутулым его прозвали за привычку все время наклоняться вперед, глядя на собеседника словно бы исподлобья. Видимо, старая рана не давала ему полностью разогнуться, догадывался Рорик.

Тридцатишестивесельный драккар Торми «Когти дракона» появился в водах Ранг-фиорда глубокой осенью. Не лучшая пора, только крайняя необходимость заставит в такое время выйти в море. Или – крайнее нетерпение…

– А еще говорят, в противовес христианам в южных странах появились некие мухамедтяне. Эти совсем отрицают вино и пиво, – неспешно рассказал Торми.

Рорик тоже слышал о мухамедтянах. Эта вера не так давно возникла на далеком юге среди смуглых арабов. И поклонников ее, говорят, становится все больше и больше. Те ратники, кто сталкивался с арабами, рассказывали, что они с охотой сражаются и с удовольствием умирают. Хорошие воины.

– Воистину, на просторах Мидгарда встречается много чу дного…

– Воистину так…

– Похоже, южным богам совсем нечем заняться, если они выбрали себе такого странного противника, как хмельная чара, – заметил Рорик.

– Не спорю, друг мой, не спорю… Неистовый ярл многое видел и много думал. Он знает жизнь, умеет улететь мыслью далеко за облачный горизонт… – продолжал нахваливать Торми.

С этим Рорик тоже не спорил.

Уже отшумел общий пир, уже дружинники напились и проспались не по одному разу, только тогда ярлы уединились у горящего очага. Но гость все медлил начать серьезный разговор.

Рорик не торопил его. Он с удовольствием грел у огня ноги в тонких, красивых сапогах, туго натянутых на носки из овечьей шерсти и терпеливо ждал, когда Торгвенсону надоест молоть чепуху.

В сущности, он сразу догадался, с чем прибыл Сутулый. Владетель Ранг-фиорда даже знал, что ответить. Единственное, в чем конунг никак не мог окончательно определиться, так это в своем отношении к гостю. С одной стороны (как любил говорить покойный брат Альв), ярл Торми богат, родовит, имеет большую дружину и крепкие корабли. Он и внешне выглядит воином – высокие рост, разлет плеч, толстые, перевитые жилами запястья. Сильный и упрямый, это видно по особому, бычьему взгляду, по напряженному сопенью, раздувающему широкие, чуть вывороченные наружу ноздри.

С другой стороны («Брат, брат, как тебя все-таки не хватает…»), была в поведении Сутулого какая-то раздражающая суетливость. Даже не во взгляде, не в голосе – в непрестанно сжимающихся и разжимающихся пальцах, в частом, зябком передергивании плечами, в сдержанной, неуловимой дрожи большого тела, словно ярл когда-то замерз и никак не может как следует отогреться. «Или Гуннар Косильщик когда-то подкосил отвагу Торми Сутулого, убив его родных братьев? – думал Рорик. – Правильно говорил дядька Якоб – суетлив тот, кто не уверен в себе. А не уверен в себе, – значит, слаб…»

* * *

Угли в очаге потрескивали, дышали малиновым жаром, пиво медленно остывало, а ярл Торми все говорил и говорил.

Слишком много слов для человека, уверенного в собственной правоте…

Рорик оказался прав – Торми Сутулый прибыл к нему в фиорд, чтобы предложить союз против Миствельда. Остается вопрос – нужен ли ему такой союзник? И вообще, нужно ли ему воевать с островной дружиной?

«Все-таки мир меняется, и меняется не в лучшую сторону», – думал он, делая вид, что внимательно слушает. Он сам изменился с годами, как-то незаметно расставшись с романтическим упорством юношеских порывов.

В самом деле, что бы ответил молодой ярл на подобное предложение зим десять-пятнадцать назад? Высмеял бы, не иначе! Сказал бы – собрался мстить, значит, мсти, суждено умереть во имя мести, значит, умри! Сразись с Косильщиком, Торми, и положись в остальном на волю богов! Вызови на поединок и сражайся мечом, зубами, ногтями – только так подобает мстить воину! Сказал бы… А теперь он прекрасно понимает Сутулого, который хочет отомстить и остаться в живых. И еще нажиться на мести, если повезет.

Положа руку на сердце, он, Рорик, сам хочет отомстить и остаться в живых, поэтому никогда больше не выйдет против Сьевнара Складного на равном оружии. Стал умнее. Или – хитрее?

Сьевнар – избранник судьбы и богов, говорил ему перед смертью дядька Якоб, не борись с ним.

Если бы бревна не разошлись… Свой страх Рорик до сих пор вспоминал. И особую, тоскливую обреченность – погибнуть вот так, глупо, в расцвете лет и жизненных сил, умереть от рук бывшего раба, ставшего ратником только прихотью случая… Не просто глупо, есть в этом какая-то высшая, жестокая несправедливость!

Избранник судьбы? Нет, Рорик не мог согласиться с этим. И знал, что никогда не сможет. Пусть Сьевнар сочиняет свои звонкие висы, пусть научился искусно владеть мечом, но избранник судьбы – слишком много для этого мальчишки. Получается, Сьевнар – избранник, а ярл Рорик – нет?

Такого не может быть, потому что не может быть никогда!

Якоб был мудрым человеком, но в старческом слабосилии даже он начинал заговариваться, вывел для себя конунг.

А страх…

Наверное, все знаменитые воины рано или поздно сталкиваются с таким черным страхом. И носят его в себе, хотя и не подают виду, давно догадался Рорик. Они не виноваты, в этом никто не виноват, меняется сам Мидгард. Седые легенды рассказывают о воинах, не знавших страха совсем, но это было давно, когда-то. Теперь не то. Не те люди, не те времена. Честь, доблесть, упоение смерти в бою остаются в древних преданиях и поэзии скальдов, а дети Одина все больше упирают на полновесную монету. Не сражаться и умереть, а победить и разбогатеть – вот девиз наступающих новых времен. Это подтверждает его мысль, что стареют не только люди, Мидгард тоже постарел, жизнь вокруг становится все более расчетливой и жесткой, как невыделанная шкура кабана. Может, наступит время, когда и доблести, и любви, и мужскому братству, и тяге к скитаниям установят твердую цену в золоте, серебре или мешках с зерном.

В сущности, это будет очень скучный мир, тот, где всему есть цена, вдруг пришло ему в голову. Пусть хранят его боги – жить в том Мидгарде, который состарился окончательно!

В то же время Рорик непроницаемо смотрел на гостя, слушал, кивал, поддакивал, сочувственно крутил головой. Впрочем, кивал и крутил достаточно неопределенно, чтобы это можно было принять за согласие.

Когда раб принес ярлам уже третий подогретый кувшин, Торми, наконец, решился. Прервав на полуслове собственное рассуждение о достоинствах и недостатках клинков разных стран, он без всякого перехода, прямо заговорил о Миствельде. Мол, этот гнойный нарыв на побережье уже надоел так, что хуже и не бывает. Боги-свидетели, не он один, большинство вольных ярлов имеют зуб на островную дружину, куда, как помои в яму, стекаются самые непокорные и дерзкие воины. Да кому бы рассказывать, только не ярлу Рорику, чей воин Сьевнар убил его брата и до сих пор пребывает на острове свободно и безнаказанно… Кто на побережье не знает, как Неистовый пытался отомстить! Кто не знает, что только по недосмотру богов, по нелепому стечению обстоятельств скальд еще живет и дышит, еще и сочиняет свои корявые висы…

Кстати, ярл Рорик, конечно же, слышал, что «Песня мертвых», последнее сочинение скальда, разлетелась сейчас по всему побережью, словно на крыльях ветров! Он, Торми, сам слышал ее и с полным правом может свидетельствовать – дурацкая песня! В ней умершие воины по очереди рассказывают, как они сражались и умирали. Можно подумать, заслуга воина в том, чтобы умереть, а не остаться в живых, победив врага… Да, судьба капризна и прихотлива – порой абсолютное ничтожество достигает славы, тогда как в тени остаются те, кто заслуживает ее во сто крат больше… Но речь сейчас о другом! Волей богов получилось так, что у него, Торми, и у ярла Рорика – общий враг – остров. Уж он, Торми Торгвенсон, прекрасно понимает, что такое родная кровь, требующая отмщения. Давно живет с мыслью о мести Гуннару Косильщику, что жжет нутро, как огонь, и стучится в висках кузнечными молотками. Вот он и подумал – не пора ли ярлам объединиться, напасть на этот проклятый Миствельд, перебить дерзких братьев, разграбить богатую казну острова…

– Так что думаешь, ярл Рорик?

Торми, наконец, выговорился и замолк. Ждал его слова, уставившись из-под кустистых, седоватых бровей и напрягая шею над сгорбленными плечами.

– Думаю что? Стоит ли напасть на Миствельд? – переспросил владетель Ранг-фиорда.

– Да! – шумно выдохнув, подтвердил тот.

– Взять на меч, перебить братьев, разграбить остров?

– Да!

– Захватить богатую сокровищницу братьев?

– Да пребудет с нами благосклонность богов – именно так!

– И ты хочешь знать, что я думаю по этому поводу, ярл Торми? – все еще тянул Рорик, неуловимо, исподтишка наслаждаясь нетерпением гостя. Воистину, Торми Сутулый слишком долго ходил вокруг да около, чтобы теперь его немного не поддразнить.

– Клянусь всеми именами Одина, за этим я и пришел в твой изобильный и гостеприимный Ранг-фиорд!

– Полагаю, у тебя мало шансов на успех, ярл! Если хочешь узнать мое мнение – я бы не стал ставить заклад на твою победу, – ответил наконец Рорик.

Этот ответ сразу отделил его от затеи Сутулого, и Рорик с удовольствием наблюдал, как разочарованно вытянулось лицо собеседника. Он видел, как Торми еще больше набычился, упрямо выпятил нижнюю челюсть, явно намереваясь спорить. Но Рорик не дал. Боги знают, он уже вдоволь наслушался северного ярла! Владетель Ранг-фиорда заговорил сам – быстро, веско, уверенно, для убедительности прихлопывая ладонью по деревянному подлокотнику.

Напасть на Миствельд, конечно, можно, но не стоит ли сначала подумать? Ярл Торми, конечно же, сам знает, что берега острова почти не годятся для высадки: завихрения прибоя и скалы-зубы не дадут кораблям подойти к берегу там, где братья не ожидают. Там же, где есть подходы, есть и дозорные, он сам был на острове, видел.

Рассуждаем дальше… Братья Миствельда славятся ратным искусством, всем известно, как они умеют сражаться. К тому же у них – преимущество обороняющихся – остров та же крепость – природная крепость на море. Выходит, с учетом того, что не все корабли сумеют дойти до берега, против каждого бойца острова нужно выставить пять-шесть противников, никак не меньше. Бойцов на острове сотен девять-десять, и, таким образом, не трудно подсчитать, что для успешного нападения нужно войско в пять-шесть тысяч воинов. Сможет ли Торми найти столько обиженных островом ярлов?

Рассуждаем дальше… Потому что это всего лишь одна сторона вопроса – военная. Вторая сторона – грядущая прибыль от этого предприятия. Да, сокровищница вольных братьев наверняка богата, но богаче ли она какого-нибудь западного или южного гарда? Можно сказать с уверенностью – не богаче. В любом торговом гарде средней руки, для захвата которого нужны не тысячи, а сотни воинов, поживы найдется гораздо больше. Таким образом, увлечь воинов в битву обещанием богатой добычи не удастся, а чем еще их увлечь? Невнятными рассуждениями о мести островным братьям?

Тут мы подходим к третьей стороне вопроса. Подумаем о том, что греки и ромеи называют красивым словом политика, то есть искусством управлять людьми так, чтоб им казалось, что ты делаешь это к их пользе, а не к своей. Насколько охотно дружинники пойдут за своими ярлами на штурм Миствельда и пойдут ли вообще? Ярлу Торми известно не хуже других – для всех простых ратников побережья остров является символом ратного братства, бескорыстного служения Одину – Отцу Побед. Местом, куда при случае можно отправиться искать справедливости и защиты. Вот и спрашивается – с охотой ли ратники пойдут на штурм, много ли их пойдет? Дружина – не стадо баранов и не толпа рабов, ее не погонишь в битву кнутом и пинками. Чтобы сражаться, воин должен хотеть сражаться, должен воспламениться желанием битвы, а как иначе? Каждый форинг, предводитель дружины, в первую очередь должен задумываться об этом… А как иначе?

Вот и получается – Миствельд не нравится многим, но не настолько не нравится, чтобы согласиться сражаться с островом! – подытожил Рорик, скрывая насмешку под выражением дружеского, озабоченного участия. Да и зачем, если вдуматься, разорять остров воинов? Чтобы достать яблоко, не обязательно срубать яблоню, отомстить врагу можно и по-другому. А остров… Заботами богов-ассов, в Мидгарде все достаточно уравновешенно, ярл Торми сам недавно рассказывал, как в противовес христианам появились мухамедтяне. Незачем ходить далеко за примерами – на побережье земли Свитьод есть богатые и бедные, рабы и господа, есть обширные владения ярлов и маленькие клочки борнов, есть Хильдсъяв, где ради наживы готовы продать исподнее. И пусть будет остров Миствельд, отрицающий роскошь и гордящийся своей независимостью…

Рорик вспомнил своего учителя юности, нанятого отцом Рорика за большую плату по моде богатых владетелей фиордов учить детей хитроумной премудрости. Тот, увлекаясь древней наукой эллинов – философией, любил рассуждать о равновесии и мировой гармонии.

– Все уравновешено, абсолютно все, потому что именно божественной волей поддерживается в мире равновесие всего сущего! – повторил он, припоминая большелобого дана. И сразу подумал, что идея мирового равновесия вряд ли утешит Торми Сутулого.

Гость, действительно, пыхтел и хмурил брови, показывая всем своим видом, как ему глубоко плевать на раскрытие глубинной сущности универсума. Раздраженно бормотал, мол, пусть хоть Мировой Змей Эрмунганд проглотит все проклятое равновесие целиком и со всеми потрохами, главное, хозяин фиорда отказывается от его искреннего, хотя согласен – не слишком обдуманного предложения. Это плохо, это совсем плохо, – может, ярлу Рорику стоит подумать еще…

Неистовый конунг видел, что гость вроде бы готов разгневаться и вспылить, но в то же время прекрасно понимал, к чему может привести ссора.

Все-таки он оказался прав – в Сутулом не было настоящей ярости воина, холодного кипения крови драконов, а была лишь показная злость и упрямство застарелой ненависти…

* * *

Последнее время Рорик чувствовал себя так, словно он заболел. Только не телом заболел, по-другому, духом что ли…

Заболел тоской и скукой, если есть такая болезнь!

Сам себе удивлялся – такая беспросветная тоска вдруг подступает под сердце, что хоть криком кричи, хоть волком вой. И мир вокруг словно бы теряет краски, сразу становится унылым и черно-белым, словно в темные покрывала закутывается. И что-то щемит внутри, и давящая скука наплывает, как туман на берег, как смертельная хворь, от которой нет спасения…

Может, действительно, хворь – эти приступы черно-белого мира? Но разве бывают такие хвори? Болезни – это лихорадка, воспаление, красная горячка, раны, переломы или ушибы – он это знал. Или… Черное безумие подступает?! – холодело внутри.

Нет, не может быть, он по-прежнему умен и рассудителен, не видит никаких мороков, ни змей Агни Сильного! Черное безумие – это другое, конечно! – успокаивал себя Рорик.

Почему же все перестает радовать – хмельная чара за веселым столом, ласки женщины, азартное напряжение схватки или охоты – абсолютно все?! Непонятно…

Когда начинался очередной приступ, конунг темнел лицом, переставал разговаривать, уединялся где-нибудь, и даже любимая Сангриль не решалась приблизиться. Издали хлопала голубыми глазами и напоминала о себе протяжными вздохами.

Гусыня, несмотря на тело богини! Глупая, жадная, недалекая девка… Даже странно представить, что он совсем недавно хотел ее так, что уши, казалось, пухнут. Нет, правильно сказал однажды старый дядька Якоб: если женщина чувствует себя некрасивой – это беда для нее, а когда ощущает свою красоту – беда для всех остальных…

Даже удивительно – вторая жена, а то же самое, что и с первой. Сначала интересно – любишь ее, играешь с ней в телесные игры, а потом, незаметно для себя, начинаешь остывать…

Болезнь виновата!

Рорик хорошо помнил, первый приступ случился у него почти сразу после того, как он вернулся с воинами из Хильдсъява. Точнее, сначала была вспышка бешенства. Сидя за крепким пивом и переливая в памяти подробности поединка, так же беспрестанно, как переливал пиво из кувшина в кубок, он постепенно дошел до полного остервенения, до белого тумана берсерка. Говорят, он расшвыривал посуду и рубил мечом мебель и опорные балки до тех пор, пока не обломал крепкий клинок. Говорят, снес голову кому-то из домашних рабов, а другому выбил зубы навершием рукояти. Рорик этого уже не помнил, в памяти остались лишь бредовая ночь, беспокойный сон, где скалились на него мутные, кривляющиеся, коричнево-красные хари. Среди них – наглые глаза Сьевнара Складного, снова выкрикивающего какие-то висы, ехидная, змеиная улыбка Косильщика, угрожающее, басовитое гудение силача Ингвара. И жгучая, как заморский перец, ненависть, и холодный пот собственного бессилия…

Следующим утром он проснулся… очнулся! – совсем разбитым, с головой пустой и гулкой, как колокол, и вредными молотками в висках. Размочил воспаленное, пересохшее горло слабеньким пивом, без аппетита пожевал что-то, а потом на него навалилась душная тоска.

Как-то сразу, словно жизнь в один миг вывернулась наизнанку.

Потом прошло. Начало забываться. И забылось бы, если бы не случился второй приступ. Дальше – третий, четвертый…

А виноват Сьевнар! Конечно же, он, Сьевнар Складный, этот самодовольный скальд, это проклятие для владетелей фиорда! «Может, он разозлился до такой степени, что в мозгах лопнула какая-то жила?» – со временем задумался Рорик.

После повторения приступов ярл начал крепко задумываться. Взять себя в руки, успокоиться, рассудить на холодную, трезвую голову – только так.

Все было в его жизни? А все ли? Не слишком ли рано он успокоился? Не боги ли решили наказать его щемящей тоской, напоминая, что воин и конунг не должен останавливаться на дороге свершений?

А если так… Отец Рагнар был все-таки прав, замахиваясь на невозможное. Это был его способ бороться с тоской! Просто по молодости Рорик не понимал этого. Теперь понял. Хороший способ, и гораздо более действенный, чем вонючие отвары Полторы Руки, которыми тот потчует зятя, толкуя об избытке желчи в голове.

* * *

Торми Сутулый отбыл из Ранг-фиорда на следующий день.

Несмотря на отказ, ярлы вроде бы не расстались врагами. Но и друзьями они точно не стали, хотя прощались долго, бурно и подчеркнуто дружелюбно. Накачались прощальными чарами до того, что едва на ногах стояли. Торми Сутулый не смог перевалиться через борт и висел на нем, пока его не перекинули гребцы. И хозяева, и гости, и сами захмелевшие ярлы много смеялись над этим.

Глядя на «Когти дракона», уже отошедшего от берега достаточно далеко, Рорик подумал, что Торми Сутулый все-таки глуп. Надо же – собрать войско, напасть на Миствельд! Где, интересно, он найдет столько ярлов-идиотов, что согласятся рисковать дружинами и кораблями?

Впрочем, дурацкое предложение Торми неожиданно навело его на интересную мысль, которую точно стоит обдумать со всех сторон. Обстоятельно, не торопясь, не дергаясь от нетерпения и ненависти, как Сутулый. Потому что новый замысел, большой, грандиозный, не только принесет Рорику огромное богатство и громкую славу, но и позволит рассчитаться со всеми врагами – и со Сьевнаром, и с ярлом Харальдом Резвым, убийцей отца…

Хвала богам-ассам, это наполнит жизнь до краев и развеет, наконец, странную тоску! – чуть заметно улыбался Рорик, прищуриваясь на уменьшающийся парус. Он отомстит Сьевнару! Но – по своему…

А Торми Сутулый точно придумает какую-нибудь новую глупость! – усмехнулся Рорик. Видят боги, способность к сотворению глупостей у некоторых людей не имеет дна! Как говорил еще отец Рагнар: «Запомни, сын, – всякий ум имеет свои пределы, и только дурь человеческая воистину беспредельна!»

Рорик никогда не забывал его мудрых слов…

2

– Помнишь, Сьевнар, как ты сражался с Рориком и слагал висы?! – выкрикнул Гуннар Косильщик, перекрывая кипение волны и частые удары весел.

Сьевнар, налегая на рукоять весла, хотел ответить, что помнит, как можно такого не помнить, но промолчал, поперхнувшись. Только покрутил головой, отфыркиваясь от соленых капель, не поймешь – пот течет ли по лицу или морская вода. Вода смывала пот и тут же засыхала солью на разгоряченном лице.

Они все гребли так быстро и сильно, что всплески весел, кажется, сливались со стуком крови в висках.

А как иначе, если два драккара ярла Торми Сутулого с полудня висят на хвосте «Оленя»? Загоняют его, как волки в лесу загоняют настоящих оленей. Загоняют, но пока не могут догнать…

От быстрого хода ледунга вода за бортом громко журчала, словно безостановочно бормотала что-то. Море было неспокойным, шло рябью, плевалось пеной, жестко подбивало под днище, валко бросало легкий, двенадцативесельный «Олень». Волны обильно захлестывались внутрь, и два воина, не занятые на веслах, без перерыва отчерпывали ее шлемами, потея ничуть не меньше, чем сами гребцы.

– Да, это было красивое зрелище! – громко заявил Ингвар Крепкие Объятия. – Пусть не пить мне хмельного за столом Одина, если я еще когда-нибудь видел, чтоб воин рубился с таким поэтическим вдохновением!

– Или – слагал висы с такой воинственностью! – поддержал кто-то.

Гребцы закашлялись от смехом, оживились. Веселье с привкусом злости, предчувствие близкой и неизбежной схватки…

Впрочем, даже это не сбило с темпа.

Гребли, гребли, гребли…

Спасение – только в скорости!

Легкий ледунг против двух больших, тридцативесельных драккаров. Двенадцать весел против шестидесяти. Пятнадцать братьев Миствельда против полутора сотен воинов ярла Торми Сутулого.

Неравный счет. Плохой счет.

Поднимая взгляд, Сьевнар видел: драккары Сутулого все-таки приближаются. Пусть медленно, постепенно, но расстояние сокращается. Это все видели. На драккарах наверняка две смены гребцов, они могли отдыхать, не снижая хода.

Принимать бой на море братья не хотели. Погибнуть в бою – честь для воина, но невелика честь захлебнуться в волнах, так и не скрестив оружия с врагом. Тяжелые корабли Торми просто затопчут небольшой ледунг, в щепки разнесут борта бревном-тараном, пустят на дно так же быстро, как прибой слизывает след на песке. Торми Сутулому не нужны ни корабль, ни оружие, ни серебро, ему нужна месть.

Как Торми оказался на их дороге? Откуда узнал, что ярл Хаки послал Косильщика с малой дружиной получить давний долг с северных ярлов из рода Норлингов? Об этом сейчас никто не задумывался, не до того. Главное – добраться до берега, соскочить с деревянного коня на твердую землю, где можно хотя бы принять бой и умереть между трупов врагов, а не среди снулых рыб.

В Миствельде знали, что Торми Торгвенсон долго подбивал прибрежных ярлов напасть на остров, но так никого и не уговорил. Да и зачем ярлам портить отношения с вольными ратниками, с которыми они зачастую ходят в походы бок о бок? А что Торми Сутулый не оставляет мысли о мести, все грозится… Пусть! Его угрозам на острове не придавали большого значения, наоборот, часто посмеивались над ними на вечерних пирах. Мол, старый Торгвенсон совсем спятил от ненависти, все беснуется. В точности, как собака, что лает в ночной тишине в никуда. Кто много говорит, тот мало делает, – кто этого не знает… «Появился бы на острове сам, передал как положено вызов на поединок на равном оружии! Брат Гуннар, помнится, еще никому никогда не отказывал в такой малости, как удар мечом. Иначе за что бы его прозвали Косильщиком?» – посмеивались в Миствельде.

И вот – нарвались. Может, от излишней беспечности. Может, прав был Хаки Суровый, когда советовал Гуннару взять с собой больше воинов…

Берег был совсем близко, но и корабли Сутулого недалеко.

Успеют?

Должны успеть!

* * *

Да, Сьевнар помнил… Тогда, в поединке с Рориком, на него действительно накатило. Словно бурный поток подхватил и понес. Все смешалось в голове – мелькание мечей, ненавидящие глаза Рорика, и собственное дыхание, и яростные хрипы противника. Он сражался, сразу поймав ритм боя, ту особую, неслышную музыку, которую чувствуешь умом и телом одновременно. Может, именно из этого ритма, из вдохновенной ярости битвы начали возникать неожиданные, звенящие строки, которые он бормотал почти безотчетно.

Ритм – везде и во всем!

Из этих отрывистых, бессвязных строчек впоследствии родилась «Песня мертвых». В ней сами погибшие воины, по очереди рассказывавшие, как сражались они, и как умирали, и что хотели от жизни, и что получили в итоге. Каждый из героев песни – и мальчишка-дренг, и пожилой ветеран, и знатный ярл – нашли смерть на дороге викинга, но так и не могли сказать, нашли ли они свое счастье. Кроме этого Сьевнару вдруг пришло в голову ввести в традиционный флокк еще одно новшество – перебить висы припевом-стевом, как принято делать в величальных драпах. Только его стев был посвящен не человеку, а кораблю, морскому дракону, деревянному брату, который все бежит и бежит по волнам, хотя за его веслами и кормилом уже другие, словно сам корабль никак не может привыкнуть к новым хозяевам, вспоминая прежних.

Такого на побережье еще не слышали. Флокк скальда Сьевнара Складного «Песня мертвых» сразу разлетлся по фиордам и сделался знаменитым. «Во многих драпах и флокках прославляется смерть храбрецов, но такого, чтоб павшие воины прославляли жизнь, еще не встречалось!» – соглашались ценители мужественной поэзии…

Помнил! Как можно забыть вдохновение меча, неожиданно смешавшееся с бурлящей пеной таланта?

Это были его первые стихи в дружине Миствельда. «Великие стихи, брат! – искренне восхищался Гуннар Косильщик. – Я рад, что любовная лихорадка больше не мешает твоим стихам! Хотя ты, конечно, и выбрал время… Самое подходящее время заплести вису – когда кровный враг наскакивает на тебя с мечом в руке и огнем в глазах! Другого времени у тебя, конечно, не было! А если бы Рорик…»

Выходит, не было, – улыбался Сьевнар. Так получилось!

А братья острова до сих пор с удовольствием вспоминают за пиршественными столами этот необычный поединок, от себя приукрашива все новыми и новыми подробностями: где правда, где вымысел – самому уже не разобрать…

* * *

Они успели!

Кромка незнакомого берега была достаточно ровной, чтобы пристать кораблю, но при этом усеяна камнями, сплошь застилавшими пологий склон и спускавшимися далеко в воду. Среди россыпей высились темные, могучие валуны, чем-то неуловимым напомнив Сьевнару пастухов, что пригнали на водопой блеющее овечье стадо.

Странный берег, мельком отметил он. Неприветливый. Ни деревца вокруг, ни травинки, только сизо-зеленый мох на плечах и лбах валунов, что угрюмо пасут свои каменные стада. И только море вокруг, и свинцовое, беспросветное небо застыло в вечном молчании…

Гуннар Косильщик, телом налегая на кормовое весло, ловко провел «Оленя» между большими камнями, торчащими из воды, как старые, потемневшие зубы. Вывел корабль на самое мелководье, где, казалось, и пройти невозможно. Трещали ломающиеся весла, жалобно скрипели борта, каменные удары барабанили в днище. Корабль с разгона почти выскочил на берег, прочно засев крепким килем.

Воины острова хватали оружие и припасы, выпрыгивали из ледунга, бежали вверх по склону, где нагромождение обломков скал образовало что-то вроде естественных укреплений.

– Быстрей, быстрей! Клянусь клинком Самосека, самое время бежать так быстро, словно великаны Утгарда наступают на пятки! – торопил замешкавшихся Косильщик.

И они бежали, карабкались, оскальзываясь на камнях.

Дружина Сутулого высаживалась по-другому. Опасаясь за корабли, к самому берегу подходить не стали, остановились там, где позволяла осадка тяжелых драккаров. Скинули булыжные якоря на прочных канатах. Только потом дружинники Торми начали прыгать в воду, погружаясь почти по грудь и высоко поднимая оружие над головой. Медленно, борясь с волной, брели к берегу. Это задержало их больше, чем расстояние, отделявшее от преследуемых. Когда они окончательно высадились на берег, братья острова уже расположились на возвышении, положили стрелы на луки, приготовили копья и дротики.

Впрочем, Сутулому можно было не торопиться. С высоты братья видели, как он гордо расхаживал по берегу и, взмахивая мечом, давал указания своим дружинникам. Пятнадцать против полутора сотен – плохой счет…

Первая атака получилась беспорядочной и, в общем-то, бестолковой. Повинуясь ярлу, два десятка дружинников Торми попробовали обойти их слева. Карабкались, пока не напоролись на стрелы Фроди Глазастого.

Для обычного стрелка было бы слишком далеко, на таком расстоянии стрелы теряют скорость и силу, но Фроди со своим огромным луком, укрепленным роговыми накладками, умел творить чудеса. Сбил трех воинов подряд, аккуратно попадая в незащищенные доспехами части тела. Сьевнар видел, как одному из воинов стрела пробила предплечье, второму – бедро, а третьему вошла точно под налобник шлема. Его тело с раскинутыми руками так и осталось лежать на камнях.

Нападающие поняли опасность, начали оттягиваться вниз.

В это же время полтора-два десятка пробовали зайти с другой стороны. Несколько молодых и прытких, прикрываясь щитами от стрел и дротиков, сумели опередить остальных, но тут их встретил Ингвар Крепкие Объятия. С помощью Рига Длиннорукого, Хальфдана Большие Усы и молодого, коренастого как пенек, Сельви Малого силач начал скидывать сверху целые обломки скал. Те ухали вниз, громко стуча, переваливаясь и увлекая по пути другие камни. Один из воинов не успел увернуться, тяжелый валун обрушился ему на голову, и он так и остался лежать с искривленной шеей. Второму камень накатился на ногу, и вниз он пополз на руках, пока его не подхватили другие. Воин все время мотал головой и, видимо, мычал от боли.

И здесь не дошло до мечей и секир. Ратники Торми, опасаясь дальнейшего камнепада, просто не полезли дальше.

Торми Сутулому оставалось лишь метаться по берегу, на все лады ругая вернувшихся воинов. Ветер сносил звук, и слов было не разобрать, только невнятное, взвизгивающее бормотание. Впрочем, понятно, что ругается, не хвалит же…

* * *

– Пусть съедят меня скользкие каракатицы, счет пока в нашу пользу! – сказал Ингвар, любовно поглаживая массивное древко Глитнир.

– Это пока, – ответил Косильщик. – Все-таки их слишком много.

– Много их или мало – не очень-то они рвутся сражаться…

– Все правильно, – поддержал Фроди. – С чего бы им рваться в бой? Торми Сутулый мечтает отомстить нашему брату Косильщику, а его дружинникам месть нужна как чирей на заду. Ни добычи, ни славы им от этого не прибудет…

Стоя между камнями, все трое смотрели вниз, где Сутулый, все так же размахивая мечом, что-то горячо втолковывал своим дружинникам.

Сьевнар и остальные, вольно расположившись между камней, прислушивались к разговору старших, тоже посматривая вниз. Видно было, что ратники Сутулого слушают своего ярла без восторга. Явно не торопятся снова лезть вверх. Правильно сказал Фроди: никому, кроме Торми, не нужна эта схватка. Впрочем, они клялись ему в верности на мече, и, значит, должны подчиняться.

– Я слышал, дружина Торгвенсона недовольна своим ярлом. Они давно не видели никакой добычи, кроме пустых обещаний, – вставил Хальфдан Большие Усы.

– Я тоже слышал, – спокойно заметил Гуннар. – Пока они не хотят биться с братством. Но когда Сутулый погонит их в атаку и раз, и другой, и третий, думаю, распалятся. За что бы воины ни сражались – если друзья рядом с тобой начнут умирать один за другим, кровь сама закипит от ярости. Вот тогда нам действительно придется туго.

– Это так, – согласно кивнул Фроди. – Распалятся, конечно… И стрел у нас мало: еще одна-две атаки – и их совсем не останется.

– Может это и так, зато Глитнир у меня в руках и еще не успокоилась между камнями. Пусть сплющит меня молотом Тора, если много голов не покатится вниз, страдая от расставания с шеей, прежде чем они вскарабкаются сюда! – воинственно пообещал Крепкие Объятия.

– Успокоиться между камнями – невелика хитрость, – парировал Фроди. – Я, к примеру, не собираюсь гибнуть на этом берегу. Мне здесь не нравится. Никогда не был в Утгарде у великанов, но, полагаю, там точно так же мрачно и каменно…

– Да, Фроди, не такой уж ты великан, чтобы обитать в сумеречном Утгарде, – звонко сказал молодой Сельви.

Остальные заулыбались. Знаменитый лучник был невысоким, худощавым, даже щуплым на первый взгляд. Зато весь как натянутая тетива, кажется, прикоснись – зазвенит. Его кажущаяся худосочность обманчива, как улыбка красавицы, знали в братстве. На самом деле он быстр и силен, как рысь, просто в его теле нет места дебелому мясу. Лишь твердые кости, крепкие, как канаты, жилы и пружинные мускулы, умеющие одинаково ловко управляться и с мечом, и с секирой. А уж о меткости Фроди Глазастого, по другому, почетному прозвищу – Фроди Большой Лук, по побережью фиордов ходило множество рассказов, похожих на небылицы. Великий воин, хотя с виду не скажешь!

– Гуннар… – вдруг позвал Сьевнар.

Все трое старших обернулись к нему.

– Что если… – Он запнулся, сам удивляясь, почему такая простая мысль до сих пор никому не пришла в голову. – Вот вы говорите, дружинники не хотят сражаться, это Сутулый их гонит… Что, если тебе, Фроди, оставить в покое других, да подловить на стрелу самого ярла Торми…

Фроди понял быстрее всех.

– Пусть мне никогда не натянуть тетивы, это похоже на дело, – пробормотал он, задумчиво потерев подбородок.

– Похоже, конечно, похоже! – подтвердил кто-то из воинов.

– Молодец, скальд! Хорошо придумал! – начали соглашаться остальные.

– Вряд ли его дружина настолько любит своего сумасшедшего ярла, чтобы захотеть отомстить…

– А если и захотят, что мы теряем?

– Молодец, Сьевнар-скальд…

Фроди тем временем оценивающе скользил глазами по склону.

– Тогда пусть подойдут ближе. Как можно ближе пусть подойдут. Хотя бы вон до тех камней дойдут, тогда… – размышлял он вслух.

– Думаю, на это у тебя хватит стрел, – улыбнулся Косильщик…

Вторая атака началась живее. Кто знает, что наобещал Сутулый своим воинам, какую посулил награду, но те двинулись вверх всем скопом, постепенно рассыпаясь между камней. Десятка три воинов, выстроившись цепью, взялись за луки и начали пускать стрелы. Летящие снизу вверх, они не могли причинить обороняющимся существенного вреда, но раззадоривали самих атакующих.

Повинуясь приказу Гуннара, на высоте хранили молчание, не отвечали ни стрелами, ни камнями, и те лезли вверх все смелее, перекликивались и подбадривали себя призывами к Одину и богам-ассам. Они приближались, и братья острова уже могли различать лица нападающих. Разные лица – молодые, постарше, совсем старые, бородатые, усатые и гладко выбритые. Частью – знакомые лица. С кем-то знались в совместных набегах, сражались вместе, с кем-то просто встречались на побережье. Вот с тем рыжим, высоким воином, что неторопливо пробирается по расщелине, они вроде бы пили пиво в Хильдсъяве, вспомнил Сьевнар. Долго смеялись над какими-то пустыми сплетнями, рыжий еще так заразительно хохотал, сверкая крепкими белыми зубами. Как же его зовут… Да, вроде бы, Дьюри Рыжий, так и зовут…

Или – это не он? Просто похож… Сейчас он угрюм и сосредоточен. Как и все, понимает, что знаменитые братья Миствельда будут сражаться до последнего вздоха, не одному воину придется уйти в Асгард, прежде чем они возьмут высоту…

На этот раз сам Торми Торгвенсон шел на штурм в первых рядах, ясно различимый среди остальных богатыми доспехами, украшенными причудливым витьем из золотой проволоки…

А потом пустил стрелу Фроди Глазастый. Одну-единственную. Долго стоял неподвижно, опустив к земле полунатянутый лук и словно бы ничего не видя, не замечая вокруг себя. Вдруг резко вскинул лук, натянул до отказа, прицелился за мгновенье и неуловимо, незаметно отпустил пальцы. Ухнул, распрямляясь, упругий лук, пропела свою вибрирующую песнь тетива, а стрелу увидели, только когда она прошла над краем щита, миновала наличник шлема и воткнулась точно в глаз ярлу Торми, глубоко войдя в голову.

Ярл как шел пригнувшись, так и упал навзничь, даже после смерти все еще прикрываясь щитом.

Эта стрела решила исход атаки. Увидев гибель своего ярла, дружинники замешкались, начали останавливаться, перекрикиваться, кто-то из хольдов дружины Торми протрубил в рог заунывный сигнал отступления. Четверо воинов подхватили тело погибшего ярла и понесли вниз.

Воины Миствельда не мешали им отступать. Как не стали мешать забрать с камней тела еще двух убитых, погибших без славы и чести на этом безымянном берегу. Торми умер, и кровная вражда на этом закончилась, понимали все. Его смерть тоже не будет воспета скальдами. Глупая, в сущности, смерть…

* * *

Трое хольдов дружины Торми и Гуннар с Ингваром и Фроди Глазастым сошлись для переговоров на полпути между берегом и их высотой. Демонстрируя мирные намерения, все были без оружия, хотя ножи все-таки не сняли с поясов.

Говорили долго. Сначала – почти враждебно, видели сверху остальные братья, только что не кричали друг на друга. Потом успокаивались, смеялись. И опять ссорились, и опять успокаивались, хлопали друг друга по плечам. Воины фиордов легко переходят от гнева к веселью и наоборот.

Наконец, когда все уже устали ждать, о чем-то договорились. Окончательно хлопнули по рукам и разошлись.

– Какие они воины – про то боги знают, – посмеивался чуть спустя Косильщик, рассказывая Сьевнару о переговорах. – Но купцы они точно хорошие. Знаешь, что хотели? Выкуп серебром за всех трех погибших. Мол, пролитая кровь стоит денег, дорогого стоит, толковали они. Не худо бы нам заплатить. Да, похоже, дружинники Торми порядком пообнищали, раз решили разбогатеть таким странным способом…

– А вы что?

– А что мы? Пусть будет свидетелем асс Форсети, Примиритель Спорщиков, разве это мы напали на них? Разве мы гнались за ними по морю, как стая волков за оленем? О каком выкупе может идти речь, если они сами напали на нас… Пусть мне никогда не обнажить Самосека – я чуть не охрип, доказывая очевидное.

– Человека иногда проще убить, чем доказать ему то, что он не хочет слышать.

– Это так! Встречаются же упрямые головы, что вытесаны прямо из сучковатых пней!

– Чаще, чем хотелось бы, – подтвердил Сьевнар…

Дружина Торми скоро отбыла с каменного берега.

Старшие воины еще раз хлопнули друг друга по рукам, подтвердив, что у братства Миствельда нет вражды к дружинникам Торми. Как и у тех нет обиды на воинов острова. Хотя, серебра они все-таки не получили, так что обида, может быть, и осталась, усмехался про себя Сьевнар.

Братьям острова пришлось задержаться на каменном берегу. «Олень» был побит прибрежными камнями, днище требовало ремонта.

3

Мореходы фиордов умеют ремонтировать корабли где угодно. На днище любого деревянного дракона всегда найдутся пакля, смола, железные скобы, специальное дерево для заплат и нужные инструменты. Но на каменном берегу было всего полтора десятка ратников, одна смена гребцов – немного даже для маленького корабля. Это на волнах приплясывающий ледунг кажется легким, почти игрушечным, особенно если сравнивать его с более тяжелыми скайдами и, тем более, драккарами. А когда нужно аккуратно вытянуть его на берег, да перевернуть, да вертеть так не раз и не два, чтобы пальцами прощупать все возможные повреждения, он уже не кажется таким невесомым.

Так что первые дни работы хватало всем. И тянули, и вертели, вместо обычных деревянных катков подкладывая под днище смоченные водой гладкие булыжники. Потом повреждениями занялся умелый Ингвар Крепкие Объятия вместе с тремя воинами, искусными в плотницком ремесле. Других больше не подпускали, работа пошла тонкая, хитрая, требующая сноровки и особого, мастерового терпения.

Остальным делать стало нечего. Братья потихоньку разбрелись по берегу, обследуя незнакомую местность. Кто-то занялся рыбной ловлей на лесу, кто-то, убивая время, отправился искать птичьи гнезда. Риг Длиннорукий, брат Фроди Глазастого, любопытный и непоседливый, как малый ребенок, не поленился вскарабкаться на самую высокую вершину. Вернувшись, рассказал, что весь берег представляет собой сплошную каменную гряду, отделяющую сушу от моря. Дальше, вглубь, начинается болотистая равнина с чахлой растительностью, а куда она тянется, про то, наверное, только боги ведают. Может, до самой границы Мидгарда, за которой начинается сумеречный Утгард, страна великанов. Признаков вроде, мол, нигде не видно, ни огонька, ни дыма во всей округе. Скучное место, неприветливое. Совсем пустое.

Воины, слушая его, соглашались, что здесь, на севере, много подобных пустых земель, где никогда не селятся люди. Конечно, и здесь кое-где встречаются защищенные от ветров фиорды с обильной растительностью и богатым промыслом, но в основном – болота, пустынь и лысые, каменистые холмы. Унылые места, это точно. Люди не селятся в здешних краях, значит, наверняка полно хищных троллей и коварных гномов, эти всегда выбирают места подальше от людских глаз. Да что говорить, сюда, надо думать, частенько забредают и злобные великаны – поразмять плечи, покидать в море скалы и валуны, подразнить подводного владыку Эгира. То-то вся прибрежная полоса засыпана камнями, словно их нарочно сеяли. Совсем плохие места, не стоило бы здесь задерживаться…

* * *

– Сьевнар, ты сильно занят? – спросил Гуннар Косильщик.

Спросил тихо, спокойно, лишь в уголках прищуренных светлых глаз дрожала усмешка. Сьевнар, не поднимаясь с колен, глянул на него через плечо.

Неслышно приблизившись по береговой кромке, старший брат, видимо, давно уже наблюдал, как скальд, сосредоточенно посапывая, выкладывает из мелких камешков длинную крепостную стену. Развернул строительство так широко, что сам не на шутку увлекся. По углам обозначены, но еще не достроены четыре опорные башни, вдоль стены, как положено, глубокий ров, через ров к воротам уже перекинут мост из плоских голышей. Он отчетливо представлял себе, как, допустим, жуки пришли в его крепость держать оборону от мурашей. Вот здесь у них колодец, здесь – оружейная, а здесь они разведут костры, чтобы лить на головы осаждающих смолу и масло…

– Сильно, конечно… Не видишь что ли? – проворчал Сьевнар.

Он был смущен, что его застали за таким ребячьим занятием. Чувствовал, как предательски краснеют щеки.

– А то, думаю, вдруг не очень сильно? Дай, думаю, поинтересуюсь, – спокойно продолжил старший брат.

Косильщик – такой! Умеет насмешничать одними глазами.

– Может, и не очень… – все так же ворчливо отозвался Сьевнар. – А что?

– Пойдем, чего покажу.

– Ну, пойдем, что ли…

Скальд все-таки не удержался, добавил в стену еще один камешек. Проверил пальцами, крепко ли держится. Привстал на коленках, полюбовался со стороны.

И то сказать – когда он играл в последний раз? Наверное, еще совсем маленьким, в Гардарике. Потом уж стало совсем не до игр…

– Пошли, пошли, не пожалеешь, – пообещал Гуннар. – Я сам удивился, когда увидел.

– Да что там такое?

Старший брат лишь загадочно улыбался.

Сьевнар одним движением поднялся с колен. Зашагал вперед.

– А крепость у тебя красивая получается. Дострой обязательно, – вдруг сказал Гуннар, когда они прошли дальше по берегу, отвернули от моря и начали подниматься вверх.

– Да ладно тебе…

– Нет, я серьезно… Иногда я удивляюсь тебе, брат, – сознался Косильщик. – Иной раз посмотришь – зрелый муж, провяленный ветрами дорог, что пережил и битвы, и страдания, и потери. А иногда глянешь – мальчишка мальчишкой. Даже непонятно, откуда берутся такие висы, где вместе с пламенем сердца звучит настоящая, зрелая мудрость.

– Ладно тебе…

– Нет, так, наверное, и должно быть… Только не каждому удается сохранить в себе достаточно детского, чтобы стать по-настоящему мудрым.

– Многие бы не согласились с тобой. Сказали бы, мудрость – удел стариков. А в ребячестве – откуда она возьмется?

– Видят боги, они ошибаются. Мудрость – не ключник в поместье ярла, для нее недостаточно лишь житейского опыта и практической сметки. Тут нужно что-то еще. Может, правда, нужно принимать мир с восторгом ребенка, чтобы он в ответ улыбался тебе…

Сьевнар подумал, что Гуннар сказал удивительно верно. Лучше не скажешь, пожалуй. Он всегда знал, что под личиной шального, бесшабашного Косильщика, Гуннара Невидимый Меч, спрятан глубокий, думающий ум. За то и любил названого старшего брата, и восхищался им.

Он вдруг вспомнил своего врага, ярла Рорика Неистового. Вот в нем точно ничего не осталось детского. Немного осталось даже от пылкого, нетерпеливого юноши, каким его увидел когда-то мальчик-словен. Вспомнить последнюю встречу в Хильдсъяве – жесткое, холодное, словно вырубленное из камня лицо, ставшее совсем неподвижным от привычки всегда скрывать свои мысли.

Таким сделали годы неистового ярла. И такому человеку стала женой Сангриль, его любимая…

Скальд помрачнел и отвернулся, пряча взгляд.

Тем временем они неторопливо поднимались вверх, где над каменистым склоном высились скалы. Время и ветра выгладили их вершины так, что со стороны они напоминали очертания голов и плеч. Словно действительно на берегу встали плечом к плечу великаны Утгарда. Присмотреться, прищуриться – вон из той скалы проступает напряженное, совсем человечье лицо, решил Сьевнар. Да и та, что рядом, вроде как улыбается ехидно. А соседняя – хмурится…

Может, в рассуждениях ратников о нехорошем, заколдованном месте есть какая-то своя, затерянная в веках правда? – задумался он. Допустим, вышли великаны на берег в боевом порядке, бросили вызов морю и небу, а боги-ассы перехитрили их, превратили силачей в камни. Оттого и кажутся они слишком живыми, что до сих пор вспоминают ту жестокую битву между землей и небом.

Сьевнар почувствовал, как в голове мелькнули… нет, пока не висы, не строки, мелькнул ритм, то особое настроение, из которого вырастают стихи.

Поймал себя на этом и усмехнулся. Поэзия напоминает болезнь – хочется зарифмовать целый мир, разложив по строкам и придав ему ритм…

– Пришли, нам сюда, – перебил его мысли Гуннар.

Скальд недоуменно осматривался. Он не понимал, куда ведет его старший брат, скалы выглядели слишком крутыми и неприступными, чтоб карабкаться на них без веревок и металлических костылей. Потом заметил узкую, высокую расщелину между двумя выступами.

Сначала пришлось почти протискиваться, но дальше ход расширялся, скоро они смогли идти рядом. Снизу скальные стены казались еще выше, чем со стороны, зубчатые вершины подчеркивали узкую полоску неба. Было темно, мрачно и как-то очень тихо.

Далеко идти не пришлось. Расщелина заканчивалась широкой, неожиданно ровной площадкой в центре которой… Сначала Сьевнару показалось, что это просто огромный валун, обломок скалы, каким-то чудом получивший гладкую, причудливую, почти рукотворную форму. Только вглядевшись, он начал различать широкое, плоское лицо, равнодушно-холодный разрез узких глаз, огромные, налитые груди, необъятные бедра…

– Но это же…

– Вот именно! – подтвердил Гуннар. – Каменная баба. Пусть мне никогда не взяться за рукоять Самосека, если не такую же ты таскаешь в своей походной суме. Только эта, бьюсь об заклад, побольше будет, эту в суму не засунешь… Риг Длиннорукий нашел ее утром, он же привык бегать всюду. Я подумал, тебе будет интересно взглянуть…

Косильщик еще что-то говорил, но Сьевнар уже не слушал его. Смотрел на каменную богиню, а перед глазами мелькали смуглые лица из его видений в пещере с отравой. Рокот барабанов, колеблющееся пламя факелов, распаленное, неприкрытое вожделение… Великая Мать давно исчезнувшего народа…

Исчезнувшего? Может быть. Или ушедшего за край Мидгарда в поисках того лучшего, но не очень понятного, что обычно ищут для себя люди.

Странная встреча, думал он. Именно встреча, по-другому не скажешь… Не только с собственным прошлым, и не только с прошлым этой суровой земли, встреча с самим временем. Как будто оно, время, окаменело и смотрит теперь на него с равнодушием вечности перед мигом…

* * *

– Да, в мире много загадок. Мир вообще не любит открывать людям свои тайны. Вот говорят – боги управляют людьми, а я думаю – не только управляют. Но и берегут от них, – от нас то есть, самые сокровенные тайны мира, – рассуждал Гуннар, когда они шли назад. – В этом тоже их предназначение. Вот нам, свеонам, кажется, что фиорды – эта наша земля, исконная, из поколения в поколение. А может, она не наша. И до нас здесь жили, и после нас будут жить. Нас, к примеру, и не вспомнит никто…

– Получается, и богам нельзя верить? – покосился Сьевнар на старшего брата. Видел, у того сегодня разговорчивое настроение.

– А кто им верит? Они – боги, у них свой разум, другой… Нам их трудно понять, да и боги нас не всегда понимают… Вот ты, небось, до сих пор гадаешь, откуда взялось искусство меча, которому я тебя учил? – внезапно спросил он.

– Ну…

– Сознавайся, Сьевнар, гадаешь? – весело щурился старший брат.

Они уже выбрались из расщелины и опять шли вдоль по берега. Серое море сливалось в туманной дымке с таким же небом, монотонно шумела, набегая, волна, над водой низко проносились чайки, предвещая непогоду. Привычная картина…

Вопрос удивил Сьевнара. До сих пор они не говорили об этом. Он, было дело, пытался разузнать, но Гуннар решительно отмахивался. Скальд для себя вывел, что старший брат связан клятвой молчания, и на том успокоился.

– Не то, чтобы гадаю, – сознался Сьевнар. – Говорят, колдовство гномов, которое ты должен хранить в секрете… Много чего говорят…

– Колдовство! – фыркнул Косильщик. – Я учил тебя столько времени, и скажи, положа руку на сердце, – видел ли ты хоть какое-нибудь колдовство в наших упражнениях?

Сьевнар улыбнулся и покачал головой.

– Вот, вот, об этом тебе и толкую! Нет тут никакого колдовства, главный секрет как раз в том, что никакого колдовства нет… Не был я ни у лесных эльфов, ни у подземных гномов, ни у горных троллей. Но те, кто думает по-другому, пусть думают, – хитро заключил Гуннар.

– Как же было на самом деле? Не расскажешь?

– Расскажу, – неожиданно согласился Гуннар. – Видят боги, сказав первое слово, нужно говорить и второе. Но, клянусь клинком Самосека, ты будешь разочарован, если ждешь красивую сказку…

4

Потом Сьевнар часто вспоминал тот хмурый, каменный берег, заунывные крики чаек, привычный плеск волн, хмурое небо, смыкающееся вдали. И настороженное молчание камней, и рассказ Гуннара, который оказался проще и, одновременно, необычнее того, что он себе представлял…

Его род вёл свое начало из давних времен, рассказывал Косильщик. Жил когда-то знаменитый ярл Фальмир Серебряный, более чем победами известный скитаниями по самым далеким землям Мидгарда и рассказами о разных чудесах, что видел на своем пути. Потом ярл с дружиной окончательно вернулся домой и осел на землях и водах того фиорда, где впоследствии родился Гуннар. От Фальмира Серебряного пошли ярлы Торгвенсоны, а от его дружинников – окрестные бонды.

Дед Гуннара тоже ходил в походы, был известным воином, его знали на побережье. А отец…

– Да, он умел сражаться, дед учил его, но он не вырос воином, – вспоминал Гуннар. – Говорили, с детства был слабым грудью, и с годами ему становилось лишь хуже. Пройдет, бывало, две-три сотни шагов и задыхается. Я, маленький, помнится, кричу ему: папа, пойдем, пойдем, а он только улыбается виновато… Теперь ни его, ни братьев уже нет в живых, Торгвенсоны убили всех… Поэтому я взялся учить тебя, Сьевнар Складный, – перебил он сам себя, – если бы мои братья успели вырасти, я б хотел, чтоб они были похожи на тебя, честно скажу.

Это было приятно слышать.

– Торгвенсонов теперь тоже нет в живых. Последнего ярла увезли с этого берега на днище корабля, – заметил Сьевнар, чтобы подбодрить старшего брата.

– Это так. Если счастье заключается в убийстве Торгвенсонов, я должен быть полностью счастлив, – усмехнулся Косильщик.

– Тебе еще не поздно уйти из братства, жениться, завести детей, учить их. Никто бы не осудил тебя, продолжить род – это важно.

– Не поздно. И мне не поздно, и тебе тоже. Но мы же не уходим, не так ли? – ответил Гуннар, по привычке потирая большим пальцем щеку. – Знаешь, Сьевнар, сидеть возле подола жены, грея руки на горшке с кашей, – тоже нужно учиться. Для меня, пожалуй, эта наука окажется слишком тяжелой… Ну да ладно, слушай дальше…

В свой первый викинг Гуннар ушел рано, еще подростком. Стал воином моря. Его хвалили старшие, говорили, что своей ратной ухваткой он напоминает доблестного деда. Со временем станет знаменитым бойцом. А потом случилась та история с поединком с одним из Торгвенсонов. Гуннару пришлось бежать из фиорда.

Вот тогда-то все и случилось. На одной из дорог, что уводили его все дальше и дальше от родных земель, Гуннар встретил странного старика. Тот сидел под деревом и хрипло, с трудом дышал. Маленький, старый, слабый, одет в какие-то обноски, а голова выбрита наголо, как бреют рабов. Кожа лица желтая, морщинистая, как печеное яблоко, а глаза узкие, темные. Не из народа фиордов – это сразу видно.

Интересно, что он тут делает, в лесу, вдалеке от любого жилья? – подумал воин.

– Эй, ты! – окликнул он. – Ты раб? Беглый?

Старик невозмутимо посмотрел на него.

– Я не раб. Больше – не раб, – спокойно ответил он. – Мой хозяин, ярл Висбур Колченогий, дал мне свободу, сказал – иди, куда хочешь, а я тебя кормить не намерен. Теперь я свободен. Шагай своей дорогой, воин, дай мне умереть в тишине.

Гуннар поверил ему. Рачительные хозяева часто дают свободу старым рабам, чтоб не кормить тех, кто не может больше работать. Ему стало жаль старика. Умирать одному, в глухом лесу, вдали от людей…

– Эй, ты! Раз ты теперь свободный, значит, наверняка, голоден. Поешь со мной, – предложил он. Расположился рядом, достал из дорожной сумы хлеб, сыр, вяленую рыбу.

Старик согласился вместе поесть только после следующего предложения. Ел жадно, наголодался, видимо. Но – аккуратно, заметил Гуннар, не бросался на еду, как собака на сброшенный со стола кусок. Было в нем какое-то достоинство, особая сдержанность сильного человека, которое не смогло вышибить даже рабство. Это Гуннар тоже отметил про себя.

Наевшись, старик вежливо поблагодарил его. Они все еще отдыхали под деревом, когда со старым случился приступ. Он вдруг захрипел, начал задыхаться, глаза закатились, а желтое лицо стало совсем бледным. Как будто посинело даже.

Гуннар знал, что делать в таких случаях, с отцом подобное тоже случалось. Положил его на спину, рванул на груди ветхую одежду, массировал тощее, костистое тело. Потом бегал к ручью, мочил тряпицу, клал холодное ему на грудь.

Наконец старый открыл глаза. Бледность сошла, его лицо снова становилось желтым.

– Ты не дал мне умереть, воин Гуннар, почему? Какое тебе дело до старика, изношенного как ветхая одёжа? – спросил он.

– А какое дело может одному человеку до другого? Просто не дал и всё тут…

Старик долго молчал. Потом спросил странное:

– Скажи мне, Гуннар, ты хороший человек?

– Я? Клянусь копьем Одина, не знаю… Такой же, как все, наверное… Когда – хороший, когда – плохой… Вот воин я хороший это точно!

Старик усмехнулся:

– Достойный ответ. Если б ты начал хвалить себя, я бы тебе не поверил… А какой ты воин – посмотрим. Вы, люди фиордов – большие, сильные и воинственные, но часто как дети. Многого еще не знаете… Впрочем, я вижу, твое появление – это знак свыше. Раз Будда послал мне тебя, придется еще немного пожить…

– Кто это – Будда? Твой бог?

– Нет, Будда – человек. Такой, который сделал себя выше богов, – непонятно объяснил старик.

Как может человек стать выше богов? – мысленно удивился Гуннар. Старый заговаривается от болезни?

– Я не буду спорить с тем, что ты хороший воин, опытный во владении мечом, – продолжал тем временем тот. – Все так! Но если ты сейчас срубишь в лесу две крепкие палки длиной в полтора локтя, то я, пожалуй, смогу показать тебе кое-что…

Палки? А при чем тут палки?

Сам посмеиваясь над собой, Гуннар принес палки. Старик взял одну, вторую вручил ему. Неожиданно поднялся на ноги.

– Представь, что у тебя в руках меч, воин Гуннар. Напади на меня!

Что за блажь? Когда-то маленький Гуннар, как и вся ребятня, сражался на деревянных мечах, но с тех пор его руки давно привыкли к тяжести железных ударов. Впрочем, обижать старика тоже не хотелось. Мало ли, может, старый насмотрелся на упражнения молодых дренгов в дружине своего ярла и возомнил себя великим бойцом. Старческое слабоумие порой выкидывает злые шутки.

Хотя, почему бы не поиграть, главное – не бить слишком сильно, подумал он.

Гуннар взмахнул палкой и – странное дело – после пары ударов она отлетела далеко в сторону. Случайность, решил он, а старик подзадоривал: «Попробуй еще!»

Он пробовал. И еще три раза палка улетала у него из рук, как живая. Только как старик это делал – загадка. Вроде, старый и двигался еле-еле, совсем неспешно, и силы в его щуплом теле – что воробей начихал… А надо же – одно легкое, неуловимое движение – и палка Гуннара улетает в сторону. Воин, хоть и пробовал уже всерьез, никак не мог уследить, что это за движение. Даже обидно!

Их поединок на этом прервался, сильный кашель сломал старика пополам и долго не давал разогнуться.

– Видишь, воин, – сказал старик, когда все-таки справился и смог поднять голову. – Я – слаб, пожалуй, даже слабее, чем ты себе представляешь. Но если бы у нас в руках были мечи, а не палки, ты был бы уже мертв четыре раза подряд, а я бы по-прежнему тащил по каменистой тропинке старости оставшиеся дни моей жизни. Теперь ты поверишь мне, что искусство владения мечом заключается совсем не в том, чтобы бряцать им как можно громче?

– Клянусь милостью богов, я не знаю, как это у тебя получается. Не пойму, – пристыженно пробормотал Гуннар.

– Зато я знаю! И могу научить тебя… Постараюсь тебя научить за то немногое время, что осталось мне шагать по земле… Да, ты молодой, сильный, у тебя быстрые ноги, крепкая спина и проворные руки. Но ты не знаешь, что делаешь, и не видишь, что делаю я… Что скажешь, воин? Ты будешь учиться?

(Сьевнар улыбнулся, слушая. Вспомнил, как Косильщик и ему говорил те же слова…)

– А я подумал – что мне терять? – продолжал рассказывать Гуннар. – Я – изгнанник, беглец, прошлое осталось у меня за плечами, а что ждет в будущем – знают лишь девы-норны, сплетающие нити судьбы людей и богов. Почему бы не поучиться? Согласился…

И они поселились там же, в лесу, подальше от людских поселений и досужих вопросов. Сначала жили в земляной яме с крышей из ветвей и листвы, потом, когда стало холоднее, Гуннар скатал из бревен небольшую хижину, засыпал стены землей для тепла, сложил очаг из камней, жили в ней. Для пропитания Гуннар охотился, рыбачил в лесных озерах и реках, ходил к поселениям бондов за мукой, сыром и крупами. И старик учил его своей странной науке, когда из медленного и плавного рождалась сила и быстрота. Из упражнений, которые вроде бы не имели отношения к мечу (Помнишь капли воды, а Сьевнар?), возникало новое, острое зрение бойца.

Похоже, старик действительно был когда-то великим воином, хотя теперь после нескольких движений сгибался в кашле. Сам он просил называть его Ван. Или – мастер Ван, так звали его на родине.

В лесной хижине они прожили почти полгода. Гуннар, как мог, лечил старика, натирал грудь и спину барсучьим и медвежьим жиром и парил на раскаленных камнях. И – учился, учился, постепенно ощущая в себе другое умение и скорость. Но зиму старик все-таки не пережил, ушел из жизни среди белой тишины великана Виндлони, нарушаемой лишь воем волков и шорохом снега, срывающегося с ветвей.

– Да, Сьевнар, так все и было… Впрочем, эту науку ты и сам видел, совсем недавно прочувствовал на собственной шкуре, – подмигнул старший брат.

– Видел, – согласился скальд. – Только я не понимаю одно…

– Чего ты не понимаешь, брат?

– Старик… Выходит, он был великим воином… Но почему же он оставался рабом, почему не выкупил себе свободу своим искусством?

– Не знаю, не могу ответить… Клянусь благоволением богов, он все-таки был странным, этот старый воин. Сам Ван говорил мне – его искусство не для всех, только для избранных, оно не предназначено для торговли, как серебряная монета, тертая в кошелях. Он говорил, что не мог отдать в случайные руки секреты, которые многие века были тайной воинов его рода. Но и умереть с ними он не хотел. Поэтому ждал знака от своего Будды и дождался лишь на пороге смерти… А что до свободы… Он говорил, свобода не в окружающем, свобода – в тебе, в твоей голове и в сердце… Он много говорил всякого, над чем я думаю до сих пор… Странный! – Косильщик задумчиво потер большим пальцем щеку.

– Кто же он, этот Ван, из каких земель?

– И этого я толком не знаю, – сознался Гуннар. – Он рассказывал о большом царстве с чудным названием Цинь, якобы расположенном так далеко на восходе, что самый крепкий драккар быстрее сгниет, чем добежит туда. Рассказывал о красивых дворцах и могучем правителе… Называл его имя, длинное, как хвост Ермунганда, Мирового Змея, но я не запомнил его. Старик… ну, тогда еще не старик, конечно, служил у него и был первым среди десятка личных телохранителей… Словом, он много рассказывал чудного и необычного, но что из этого правда, что нет – не знаю, не берусь утверждать… Иногда мне казалось, он просто заговаривается от болезни, настолько чудными были его рассказы.

– А как он оказался в землях свеонов? Тоже не знаешь?

– Вот это знаю как раз. Ван говорил, что его господина сверг и убил другой, еще более могучий. И Ван должен был умереть вместе с ним. Но не захотел умирать, пробился через ряды врагов и бежал. Так он потерял свою честь, и больше не мог вернуться на родину. Отправился скитался в чужих краях, уходя все дальше на запад и унося в суме за плечами стыд и позор… Да, так и говорил – стыд и позор за плечами… Потом – состарился, жил в нищете, попал в рабство. Его продавали и покупали, пока он не оказался у ярла Висбура Колченого…

– Не понимаю, в чем же тут бесчестье – пробиться через ряды врагов? – перебил Сьевнар. – Зачем умирать, если можно выжить и отомстить?

– По-нашему – так, нет бесчестья, а по его – есть, – усмехнулся Гуннар. – Я же тебе толкую – странный он… Видимо, их бог – не бог Будда учит их по-другому смотреть на жизнь, не так, как учат нас наши боги. Знаешь, я тоже не сразу себе уяснил – Ван и свои одинокие скитания, и рабство под старость принимал как наказание судьбы за то, что не умер тогда вместе со своим правителем. Покорно принимал, безропотно; у народов фиордов нет в крови подобной покорности. Надо полагать, весь их народ такой, поэтому мы и не знаем о нем… Нет, клянусь копьем Одина, не понимаю, почему Ингвар так долго возится с днищем «Оленя»! – вдруг перебил сам себя Косильщик, всматриваясь в морскую даль. И так дождались до того, что точно попадем в самую непогоду! Чайки уже над самой водой летают – ниже некуда. По всему видно – скоро ненастье натянет!

Сьевнара всегда поражала эта способность старшего брата мгновенно перескакивать мыслями. Только что он рассказывал ему о своем таинственном учителе, и сразу, без перехода, говорит совсем о другом.

А скальд все еще думал над его рассказом. Вот, оказывается, какова тайна Гуннара. Одну тайну он теперь знает… А вторую?

– Слушай, Гуннар, я вот что еще хотел спросить…

– Спрашивай, чего уж там. Я же вижу, как у тебя глаза заблестели. Дети всегда самые любопытные, так, Сьевнар?

Скальд улыбнулся.

– Все-таки расскажи, почему ты иногда сидишь один – молча, тихо, подолгу?

– А это… Тоже Ван научил. Он говорил – время от времени нужно быть одному, невзирая на то, кто и что тебя окружает. Он называл это – смотреть в пустоту… Знаешь, там действительно есть куда смотреть… Кстати, я тебе еще не рассказывал, Сьевнар, хотел позже, но и сейчас можно, Ван научил меня еще одной штуке. Называется она – незримый бой. Ты представляешь себе противника и представляешь себя перед ним. И вы сражаетесь. Только – внутри тебя, в глубине мозга. Сначала – медленно, плавно; впрочем, быстро сначала и не получится. А потом начинаете ускоряться. Вернемся на остров – попробуй, сам увидишь, что это тебе даст. Ван говорил: все есть внутри тебя – и победы, и поражения, и твое дело – что ты достанешь на белый свет. Да, именно так говорил… – задумчиво повторил Гуннар.

– Я запомню, – пообещал Сьевнар.

– Ничего, если забудешь, я напомню тебе… Ну пойдем, что ли, – подтолкнул локтем старший брат, – Ингвар машет рукой, значит, пора уже ставить «Оленя» на воду. Клянусь копьем Одина, у меня от этих разговоров все внутри пересохло. Надеюсь, у северных ярлов хватит пива для долгого гостеприимства.

– Когда Ингвар усядется за столом так же прочно, как ратник в осаждаемой крепости, может и не хватить, – заметил Сьевнар.

– Тогда тем более поспешим! Может, нам все-таки достанется по глотку-другому…

Глава 4

Земляная крепость

Добрый поселянин Гулли

Имел пять сынов.

Пал на Фюри

Удалец Асмунд,

Скончался Ассур

На Востоке в Греках,

Был в Хольме

Убит Хальфдан,

Кари – в Дунди,

И умер Буи.

Надпись на камне из Хегбю. XI в. н. э.

1

…Про то еще долго помнили, и рассказывали друг другу были и небылицы, и слушали песни скальдов за пиршественными столами. Той зимой побережье фиордов оживилось от привычной спячки раньше обычного, разбуженное неожиданными вестями. Задуман был великий поход, равных которому не было со времен древних конунгов Инглингов, бывших владетелей всех земель Свитьод.

А заварил всю кашу ярл и морской конунг Рорик Неистовый. Рассказывали, что в одном из недавних набегов Рорик взял в плен пожилого воина из франков. У того не было на родине богатой родни, чтобы выкупить ветерана из рабства, но он, хитрый, в обмен на свою свободу пообещал рассказать такое, что стоит любого выкупа.

Известно, что ярл Рорик всегда держит слово – это признают и друзья, и враги. Он пообещал отпустить франка, если сведения окажутся ценными. И франк рассказал, что долгое время служил в Византии в наемной дружине вместе с остальными своими соплеменниками. И не просто служил, охранял приграничный город Гонорий, названый так в честь одного из базилевсов прошлого.

Впрочем, пес их раздери, всех этих базилевсов, владеющих трусливым южным народом и молящихся Христу Распятому! – толковали между собой воины в заснеженных фиордах. Их всех не упомнишь, они там меняются, как горшки у неуклюжей хозяйки. Интереснее другое – франк клятвенно утверждал, что именно в крепость Гонория один из последних базилевсов Византии Фока свез некогда несметные богатства. Императора Фоку, мол, даже приближенные называли Жестокосердым, рассказывал франк. Он направо и налево рубил головы самым богатым подданным, а все богатства их брал себе. Это золото до сих пор хранится в Гонории, уверял франк, следующий базилевс решил оставить все как есть на случай бунта черни или армии, это часто происходило в столице Византии Константинополе. С тех пор в Гонории и существует тайное хранилище казны императоров. А он, франк, может рассказать, как укреплена крепость, где хранятся сокровища, и даже показать тайные ходы, про которые мало кто знает. Не зря столько лет нес там караульную службу, многое слышал и видел, чего ему, вроде бы, слышать и видеть совсем не положено…

Сведения действительно были интересные. Сокровища самих базилевсов Византии – такой добычи в фиордах еще не знали. Рорик Неистовый загорелся сразу. Но, как опытный морской конунг, он понимал, конечно, что одной-двумя и даже тремя дружинами византийскую крепость не взять, тут нужна рать посерьезнее. Вот и кинул клич по побережью, предлагая многим свободным ярлам отправиться в южный набег.

Всю долгую зиму ярлы и морские конунги совещались над полными чарами – как лучше захватить казну Фоки Жестокосердого. И все сходились в одном – для такого серьезного предприятия нужна большая дружина. Ради такой добычи стоит, пожалуй, забыть привычные распри ярлов и морских конунгов, собрать из фиордов как можно больше бойцов.

И за ними дело не стало. Многие знаменитые ярлы и прославленные морские конунги согласились повести свои дружины за золотом кесарей. Дружины Дюри Толстого, Олафа Ясноглазого, Энунда Большое Ухо, Тунни Молотобойца, Хальфдана Синезубого – вот далеко не полный перечень тех, кто согласился грабить византийские земли. Даже воины братства Миствельд, чаще державшиеся особняком и ходившие в походы своей дружиной, забыли былые раздоры с ярлом Рориком, согласились присоединиться к этому набегу, обещавшему великую славу и огромную выгоду.

Больше сотни деревянных коней, больше пяти тысяч воинов – невиданная морская рать должна была собраться под стенами гарда Юрича в Гардарике, назначенного местом сбора, чтобы выбрать конунга на время набега. Двинуться вниз по Иленю, опустошать земли изнеженных ромеев и мужелюбивых греков. Сам Харальд Резвый, владетель тех земель, но родом с побережья фиордов, обещал присоединиться со своими людьми и кораблями.

Огромное войско! – соглашались на побережье. Давно свеоны не собирали подобного войска. Может, со времен Инглингов, что были конунгами не только на море, но и на суше. «Это сейчас каждый ярл, что водил в набег несколько сотен бойцов, гордо величает себя морским конунгом, – судачили старики. – Раньше – не так, раньше конунг был только один, настоящий конунг-повелитель. Что говорить, была сила и слава была, но прошли, конечно…»

Молодежь не обращала внимания на извечное старческое брюзжание. Готовились радостно и с азартом. Понятно, даже без сокровищницы кесарей в богатых теплых краях добычи столько, что можно грузить и грузить, пока деревянные кони не осядут по третью-четвертую доску бортов, – кто этого не знает!

Ближе к весне – окончательно ударили по рукам…

* * *

В то памятное для Рорика утро он спозаранку отправился на охоту с десятком старших дружинников. Хорошее было утро, чистое, свежее. Соль-солнце уже радостно, почти по-весеннему играло лучами, небо – яркое и бездонное, а снег – мягкий, подтаявший. И проплешины влажной, черной земли уже начали появляться на солнцепеке.

Чувствовалось, что весна совсем рядом. Вот-вот… А там – поход, великий набег, какого еще не было в земле свеонов на его памяти. А кто это все затеял? Он, ярл и морской конунг Рорик Неистовый!

Великая слава, о которой всегда будут петь песни все прибрежные скальды!

Ярл собирался провести на охоте весь день, а может, и несколько дней, как получится. Днями и ночами бежать по следу, до хрипа напрягая все силы в погоне, – исконная, мужественная забава воинов.

Следы и помет трех-четырех оленей они нашли быстро, собаки взяли след, азартно повели за собой. А ярл поскользнулся на неприметных, грязноватых остатках льда, скатился в какую-то вымоину и сильно ушиб левую щиколотку. На ровном месте споткнулся. Обидно.

Разгоряченный бегом, Рорик приказал воинам не останавливаться, гнать дичь, пока не догонят. Сам потихоньку поковылял в поместье, на хромой ноге – нечего и думать гоняться по горам и лесам за легконогими олешками.

Пока шел, боль вроде бы успокоилась, нога разошлась, мелькнула даже мысль, не вернуться ли к охотникам. Подумал, и решил, что не стоит, те наверняка уже далеко, а ушиб все-таки чувствовался. Зато надумал сделать крюк к бане, куда, помнил он, собирались сегодня его жены. Шел, предвкушая их удивление.

У воинов в поместье была своя, отдельная парильня, поближе и попросторнее. Женщины предпочитали ту, дальнюю, маленькую, срубленную еще во времена деда Рорика. Говорили, уж больно хороша и мягка вода в озерке, до блеска промывает длинные волосы. Женщины!

По праву владетельниц, его жены обычно ходили в баню вдвоем, не любили толкаться попами в тесноте. Хорошо, что теперь – не как тогда, жены все-таки поладили между собой. Наверное, сам Локки Коварный, хитроумный среди богов-ассов, не смог бы объяснить, как это получилось, – но получилось же! Не иначе, бог Форсетти, примиритель спорщиков, ударил каждую по голове своим посохом! – посмеивался иногда Рорик.

А что, дикие, необъезженные кобылицы – и те смиряются с всадником на своей спине. Или он не воин, не победитель, чтоб не объездить сразу двух баб?

Ну и ладно, коли так вышло… Уж теперь, когда его мысли заняты предстоящим великим походом, тем более не время думать о бабьих склоках…

Вот и будет им сюрприз – муж! – ухмылялся он, предвкушая их удивление. Отослать Ингрив, примять розовое, нежное тело Сангриль, приятно-пахучее от мыльного корня, сжать в ладонях ее крепкие груди… А может, не отсылать Ингрив… Первую жену иногда тоже надо утешить вниманием… Или он не мужчина, чтоб его не хватило на них обеих? Не умеет любить – пусть хотя бы поучится, посмотрит, как надо…

И то сказать – скоро в викинг, корабли уже снаряжаются, когда еще будет время позабавиться с женами.

Весна ли действовала, будоражило ли пробуждение соков Ерд-земли, что так сильно потянуло его к женскому телу? И настроение легкомысленно-игривое, под стать погоде, и приступы тоски давно не тревожили, это радовало.

К бане Рорик подкрадывался осторожно, решил сначала напугать до заливистого визга, а уж потом они посмеются.

Приблизившись – насторожился. По теплой погоде дверь в предбанник была приоткрыта, и он хорошо все слышал. Эти томные, хрипловатые стоны, шумные, звонкие придыхания Сангриль он ни с чем не спутает. Именно так стонет и вскрикивает она, когда его корень, мужественный кожаный меч воюет внутри ее упругого лона.

«Она – с мужчиной?! С другим?!» Эта мысль возникла не сразу, настолько невероятной она была. Но – возникла и ударила по голове. И день сразу стал черным, и солнце померкло, как будто съежилось в бесцветный комок, и внутри все сжалось и окаменело.

«Сангриль, его Сангриль – с другим!».

Рорик сам не заметил, как рука опустилась на рукоять меча, только тискал ладонью ее холодную, надежную тяжесть. Он вдруг почувствовал себя на войне. Так, словно он подкрадывается к стану врага в предрассветных сумерках, заранее предвкушая, что никто не уйдет живым. Как это уже было с ним в Галлии, в Мерсии, в Уэссексе и, наверно, где-то еще.

«Все повторяется в этом мире, видят боги, все повторяется…»

А может – Сьевнар Складный? – мелькнула и ударила кровью в висок шальная мысль. Опять он!

Рорик как-то очень быстро, одним мгновением, успел вспомнить, что мальчишка-скальд любит Сангриль, что она собиралась за него замуж, значит, тоже любила его когда-то. И хотя появление Сьевнара в Ранг-фиорде было невероятным, даже Складный не мог обнаглеть настолько, чтобы снова ступить на земли его владений, но чего только не случается в этом мире, ему ли не знать…

Тем временем ярл неслышно приблизился к бане и смог незаметно заглянуть внутрь. Никакого Сьевнара, конечно, не было (проклятый скальд теперь везде мерещится!), как не было никого постороннего. Только обе его жены.

Сангриль полулежала на лавке, томно завесив глаза ресницами, и теребила собственные груди. А Ингрив, шумно подхлюпывая, прогнувшись, вылизывала ей промежность, далеко выпятив широкий, смугло-упругий зад.

«Как собака, пусть видят боги! И язык такой длинный, даже свешивается…»

Он долго стоял и смотрел, как его жены удовлетворяли друг друга, ловко, как заправские шлюхи, меняясь местами. Сплетались и расплетались телами, ласкали себя то так, то этак, то языками, то пальцами. Явно не в первый, и не во второй раз…

Нельзя сказать, что любовь женщины к женщине была для него в новинку, в Хильдсъяве заезжий купец-сарацин Абби устраивал для богатых воинов игрища гибких темнокожих рабынь. Рорик сам ходил и смотрел, постепенно распаляясь желанием и раздумывая – ту выбрать для себя или эту. Но, то рабыни, подстилки для всякого, у кого в кошеле звенит хотя бы горсть серебра.

«А как же я? Почему они любят друг друга, а не меня?» – мелькнуло у него с недоумением детской обиды.

Так и не замеченный, Рорик наблюдал за женами и тупо, без конца повторял про себя: «А как же я?» Он даже не скрывался теперь, чувствуя одновременно и ледяной гнев, и яростное, горячее возбуждение в чреслах. Лед и пламень…

«Вот, значит, как жены поладили между собой… А он, глупец, радовался их согласию…»

Они не замечали его, ничего вокруг не замечали. И не заметили. Наигрались, натешились и ушли в парную, обнявшись, томно воркуя между собой. Смугловатая, по-женски фигуристая, чуть начавшая расплываться боками Ингрив и тоненькая, белокожая Сангриль…

Лед и пламень!

Дело даже не в Ингрив, пусть заберут ее себе горные тролли! Наполовину съеденный пирог уже не кажется таким аппетитным. Но как могла она, Сангриль, его девочка…

Пусть он не хотел ее так, как когда-то вначале, но она – его, только его…

Лед и пламень?!

Внезапно ярл понял, что ему делать. Что он должен сделать прямо сейчас!

Рорик спокойно, холодно закрыл дверь предбанника, накрепко подпер ее двумя толстыми жердинами. Отстраненно подумал, что замшелые бревна сруба поджечь будет трудно, лучше разжечь сухие дрова, сложенные у стены под навесом, так вернее. Руки нехорошо, знобко тряслись, и он сначала безуспешно чиркал кресалом над трутом. Все-таки зажег. Когда огонек появился, Рорик аккуратно сберег его, подкладывая мелкие щепочки. От них занялись дрова, вкусно, уютно потянуло дымком.

Огонь еще долго был маленьким и теплым, но постепенно вырос и окреп, стал свирепым, жарким, начал жадно облизывать бревна сруба.

Рорик уже стоял в отдалении и смотрел. Скоро огонь поднялся до присыпанной землей крыши, затрещал, загудел, как гудят большие пожары. Дым валил в небо высоким черным столбом, и внутри его будто кривлялись рожи какой-то нежити. Ему казалось, он слышит истошные женские крики сквозь гул пожара, но, может, это только казалось.

Стучались ли они в закрытую дверь? Ломились? Он так и не понял.

Подгоревшие стропила крыши с хрустом провалились, взметнув новые клубы дыма и искр. Сквозь вонь пожарища ярл определенно почувствовал сладковатый привкус горелого мяса, снова напомнивший ему о войне.

Наконец Рорик увидел, что к горящей бане кто-то бежит, сам сделал вид, будто появился только что. Непонимающе крутил головой и растерянно разводил руками, перетаптываясь вокруг багряно-черного пожарища. Морщился от едкого дыма и не стряхивал с перепачканного лица лохмотья сажи…

Почему жены ярла не выскочили из бани, когда почуяли дым? – гадали потом в фиорде. Угорели, наверное, сразу, не иначе.

Все сочувствовали ярлу, сразу потерявшему обеих жен: эти старые печи-каменки – такие опасные…

2

Потом Сьевнару казалось, что между двумя этими событиями – высадкой на Каменный берег, где Гуннар открыл ему свою тайну, и большим походом дружин побережья в Византию – прошло совсем мало времени. Хотя, если вдуматься, прошел год, не меньше…

Или даже два? Трудно вспомнить…

Жизнь на острове была насыщена ежедневными событиями, но при этом по-своему монотонной. Обязательные ратные упражнения, рыбный промысел, подвоз с побережья муки, крупы и других припасов – это занимало все время от восхода и до заката, но оглянуться назад – это безликая, сливающаяся череда. Кажется, дни наполнены до краев, только чем они были наполнены, – трудно вспомнить. «Или это свойство любой жизни – протекать так незаметно, что о ней начинаешь задумываться, только оглядываясь назад?» – рассуждал Сьевнар.

Да, еще ярким воспоминанием остался поход трехсот воинов братства на запад. Дружина острова, объединившись с сильными дружинами Тунни Молотобойца и молодого Сьери Сагенсона, прошли через море и долго поднимались на кораблях по полноводным рекам. Сражались мало, раза два им преграждали путь небольшие отряды местных ратников, и оба раза воины фиордов быстро обращали их в бегство. Осталось впечатление, что дети Одина просто собирали добычу, как ребятня собирает ракушки на берегу. Жители западных гардов и деревень, прослышав, что на них надвигается почти тысяча воинов на двадцати кораблях, бежали кто куда, бросая дома и имущество. Приходи и бери… Об этом Сьевнар сочинил длинный флокк «Песня набега», и воины объединенных дружин взяли на язык его висы еще в походе.

Что еще? Косильщик по-прежнему учил его искусству меча. Иногда хвалил, чаще – ругал. Зато на побережье скальда Сьевнара теперь называли вторым из лучших мечей Миствельда, после знаменитого Косильщика. Большой почет!

Тихая и, в общем, размеренная жизнь…

Неожиданное предложение ярла Рорика позабыть все старые распри и идти в Византию огромным войском взбаламутило всех. Островные братья неоднократно стучали чарами за столом, до хрипоты обсуждая – стоит, не стоит. Конечно, Неистовый ярл не из тех, кто забывает обиды, его отношение к братству Миствельда ни для кого не секрет… Но, рассудить по-другому, так почти все воины побережья собираются как один… Неужели прославленные бойцы острова останутся в стороне?

– Пусть великанша Хель, мать Локки Коварного, разжует меня гнилыми зубами и выплюнет в дыру нужника – нельзя отказываться! – горячился за столом Ингвар Крепкие Объятия.

– А ты подумал своей железной башкой, о которую хорошо колоть камни, вот о чем – с чего бы ярлу Рорику звать нас к такому богатству? – возражал Гуннар Косильщик. – Или он уж никак без нас обойтись не может? Не думал об этом? Нет, пусть рука моя никогда не ляжет на рукоять Самосека, если он задумал какое-нибудь очередную хитрость…

– Да мне плевать на его хитрость! – силач бухал по столу огромной ручищей. – На любую, самую тонкую хитрость найдется сталь, заточенная еще острее! Скажу тебе – скорее звезды посыплются с небесной тверди от удара твоего упрямого лба, чем островные братья начнут поджимать хвост перед прибрежными ярлами! А ты, Косильщик, просто испугался копий византийских солдат, так и скажи…

– Зачем мне говорить, если ты уже все сказал, – усмехался Гуннар. – Так сказал, что уже оглушил всех до звона в ушах!

За столом смеялись. Упрекать Косильщика в трусости… Такое, конечно, можно только в шутку. Но даже в шутку это позволялось немногим.

В сущности, большинство островитян было согласно с Ингваром – надо идти.

Сьевнар Складный почти не участвовал в этих спорах: отговаривался просто: решат братья – значит, пойдем, нет – так нет. Честно сказать, жаркое марево далекой, богатой страны Византии не слишком волновало его. Вот Юрич, Гардарика… Его родина… Воспоминания далекого, уже очень далекого детства…

Но он никому об этом не говорил, даже брату Гуннару.

Едва установилась погода и берега очистились от ледяного крошева, вольные ярлы начали выводить из фиордов деревянных коней. Направляли их бег в Гардарику.

Дружина Миствельда тоже вывела на простор волн своих драконов морей. Сам ярл Хаки Суровый, несмотря на годы, повел в южный набег островное войско.

3

…мамка Сельга входит в избу, осторожно, чтобы не хлопнуть, прикрывает за собой дверь. Легко идет, напевает что-то негромкое, возится у печи. Потом подсаживается к его изголовью. Красивое, строгое, такое родное лицо – совсем рядом. В синих, бездонных глазах – ласковая смешинка. Любеня смотрит на нее и думает, что мать совсем не изменилась за эти годы. Словно и годы обходят ее стороной. Разве что в смоляных кудрях проблескивает серебро – ну так это просто свет отражается.

Прижмуривая глаза, он делает вид, что все еще спит, хотя наблюдает за ней исподтишка. Как это было в детстве, когда он, малец, любил напугать ее, резко, неожиданно вскинувшись из-под одеяла и зарычав по-звериному. И она исправно делала вид, что пугается…

– Проснулся, сынок? – Сельга замечает дрожание век. – И то ладно. Обратно сказать, вставать пора, лежебока. А то все спишь и спишь, как медведюшка-батюшка… А я тут, сына, тебе рубашечку сшила, хорошая рубашечка, мяконькая…

Любеня видет, что в руках у нее действительно холщовая рубаха. Маленькая, только на ребенка-несмышленыша впору. И мать разминает ее в ладонях, словно и впрямь думает на него надеть.

Он хочет сказать, мол, что ты, мама, куда мне такая рубашечка, я ведь уже вырос, уже большой, стал воином, сражаюсь, хожу в походы…

Но почему-то не может сказать. Горло перехватывает.

А Сельга словно бы слышит невысказанное. Хмурит соболиные брови, морщит точеный носик.

– Ну что ты, сынок! – протяжно, нараспев, приговаривает она. – Какой же ты большой? Кто тебе сказал, что большой? Ты – маленький, ты еще совсем маленький… Мой сынок, моя деточка, кровинушка моя… Да вставай ты, забери подводные каракатицы!

– …вставай! Ну, проснулся, Сьевнар?! Гляди, воин, скатишься за борт – вода холодная! – прозвучало над самым ухом.

Сьевнар вскинул голову, скользнул ошалелым, недоуменным взглядом по всплескивающей воде, по тугому, выпукло-натянутому парусу, по лицам ратников, вольно расположившихся вдоль бортов «Лебедя моря». Хлопает парус, чуть спадая и снова надуваясь до невозможности, поскрипывают борта драккара, зудят натянутые канаты, и вода, играя под днищем, тянет свое обычное, монотонно-журчащее. Все привычное, знакомое. Такое далекое от его сна…

И только лицо матери все еще перед глазами. Их изба в родовом селении, которую, казалось, совсем забыл.

Не забыл, оказывается. Помнится до мельчайших черточек. Приснится же! Не сразу разберешь – где Явь, а где Навь.

Сьевнар подумал, что уже много лет не видел таких реальных, отчетливых снов из прошлого. Прошлое хорошо тем, что прошло, как любит говорить Косильщик. Ан нет, оказывается, не все проходит…

– А, это ты, Гуннар? – наконец, спросил он.

Его недоуменный вопрос сильно развеселил Косильщика.

– Конечно, не я! – громогласно заявил тот, с силой хлопнув себя по ляжке. – Конечно, это голодный тролль лязгает зубами у тебя над ухом! Интересно, брат Сьевнар, кого ты ожидал увидеть?! Может, ты думал, сам Эгир Подводный пожалует в гости, пока ты сладко сопишь у борта?!

– Ну…

– Пусть стукнет меня копытом по голове летающий конь Слейпнир, если этот парень не умеет спать так же крепко, как валун во мхах! – сообщил Косильщик.

– Наш Сьевнар, если возьмется, переспит любой камень! – подхватил шутку кто-то рядом.

– Камень – может быть, а вот Ингвара Крепкие Объятия – точно не переспит…

– Ингвар – да, он еще со вчерашнего не просыпался…

Силач действительно расположился неподалеку, широко раскинул по днищу сильное тело и вкусно, заливисто всхрапывал.

Хорошо идти по морю, когда парус делает работу гребцов. Легко идти.

Пока весельчаки зубоскалили, Сьевнар зачерпнул шлемом воды из-за борта, неторопливо умылся. Ледяная вода сразу взбодрила, выстудила лицо, жгучими каплями стекая за ворот рубахи.

– Слушай, Гуннар, а к чему родители снятся? – спросил он чуть позже.

Косильщик озадаченно почесал щеку большим пальцем:

– К чему? Боги знают… Может, к смерти? К себе зовут?

– А если, допустим, живой… живая! Тогда как?

– Как, как… Знать бы. Ты тоже – нашел знатока. Лучше у Гусси Старого спроси, может, он знает. Он долго живет, всякие приметы и знамения может растолковать…

– И то верно.

– Что ты, что Ингвар – два сапога пара и оба – левые, – пробурчал Косильщик. – Напихаетесь солонины покуда не лезет, а потом снится вам невесть что.

– Кто б говорил… – улыбнулся Сьевнар.

Волей богов, поход для ратников братства начался хорошо. Двенадцать больших кораблей, больше шести сотен воинов вышли с острова и сразу поймали парусами попутный ветер. Ходко, быстрее обычного шли вдоль береговых изгибов, только пару раз приставая к берегу, чтоб набрать в бочонки свежей воды.

Видели, конечно, на горизонте дымки поселений местных племен, но даже самые бесшабашные храбрецы не настаивали на остановке, чтоб размять кости и вытащить мечи из ножен. Все понимали – в богатой Византии вдоволь будет и крови, и золота, и пьянящих вин, и покорных женщин – всего, что может пожелать воин в набеге…

Приятно идти по морю при попутном ветре!

* * *

Четыре года прожил Сьевнар на острове братства. Все было – и труды, и победы, и новые висы, то журчащие переливами вод, то звенящие отточенной сталью. И многое достигнуто, и есть чем гордиться, и большое страдание пережито и спрятано в глубине сердца.

Сьевнар пришел на остров Миствельд совсем зеленым юнцом, а стал мужчиной.

И вот, неожиданно, дорога викинга сама повела его на восток. Мало того, путь кораблей братства лежал прямо в гард Юрич, владения конунга Харальда Резвого, которого некоторые острословы уже начали исподтишка называть Харальдом Скупым. Но суть, конечно, не в том, как называют конунга и князя Харальда, просто от его владений было уже рукой подать до родовых земель поличей. Подняться по Иленю до переката на Лагуреку, а оттуда – вниз по течению…

И мама Сельга приснилась так ясно, отчетливо…

Этот сон, реальный, как сама явь, растревожил его, чувствовал Сьевнар. Разбудил многое, казавшееся забытым. Хотя, положа руку на сердце, он сам до конца не понимал – хочет ли вернуться к родичам? Или лучше остаться в дружине, среди братьев, идти на юг вместе со всеми, увидеть теплую, богатую, сказочную страну Византию, где, говорят, даже крыши домов кроют золотом…

Слишком давно все было, слишком далеким стало его прошлое в Гардарике. Многое утекло, как вода в песок, оставляя воспоминания в сердце и зарубки времени на лице…

И все же, как подумает, что будет проходить мимо родовых земель, – в животе словно комок сжимается. Может, не зря говорят свеоны: есть такая особая хворь – «ностальжи» Сколько бы ты ни бродил по свету, а дома даже зимнее солнце согреет лучше, чем летний зной в чужих землях! Так люди говорят…

Вот и пойми тут – что тебе самому хочется?

Задумаешься…

Впрочем, долго думать ему не пришлось. Если первые дни похода погода была хорошей, а ветер – попутным, то скоро все изменилось. Небо начало хмуриться, волны потеряли покатость и стали злыми и частыми, а ветер начал задувать резкими порывами, так что мачта едва не гнулась. Но старики, знающие море, предупреждали, что это еще не беда, это полбеды. Настоящий шторм еще только надвигается. И он будет! Великан Эгир, Подводный Хозяин, еще только начал разогревать свой котел с бурями и ветрами. Достаточно понюхать воздух, посмотреть, как меняется постепенно цвет волн, чтобы понять это…

4

– Думаешь, они все-таки нападут? – спросил друга Гуннар Косильщик.

Сьевнар пожал плечами:

– Думаю, корши собрались здесь с оружием и боевыми тотемами совсем не для того, чтобы почтить нас приветственным пиром. Их много, целое войско. Когда мы с Харальдом Монетой и Ругом осматривали окрестности, то почти наткнулись на них.

– Много, говоришь?

– Десять-пятнадцать сотен, не меньше.

– Это так! – подтвердил со стороны широколицый Харальд Монета. – Они как будто везде. Мы чуть-чуть не столкнулись нос к носу с одним отрядом. Вовремя заметили, успели притаиться в кустах.

Он гордо подбоченился, показывая, что если и отсиделся рядом с проходящим отрядом, то вовсе не из-за недостатка отваги, а лишь выполняя поручение.

Старшие воины, собравшиеся вокруг, не обратили внимания на его храбрость. Озабоченно переглядывались, озирались, обводя взглядами спокойное море, играющее под солнцем как жидкое серебро, стройные сосны, местами выходящие почти к самой воде, белесый песок, теплый и мягкий, как волосы белокурой девушки.

Было тихо, безлюдно, только чайки мелькали в голубой вышине, окликали друг друга пронзительными голосами. На первый взгляд – никакой опасности. Даже дымов не видно на горизонте, совсем пустой берег. И два боевых корабля – «Лебедь моря» и «Волк» – вытащены из воды, чернеют на светлом песке высокими резными носами и длинными изгибами бортов.

Обычно здесь не настолько безлюдно, это знали бывалые ратники: хоть где-то, да поднимется над деревьями дымовой столбик или долбленые челны рыбаков мелькнут среди слепящей волны. Если вдуматься, слишком настороженная, нарочитая тишина. Угрожающая.

– А что ты еще видел, Сьевнар? – спросил Фроди Глазастый.

Складный с силой помял ладонью лицо, нажал пальцами на глаза, встряхнул головой. Он мало спал последнее время. Они все спали мало и урывками. Сначала – буря, теперь – берег куршей, опять не до сна.

– Мало что, – сознался он. – Далеко мы соваться не стали, но вроде бы к ним подходят еще отряды, стекаются в одно место как ручьи в лужу, это успели заметить.

Щуплый, остроносый Фроди шумно почесал затылок. Они все, старшие воины – Гуннар Косильщик, Ингвар Крепкие Объятия, Сюги Беспалый, Бьерн Железная Голова – озабоченно терли шеи и скребли бороды.

Берег куршей – плохое место для корабельной стоянки. Их племена злы и воинственны и уж точно ненавидят воинов Одина, разоряющих их поселения с тем же постоянством, с каким приливы чередуются на отмелях с отливами.

И, похоже, курши уже знают о дружине. Заметили. Собирают войско. Это еще хуже…

На плохом побережье два корабля братства очутились случайно. Плохая была погода, но вдруг стала во много раз хуже. Эгир Подводный вдруг разгневался на что-то в своей глубине, и небо враз потемнело, заволоклось, посыпался мелкий, холодный дождь, а ветры, взбесившись, задули сразу со всех сторон. Разразился шторм, неожиданный и непредсказуемый, как все весенние штормы.

В караване Миствельда мигом скинули паруса, рванулись на веслах к берегу – успеть, пока волна окончательно не разгулялась, вытянуть из воды корабли, переждать ненастье. И большинство успели. Не повезло только «Волку» и «Лебедю моря», что шли от берега дальше всех. Их отнесло на глубину и тащило куда-то, и крутило, и трепало так, что воины переставали понимать, живы они или уже нет. Сильно побило, лишь искусство кормчих да сила гребцов помогли им устоять против бури. Чудом выстояли, соглашались все.

Буря закончилась так же быстро, как началась. Может, умаялся великан Эгир, навоевался со своими рыбами и морскими чудищами и уснул. Но все равно пришлось высматривать ближайший берег, править к нему. Дальше плыть было опасно, борта обоих драккаров ощутимо текли, нуждаясь в ремонте. На «Волке», кроме того, сломан держак для кормового весла-правила и вроде бы пошла трещина по килю. Только на веслах и выгребли на мелководье. Совсем плохо…

– Что думаешь, Косильщик? – снова спросил Фроди, быстро, по-птичьи, поглядывая то на Сьевнара, то на Гуннара. – Что делать будем?

Остальные ветераны тоже смотрели на Гуннара Косильщика. За отсутствием ярла Хаки, все признавали его главенство. Он – самый прославленный из старших братьев, умеет не только косить мечом, но и правильно расставить воинов в битве, видит, когда можно атаковать, а когда нужно отойти. Ему и быть форингом-предводителем, если начнется бой. Мирные вопросы можно решать тингом, и орать, и спорить до хрипоты, а в бою должен быть только один форинг, знали опытные воины.

– Ну, раз молодые утверждают, что курши уже недалеко… Может, пора оборонительный вал копать? – предложил Бьерн Железная Голова.

– Да кому копать-то? Если все возьмутся копать, кто будет латать корабли? – живо возразил Фроди. – Тут с одними кораблями работы дня на три, не меньше. Доски пробить, проконопатить заново, просмолить опять же…

– Если у «Волка» трещина пошла через весь киль, с ним и дольше провозимся, – вставил Ингвар Крепкие Объятия. – Тут нужно скобы ковать, крепить их по-особому, а не то – новое бревно подводить под днище, металлические накладки делать… Иначе его первая же крепкая волна пополам переломит.

– А она пошла, трещина-то?

– Не знаю, не смотрел пока.

– Вот и посмотрел бы, пролазил киль, чем впустую языком молоть! – огрызнулся Фроди. – Может, она и не пошла никуда…

– Может, и не пошла… – добродушно согласился Ингвар.

– Так или нет, а ясно одно – корабли мы быстро на ход не поставим, – рассудительно подытожил Сюги Беспалый. – «Волку» точно нечего и думать – в море выходить. А курши, увидев, что нас не много, не будут ждать. Они – злобные. Нападут, будь уверен, они всегда нападают. Так что ли, Гуннар?

Косильщик озабоченно тер щеку большим пальцем. Несмотря на то, что воины братства давно были в викинге, он брился все так же часто и тщательно, как делал это на острове. Только последние дни было не до бритья, и белесая щетина уже обметала его впалые щеки и тяжелый, выступающий подбородок.

Он нарочно не торопился с ответом, понимая, что многие ждут его слова, как последнего. Задумаешься тут… И так – плохо, и эдак – нехорошо! Всего два корабля на берегу, чуть больше сотни воинов. А Сьевнар, Харальд и Руг уверяют, что курши поблизости собирают целое войско.

Конечно, если бы здесь высадилась вся дружина Миствельда – тут думать нечего, можно было бы устроить глупым куршам такой праздник мечей, что те надолго запомнили бы. Если бы, да кабы… А где они, остальные? Далеко ли, близко ли, скоро ли подойдут?

Не только Ингвар, и сам Гуннар, и многие опытные мореходы видели, что с «Волком» придется всерьез повозиться. Трещина в килевом бревне – это хуже некуда, такой корабль сразу теряет прежнюю упругую крепость. Килевое бревно – основа, переломится киль – и корабль может рассыпаться на куски прямо в воде.

Бросить «Волка», попробовать всем уйти на «Лебеде»? Но устоит ли на воде сам «Лебедь»? Да и как покинуть старый драккар, который много лет носил дружинников на широкой спине? Бросить корабль и спасать себя – унижение для воинов фиордов. Корабли, деревянные кони скитальцев морей, – они ведь тоже живые. Бросить – значит предать его. Предательство – всегда остается предательством, какой необходимостью его ни оправдывай…

Как опытный форинг, Гуннар умел чувствовать настроение воинов. И сейчас видел: мало кто сомневается, что надо оставаться на берегу и принимать бой, даже если он станет последним для многих. Остается надеяться, что успеет подойти вся дружина братства. Буря все-таки продолжалась не слишком долго, их не могло сильно далеко отнести, рассуждали ратники, вглядываясь в морскую даль.

Шторм во всем виноват…

– Клянусь Скидбландиром, складным кораблем Фрейра Изобильного, не понимаю – о чем мы вообще толкуем? – пробасил Ингвар Крепкие Объятия. – Или кто-то возражает против хорошей сшибки?! Или у кого-то руки отвыкли держать оружие?! Сунутся сюда эти псы – неужели у нас не хватит мужества отогнать их так далеко, чтоб они забыли дорогу назад?

– С сотней воинов? – спросил Гуннар.

– Да, с сотней! С сотней братьев Миствельда! А это, клянусь топорищем Глитнир, дорогого стоит! – веско сказал Ингвар, похлопывая по древку своей огромной секиры.

– Если курши давно заметили наши корабли у своих берегов, они успели собрать большое войско… – вслух размышлял Бьерн Железная Голова. – Я чувствую, нам здесь придется крепко сразиться…

– Чувствую, чувствую… – проворчал Ингвар. – Я тоже чувствую, что моя Гитнир вдоволь напьется крови. Чем больше врагов – тем больше славы! В первый раз, что ли, будем стоять малым числом против многих?!

– То-то у меня все время уши чешутся, с самого утра чешу, – вдруг сообщил Беспалый. – Перед хорошей схваткой они у меня всегда чешутся…

– Уши? – заулыбались остальные. – А обрубки пальцев у тебя не чешутся разом?

– Нет, курши теперь обязаны напасть: зря, что ли, Сюги расчесал себе оба уха!

– А испугаются, промедлят, Беспалый сам нападет на них – за уши отомстить… – посыпались шуточки.

– Ладно, хватит! Языками будем работать после! – твердо сказал Гуннар, крепко прихлопнув ладонью узорчатую рукоять Самосека. – Если курши их не отрежут вместе с головами и не вывесят вялиться на солнце… – неожиданно усмехнулся он. Снова подобрался лицом: – Раз все так считают – остаемся здесь! Будем сражаться! Корабли – потом, не время, сейчас нужно копать кольцевой вал, сколачивать бревенчатые щиты, ставить рогатки…

– Волчьи ямы не худо бы отрыть на подступах, – напомнил кто-то.

– И ямы тоже, – подтвердил Гуннар. – Бьерн, возьми двух воинов, разведете на берегу три костра, чтоб все время горели. И лапника не жалейте, чтоб дыма, дыма побольше! Если наши где-то поблизости, заметят сигнал…

– Это конечно, – кивнул Железная Голова. – Это надо.

– Сьевнар, ты тоже возьми пять человек, рубите колья и острите их! – скомандовал Косильщик. – Фроди…

– Чего?

– Все стрелы, копья, все оружие и припасы – на берег! Возьми людей сколько нужно, но чтоб быстро!

– Сделаю…

– Ингвар, ты тоже возьми десяток-полтора, валите сосны, с тебя – бревна!

– Хорошо, Гуннар…

– А мне чего делать? – влез Беспалый.

– Уши чесать, – улыбнулся Гуннар.

Вокруг раскатисто грохнули смехом.

– Ты, Сюги, очертишь круг, расставишь воинов, начнешь копать вал, – продолжал распоряжаться Косильщик. – Да ты и сам знаешь, что и как. Небось, не первый поход, не второй…

– Да знаю, конечно… Чего бы тут не знать, клянусь единственным глазом Одина… – покачал головой седоватый Сюги.

– То-то!

Дело, в общем, привычное. Ратники фиордов умели быстро строить крепости на голом месте. Все работали ловко, без остановок, только земля летела с лопат да вековые сосны трещали и рушились под ударами топоров, вздрагивая мохнатыми, разлапистыми макушками.

Круглый земляной вал высотой в два копья вырос на берегу, лишь солнце начало клониться к закату. Перед валом – ров, рогатки из заостренных кольев, на валу – бревенчатые щиты для защиты от стрел и дротиков, колоченные без гвоздей, «в лапу». Крепость получилась добротной, в такой даже сотне воинов можно долго держаться против многократно превосходящего противника.

Потом на землю упала тьма, и потянулось долгое ожидание…

Гуннар приказал трети воинов все время быть на валу, сам бесконечно ходил кругами, поглядывая то на море, то на звезды, то на притихшую стену леса, слившегося в темноте в черную, сплошную полосу. Похлопывал по рукояти своего прославленного меча, будто успокаивал его нетерпение.

Сьевнар, хоть и чувствовал себя усталым, тоже уснул не сразу. Ловил случайные звуки и шорохи, всматривался в темноту, негромко переговариваясь с другими воинами. Как закрылись глаза, он сам не заметил.

И сон подхватил его невидимыми ладонями, без конца раскачивал, как совсем недавно раскачивало море…

* * *

Курши напали неожиданно, в то рассветное время, когда глаза начинают слипаться сами собой.

Серый туман стелился по воде рваной дымкой, и лес чернел глухим частоколом, из которого только начали проступать отдельные кусты и деревья, а они появились сразу и отовсюду, как будто из-под земли выросли. Берег, за мгновение до этого спокойный и сонный, моментально наполнился пением стрел, стуком щитов и копий, бряцаньем доспехов и хищным, волчьим улюлюканьем нападающих.

Да, если бы не сообразили построить крепость, а расположились бы обычным становищем вокруг кораблей – смяли бы нас как пить дать! – успел подумать Сьевнар, стряхивая сонное оцепенение. Уж больно их много…

Потом он уже ничего не думал: стало некогда. Тучи стрел и дротиков полетели в сторону крепости. Гул, шелест, протяжные, нечеловеческие взвизги, режущие по ушам.

Сьевнар знал, куршские воины для устрашения врагов сверлят на наконечниках стрел специальные отверстия, отчего стрелы в полете начинают взвизгивать и завывать на все лады. Но – одно дело знать, а другое – слышать эти завывания диких котов, сцепившихся над добычей…

Стрелы сыпались на земляную крепость, как град, дробно стуча по бревнам заслонов, втыкаясь в землю и в деревянные щиты ратников, быстро рассыпавшихся по земляному валу. Много стрел, очень много…

Впрочем, это было больше рассчитано на испуг, понимали все. Крепкие щиты и добротные доспехи хорошо защищали ратников острова. Стрелы, пущенные издалека, не могли причинить большого вреда кольчужным воинам. Многие братья, показывая свою ловкость, нарочно выбегали из-за бревенчатых срубов, ловили стрелы руками, сбивали их в воздухе мечами и топорами, насмешливо выкрикивая в сторону куршей оскорбительные слова.

Земляная крепость оказалась настороже, изготовилась к обороне в считаные мгновенья. И курши поняли это, скоро отхлынули назад, под прикрытие леса. Они хорошо знали силу и выучку ратников фиордов. Понимали: этих не испугаешь никакими гудящими стрелами…

* * *

– Клянусь огненным молотом Тора, что-то они не торопятся продолжать! – сказал Ингвар Крепкие Объятия.

– А тебе не терпится? – спросил Фроди Глазастый.

– Не люблю ждать! – коротко ответил силач.

Стоя за бревнами, он закинул за спину щит и двумя руками держал свою огромную секиру, слегка подкидывая ее в широких ладонях, набитых веслами и работой с молотом до костяной твердости. Широкое лезвие секиры он за ночь отчистил до блеска, и оно отражало лучи восходящего солнца, словно бы улыбалось предстоящей схватке.

– Ждать никто не любит, – рассудительно заметил Сьевнар. – Скажи мне кто, что он любит ждать, и я в глаза ему скажу, что он врет…

Утренний туман рассеялся, легкий, свежий бриз прогнал тучи, и Соль-солнце неторопливо вставало над верхушками сосен. Хоть и весна, а припекало почти по-летнему. Хороший, жаркий будет день на восточном побережье, мысленно отметил Сьевнар. И вечер, наверное, будет теплый. Для тех, кто, волей богов, доживет до него, тут же поправился он.

Да, жаркий предстоит денек…

– Это точно, – подтвердил Фроди Глазастый. – Ждать – всегда хуже не бывает. Старики говорят – кто много ждет, тот быстро стареет.

– Кому знать, как не им, – кивнул Сьевнар.

Ингвар длинно и яростно сплюнул, продолжая баюкать секиру:

– Вы как хотите, братья, а я, клянусь пяткой Одина, не собираюсь постареть на этом валу! Если курши и дальше будут жевать дерьмо из-под себя, я сам нападу на них! – пригрозил он. – Моя Глитнир уже так и рвется из рук!

Они все стояли на валу, укрываясь за бревнами и щитами. Смотрели, как куршские воины, отбежав на безопасное расстояние, суетились на опушке леса. Размахивали оружием, кричали, спорили между собой, как будто совсем забыли про защитников крепости.

Вместо битвы решили устроить между собой долгий торг! – усмехались островитяне.

Воины фиордов уже заметили куршей, и без того не малых числом, постепенно становилось все больше и больше, словно отставшие отряды теперь догоняли основное войско. Видимо, и медлят поэтому – ждут отставших.

Даже издалека было видно, что курши вооружены куда хуже воинов братства. Плетеных кольчуг почти ни у кого не было, доспехи все больше слоеной кожи, да и крепкие железные шлемы редко увидишь. Многие накидывали на себя вместо доспехов шкуры зверей, а вместо шлемов надевали на головы оскаленные черепа. Лук, копье – у каждого, а вот что касается мечей или боевых топоров – их тоже не много. Хорошее железо – дорого, а курши – бедные.

Все эти курши, балты, ливы, эсты, финны – дикие народы, и всегда будут дикими. Они и понятия не имеют, что сражаться единым воинском строем, плечом к плечу с остальными, проще и лучше, объясняли молодым ветераны.

Особенно веселили островитян щиты нападающих – то слишком маленькие, то чрезмерно большие, самых причудливых, и зачастую самых неправильных форм. У свеонов, как и у других мореходов фиордов, все щиты были одинаково круглые, одного размера, отличались только раскраской и начертанными защитными рунами. Это удобно и практично для мореходов – вдоль бортов кораблей для щитов делали специальные гнезда, чтоб не путались под ногами во время хода деревянного брата, и любой щит без усилий вставлялся в любое гнездо. Кроме того, подобное единообразие делало строй монолитным с виду, когда ратники вставали в ряд или атаковали своим излюбленным фюлькингом-клином.

– Я слышал, что где-то здесь курши взяли в плен знаменитого конунга Рорика Гордого, деда Рорика Неистового… Насадили его на кол прямо на берегу. Может, он как раз здесь и висел… Ты, Сьевнар, еще не забыл Рорика? – ухмыльнулся Фроди Глазастый.

Знаменитый лучник держал в руках свой огромный лук, стрела положена на тетиву. Время от времени он, прищурившись, начинал вскидывать его и тут же опускал снова. Потряхивал головой, словно бы говорил сам себе – нет, не то расстояние, не стоит зря тратить стрелы.

– Помню, как не помнить…

– Наверное, здесь, где же еще? – согласился кто-то. – Морская дорога одна – вдоль побережья.

– Ничего, ждать не долго. Сейчас полезут, я чувствую, – бросил, не оборачиваясь, Гуннар Косильщик.

Он внимательно наблюдал за суетой на опушке, даже не прикрываясь щитом.

Курши словно услышали его слова. Закричали все разом, как по команде, и двинулись, наконец, на крепость. Сначала – неспешно, шагом, потом все быстрее. Передовые отряды, торопясь в битву, уже бежали. Задние, из-за их спин, все так же осыпали крепость стрелами, пущенными внавес.

Оберегаясь от них, воинам острова приходилось поднимать над собой щиты, закрываясь ими, как от дождя. Длинная стрела проткнула руку молодому Селю Красноглазому. Кто-то помог ему, обрубил наконечник, выдернул древко. Из раны хлынула кровь, часто закапала на песок, оставляя темные пятна.

– Вот и первая кровь на песке! – мельком отметил Сьевнар. – Скоро ее будет много. Покрасим песок…

Красноглазый натуго перетягивал рану лентой холста. Ругался, что получил рану, даже не скрестив железа с врагом. Видят боги, как может не повезти человеку!

* * *

Первую волну нападавших вели два вождя.

Первый – коренастый, плечистый, с оскаленным медвежьим черепом на голове и накинутой на плечи медвежьей шкурой, размахивал огромной дубиной, утыканной железными шипами. Светлая лохматая борода свешивалась ему почти до пояса, а усы стекали с губ, как два ручья. Он постоянно что-то кричал, широко разевая рот.

Второй – выше, стройнее, с мечом и прямоугольным щитом, на нем была длинная, до колен, кольчужная рубаху, и островерхий шлем с наличником, почти закрывший лицо. По виду – доспехи работы кузнецов фиордов. За этим вождем курши тащили тотем – длинную палку на которой скалился остатками зубов пожелтевший человеческий череп. Под ним – поперечная перекладина, где мотались волчьи хвосты, уже потертые временем.

Знатный, видимо, вождь, из самых главных у куршей, решил Сьевнар. А череп наверняка какого-нибудь знаменитого конунга, лишившегося головы на восточном берегу моря… Может, самого Рорика Гордого? Может, это он смотрит сейчас на земляков пустыми глазницами?

Курши приближались быстро, и теперь уже ратники острова взялись за луки. Стреляли не все, только самые меткие, остальные прикрывали их щитами и подавали стрелы. От такой слаженной работы стрелы летели непрерывно, только что не догоняя друг друга в воздухе, и многие находили цели.

Вот упал один курш, второй, третий… Кому-то стрела вошла в горло, и он покатился по земле, царапал, рвал ее, захлебываясь кровью… Кому-то – прямо в открытый рот, разом оборвав крик…

Курши не добежали до крепости, отхлынули назад как будто в ужасе. Стяг с черепом подался назад, мотая хвостами, словно руками всплескивая. Горячие головы уже потянули из ножен мечи, чтобы преследовать убегающих, но ветераны осадили их предупреждающими криками.

Эти уловки, как выманить врага из укреплений – хорошо известны.

И точно, нападавшие отступали не долго. Снова развернулись и устремились к валу. На этот раз их было еще больше, курши пошли на приступ уже всерьез, больше не изображая испуг.

Лязг, топот, гудение и завывание стрел, вскрики раненых, кличи ярости, знакомые призывы к Одину и богам-ассам…

* * *

Сьевнар много сражался в жизни, и в поединках, и в общем строю. Но, наверное, уже никогда не избавится от замирающего холодка внутри, что постоянно появлялся у него перед битвой, это он понимал. Страх? Да нет, не совсем страх, что-то другое… Когда видишь приближающиеся лица врагов, чувствуешь запах пота и крови, когда рукоять меча словно бы сама нагревается под ладонью, а сердце начинает колотиться часто и громко – это особое ощущение, не похожее ни что. Начало боя всегда отдавалось у него в груди и внизу живота, он уже привык к этому…

Нельзя не испытывать страх, можно не показывать его перед людьми и богами! – так любит говорить бесстрашный Гуннар.

Курши хлынули дружно, но перед самым валом наткнулись на скрытые рогатки и волчьи ямы. Земля и песок начали осыпаться у них под ногами, и воины проваливались вниз, натыкаясь на острые колья. Это задержало их, смешало в плотную, растерявшуюся толпу. А лучники фиордов стреляли все так же безостановочно, почти не промахиваясь с такого близкого расстояния. Остальные ратники теперь кидали копья и дротики. Били в упор, азартно, весело, надежно прикрытые щитами соседей.

Атакующие испугались уже непритворно, затоптались на месте, многие падали и многие начали пятиться назад.

Десятка два-три во главе с длиннобородым вождем в медвежьей шкуре все-таки прорвались к самому валу. Навстречу им выступили Гуннар Косильщик, Сюги Беспалый, Сьевнар Складный, Бьерн Железная Голова и другие лучшие мечники дружины, выскочил впереди остальных Ингвар Широкие Объятия со своей Глитнир, и прорвавшихся быстро смяли, рассыпали, как горох по полу…

Сьевнар сразу схватился с высоким воином с волосами, заплетенными в косы и мотающимися при каждом движении головы. Курш громко кричал, широко разевая щербатый рот, но двигался медленно, тыкал копьем, как вилами, налегая всем телом.

Нельзя так медленно двигаться, никак нельзя… – бессвязно мелькала мысль.

Привычным движением Сьевнар пропустил мимо себя копье, отбросил древко ударом щита и тут же рубанул между шеей и кожаным панцирем с нашитыми на нем для защиты кругляками копыт. Успел заметить, как далеко отлетела в сторону отрубленная коса, как голова высокого неестественно перекосилась на бок. Потом на него накинулся другой курш, сильно грохнув палицей по щиту. Второй удар Сьевнар принял на щит по скользящей, и сам, в свою очередь, достал концом меча кисть, держащую палицу. Тот взвыл, роняя оружие, и Сьевнар следующим ударом рассек его от плеча к сердцу. У этого вообще не было доспехов, просто рубаха…

Вот как надо! Вот что называется быстро…

А больше, вроде бы, и сражаться не с кем, оглядывался он. Ингвар, широко размахивая секирой, просто снес голову вождю-медведю, так что осколки двух черепов одинаково брызнули, мешаясь с мозгами и кровью. Остальных, кто не побежал, уже добивали ратники острова.

Первая атака была отбита без особого урона…

* * *

Сколько их было потом, этих атак?

Много! Наверное, не меньше десятка раз курши в этот день набегали на крепость, лезли на вал и скатывались с него, отбрасываемые копьями, мечами и топорами. Они падали, но падали и воины острова.

Рубка была жестокой, песчаная пыль, поднятая множеством ног, хрустела на зубах и висела в воздухе, маревом застилая солнце. Крики, удары, чеканка мечей, перестук щитов – все это, казалось, тоже висело в воздухе. Хрипение, проклятия, стоны и вскрики раненых…

Запеклось в горле, уставшая рука, левая, что держала щит, принимая удары, как будто вообще онемела. Впрочем, воины острова умели сражаться подолгу. Задние сами, без команды, сменяли передних, выступая вперед и давая им отдохнуть. Можно было перевести дух, отхаркнуть из горла пыль и песок и даже глотнуть теплой воды из бочонка…

Потом – снова в бой.

А курши все лезли, текли рекой, словно вместо каждого убитого вырастало два-три новых воина, как в сказах про чудеса. Их убивали, но они все равно лезли и лезли, кричали и выли так, что в ушах звенело…

Если это не храбрость, как еще назвать их атаки? – вдруг задумался Сьевнар, когда была его очередь отойти назад перевести дух. А чем тогда отличаются воины фиордов? Только хорошими доспехами, пожалуй, да ратной выучкой…

Как-то раз толпа куршей прорвалась внутрь вала, они добили кое-кого из тяжелораненых, порубили со злости бочонки с водой. Гуннар Косильщик вовремя заметил опасность, затрубил в рог, выстроил два десятка воинов в ряд с сомкнутыми щитами. Нападающих удалось оттеснить…

Вечером, когда стемнело и войско куршей окончательно отхлынуло в лес, братья острова подсчитали потери. Выяснилось, что из сотни почти три десятка воинов ушло к Одину, а из тех, кто остался, каждый второй был ранен.

Не видя больше противника, ратники острова без сил ложились на землю там, где стояли. Все равно продолжали вглядываться в лес, где под деревьями наверняка притаились дозорные куршей, наблюдая за крепостью из темноты.

Решатся ли курши на ночную атаку? – гадал Гуннар и другие старшие. Ночью хуже сражаться малым числом против многих, в темноте труднее сохранять строй на валу.

На всякий случай Гуннар приказал спать посменно – половина воинов отдыхает, вторая половина – настороже. Впрочем, луна и звезды светили ярко, берег вокруг вала, предусмотрительно очищенный от лесной поросли, хорошо просматривался.

На этот раз Сьевнар спал во вторую очередь. Да и не спал почти, лишь подремал вполглаза урывками. Почти до утра под самым валом кто-то громко и протяжно стонал, время от времени выкрикивая незнакомые и, похоже, бессвязные слова. Надоел до того, что решили его добить, но так и не нашли, плюнули.

Да, жаркий выдался день…

* * *

Второй день…

А какой он был, этот второй день? – вспоминал потом Сьевнар. Спокойнее – это точно.

Курши, видимо, тоже устали вчера. Поистратили ярость за целый день битвы. Несколько раз они приближались к крепости, осыпали защитников градом стрел и дротиков, но до рукопашной дело так и не доходило.

По-настоящему они атаковали уже под вечер, когда тени начали удлиняться и поворачивать на восток. Их вел высокий вождь в кольчуге и шлеме и стяг с черепом мотал хвостами в первых рядах нападающих.

Только один штурм, но длился он бесконечно, показалось Сьевнару.

Лесные люди, похоже, твердо решили не отступать. Ему изрубили щит в лоскуты, он отбросил его, взял в левую руку второй меч, одним мечом отбивал, вторым – нападал.

Если врагов нужно косить косой, тогда бойцы берут второй меч, так когда-то учил его Гуннар.

Он – косил. Все косили вокруг. Сьевнар сам сбился со счета – со сколькими он схватился за это время. В сумятице боя его бросало от одного к другому, потом – к третьему. Нескончаемые крики в ушах, хруст песка на зубах, густые, вязкие запахи крови и пота… Хотелось пить, все время хотелось пить, в горле словно бы запеклась сухая, шуршащая болячка – это он точно помнил. Ему разбили скулу, от нее – постоянный привкус крови во рту и боль, когда сжимаешь зубы. Левую руку располосовали от локтя до кисти, но тут он даже не заметил, кто и когда. Только потом обратил внимание, что рука словно бы начала гореть. Увидел рану, наскоро замотал тряпицей, лечить и рассиживаться было некогда…

Отбились все-таки.

И как-то сразу начало темнеть, словно и дня не было.

Пролетел день…

* * *

Третий день…

Если вспомнить, вроде бы похож на второй, как близнецы-братья. Или, нет, не похож…

Курши то атаковали, как с цепи сорвавшись, то затихали надолго, будто решали взять крепость измором. Начинали осыпать стрелами издалека.

Да, именно тогда погиб знаменитый лучник Фроди Глазастый. Случайная стрела прилетела словно из ниоткуда и вошла ему в правый глаз. Фроди как стоял, так и упал, сразу опрокинувшись на спину и не издав ни звука. Не нужно было приближаться к нему, чтобы понять – умер.

Его брат, наивный, добрый, как ребенок, Риг Длиннорукий… Хотя, нет, Длиннорукого Рига убили раньше, еще во второй день… Точно, Фроди тогда сам закрывал ему глаза, а потом бил из лука как заведенный, и громко, во весь голос выл, поминая брата… Это Бьерн Железная Голова бережно выдернул стрелу, словно это могло оживить Фроди.

Глупая, в сущности, смерть для такого знаменитого воина, совсем случайная, вспоминали потом. А может, наоборот, не случайная. Фроди был лучником, его длинные, по-особому оперенные стрелы навсегда уложили многих храбрецов. Он и умер от стрелы, все правильно. У богов свое, божественное чувство юмора…

К полудню курши все-таки набежали основательно и надолго. Снова скалился череп на палке, мотались волчьи хвосты и улюлюкали лесные люди. Молодой Руг еще с кем-то из воинов пробились к нахальному черепу, срубили стяг… Руга курши просто разорвали в клочки, навалившись разом со всех сторон. Когда Ингвар Широкие Объятия подоспел на выручку с остальными, выручать было уже некого.

А вождь в кольчуге и свеонском шлеме опять уцелел, видел Сьевнар. Потом бежал к лесу вместе с другими. Он – хороший воин, не один ратник острова пал от его руки. Наверное, знаменитый воин среди своих, вождь большого племени.

Потом… Точно, потом они до вечера ждали нового штурма, так и лежали на валу под палящим солнцем. Странно, солнце пекло как летом, и в горле шуршало от зноя, а его словно знобило от холода, помнил Сьевнар. Рана, наверное, все-таки воспалилась, хотя Гюсси Старый намазал ее своим бальзамом и по-новому перетянул руку…

* * *

В этот день курши больше не нападали.

Вечером за деревьями опять были видны их костры, слышались многоголосые крики и даже что-то похожее на заунывное пение. Долго не унимались.

Поминают, наверное, своих умерших, думал Сьевнар.

Отбывая караульное время, он сидел на валу, привалившись спиной к шершавым бревнам с запахом сосновой смолы. Смотрел на огоньки костров, мелькающие в черноте леса. Кажется, далекие огоньки. С виду – совсем безобидные. Просто их много, слишком много. Даже больше, чем было вчера…

Гуннар Косильщик подошел неслышно, присел рядом, тоже привалившись к бревенчатому щиту. Всмотрелся в черноту леса и дрожание огней.

Круглая, полная луна висела над морем. Ее яркий свет чертил на воде длинную, серебряную дорожку.

– Лунная дорога… Говорят, по ней спускаются на землю лунные люди и выпивают у спящих их дух и силу. Впрочем, лунные люди – сейчас не самая большая забота, – усмехнулся Сьевнар.

– Похоже, к куршам опять подошло подкрепление. Костров вроде как прибавилось, – заметил Гуннар.

– Похоже на то.

– Устал, брат?

– Есть такое. Ну да все устали…

Косильщик покивал:

– Сегодня каждый из воинов сражался за двоих, а не то – за троих …Давно я не попадал в такие передряги.

– А я, наверное, никогда еще не попадал…

Они помолчали.

Старший брат был без шлема, в свете луны его светлые, взлохмаченные волосы, казалось, даже поблескивали. Лицо перекошено на сторону багровым отеком – достали палицей. На щеке – новый шрам, с уже запекшейся кровью. Но яркие глаза смотрели твердо и непокорно. В них тоже отражалась луна, делая их глубокими и блестящими…

– Сюги Беспалый умер, – неспешно, словно бы нехотя, рассказал Гуннар. – Еще утром получил рану в живот, говорил – ерунда. И ходил, и сражался весь день, воинами командовал. А сейчас лег и умер… Думали, уснул, тронули, а он мертвый…

Сьевнар помнил, Сюги ранили в самом начале долгой атаки. Высокий, плечистый курш налетел на него с копьем, сшиб на землю. Беспалый перекатился, поднялся, срубил противника длинным ударом меча. Потом, позже, Сьевнар видел, как Сюги распоряжался воинами на валу…

Они опять помолчали. Что тут скажешь? Старый ратник умер так же доблестно, как и жил.

– Помнишь, у него все время уши чесались?

– Да, клянусь благосклонностью норн, Один, Отец Побед, будет очень удивлен, когда воин за его столом начнет постоянно чесаться, как пес, одолеваемый блохами, – невесело пошутил Гуннар.

Сьевнар попробовал улыбнуться и тут же скривился от боли в разбитой скуле.

И удар-то вроде был пустяковый, а никак не проходит, глупый язык так и тянется нажать на больные зубы. Рука ранена куда серьезнее, но почти не тревожит, угомонилась.

– На всякий случай давай попрощаемся с тобой сегодня, брат Сьевнар! – вдруг сказал Гуннар Косильщик. – Завтра, может, не представится случая, кто знает…

– Думаешь, завтра не устоим?

– Вряд ли. Сам видишь…

Сьевнар коротко кивнул.

Понятно, раз к куршам подошли свежие силы, они опять кинутся в бесконечные атаки. А как их сдержать? От сотни воинов за три дня осталась едва половина. Многие раненые ослабели от жажды и потери крови. Пресной воды в крепости больше не осталось, пили морскую, за которой бегали, прикрываясь щитами. А ей хорошо промывать раны, жажду она утоляет плохо. Во рту остается приторный, прогорклый привкус, он до сих пор во рту… Нет, скорее, это пахнут мертвые, щедро набросанные вокруг вала. Жарко, на жаре все быстро гниет…

Если курши завтра насядут как следует, еще один день им не выдержать, понимал Сьевнар, как понимали все защитники крепости. Их просто сомнут числом. Остается, сражаясь, отойти к Одину, не уронив честь Миствельда… Что еще остается?

Пусть валькирии, девы смерти, проводят в Асгард дух героев…

Так было всегда и так будет!

Они помедлили, потом оба встали. Молча обнялись, звякнув железом доспехов.

Старший брат остро пах потом и еще чем-то привычным, железным. Этот запах на мгновение перебил приторную вонь мертвецов, которой, кажется, уже успело пропитаться все вокруг.

Гуннар сильно хлопнул его по плечу, подмигнул ободряюще.

Все правильно, воин должен умирать весело. Жить – весело, а умирать – еще веселее!

Это Сьевнар слышал с самого детства, жил с этим, и с этим же готовился принять свой последний бой.

Хотелось что-то сказать Косильщику, что-то особенное, торжественное, проникновенное… Но что?

Он не нашел слов. А может, они уже не нужны. Гуннар сам знает, что стал для него больше, чем учителем, стал настоящим другом и братом. За четыре года их дружбы они о многом переговорили – обо всем, наверное, о чем вообще стоили говорить.

Сьевнар неожиданно вспомнил, как однажды долго и путано рассуждал, что в любви к женщине есть нечто такое, щемящее, какое-то пронзительное предчувствие ее конца даже в самом начале. Сам не понимал себя до конца, а Гуннар неожиданно понял и сказал это как-то очень коротко и красиво. Как же он сказал тогда… Что-то вроде: любовь похожа на весенний цветок, который умирает раньше, чем ты успеешь привыкнуть к его красоте.

«Да, Сангриль… – подумал скальд почти без привычной боли в сердце. – Теперь любимая уже далеко. И становится все дальше и дальше…»

– Нет, клянусь железным Башмаком Силы асса Видара, никто не умеет молчать так значительно, как это получается у тебя, брат мой, – вдруг усмехнулся Гуннар.

Сьевнар улыбнулся в ответ. Сдвинув шлем, почесал голову, зудящую от запекшегося пота.

– Иногда слова просто не приходят на ум.

– Это у тебя-то? У Сьевнара Складного, знаменитого скальда?

Показалось или старший брат поддразнивает его?

Сьевнар пожал плечами:

– Одно дело – складывать висы. А другое – подбирать слова в разговоре. Пока думаешь, что ответить, разговор, смотришь, уже ушел далеко вперед… А зачем чирикать, вызывая солнце, если оно уже показалось над морем?

Гуннар внезапно развеселился. Блеснул шальными глазами. Дурачась, слегка подтолкнул его острым, крепким плечом.

– В таком случае ты прав, брат! – заявил он. – Когда не знаешь, что говорить – лучше сделать вид, что молчишь от большого ума… Видят боги, что же такое жрут эти курши, что так воняют, валяясь мертвыми? – спросил он без всякого перехода.

– Жарко, вот и воняют, – ответил Сьевнар. – По такой жаре все убитые воняют одинаково.

– И то правда… Жалко, что не удастся посмотреть знаменитый гард Юрич, я там никогда еще не был. Говорят, конунг Харальд Резвый здорово обустроился на Илене. Стал настоящим конунгом окрестных лесов…

Как обычно, мысли у Гуннара скакали с одного на другое стремительно, как норовистый конь без узды. Сьевнар давно привык к его манере.

– Да, посмотреть хотелось бы.

– Вернуться на родину, в твои родные леса… Думал, небось, об этом?

– Спрашиваешь…

Потом они еще долго сидели рядом, плечом к плечу. Смотрели, слушали ночные звуки и шорохи. Сна не было, словно сами сонные духи боялись подойти к обреченной крепости.

В эту ночь не спали многие воины. Переговаривались во всех концах крепости, впрочем, без обычного смеха и громких выкриков. Негромкие голоса воинов и протяжные стоны раненых, впавших в беспамятство, заглушали монотонное шарканье железа о камни. Все, даже тяжелораненые, точили зазубренное оружие, поправляли доспехи.

Ночь все тянулась и тянулась, как серебристая лунная дорожка по глади спокойного моря…

* * *

С утра курши долго готовились наступать. Слишком основательно, как показалось дружинникам братства.

А когда двинулись, наконец, то пошли сразу со всех сторон, плотной толпой, издали похожей на сомкнутый воинский строй. На этот раз их действительно стало еще больше. Они и шли по-другому, неторопливо, уверенно, с полным сознанием собственной силы.

Ратники острова, рассыпавшись поредевшей цепью по валу, смотрели, как они приближаются.

Не только они с Гуннаром, с утра все уже попрощались, как положено перед последней битвой. Братья обнимали друг друга, просили не помнить обид и не держать зла. Теперь оставалось только стоять и смотреть…

Почему передние ряды атакующих вдруг замешкались? Почему остановились, смешались под напором задних? Почему высокий вождь в кольчуге и шлеме вдруг повернулся, замахал руками, показывая назад?

Сьевнар не понял сразу. С недоумением смотрел, как курши попятились обратно в лес, как некоторые побежали даже, словно в испуге.

Только потом, чуть спустя, он догадался оглянуться на море и увидел совсем близко от берега яркие, красно-белые паруса боевых кораблей.

Дружина Миствельда спешила на выручку потерянным братьям.

– Клянусь конем Одина, если это не называется успеть вовремя, тогда я вообще не знаю, что такое вовремя! – громогласно заявил Ингвар Крепкие Объятия, с силой ударив о землю топорищем Глитнир.

Не слишком смешные слова, но многих почему-то рассмешили до слез…

5

«Лебедю моря» быстро подбили доски, отшпаклевали пенькой и просмолили заново, а над «Волком» пришлось колдовать несколько дней. Умелый Ингвар при помощи других братьев, знающих кузнечное ремесло, сложил из камней небольшую печь, сам ковал хитрые, многозубчатые скобы для крепления киля.

Потом все двенадцать кораблей братства снова вышли в открытое море, навстречу свежему ветру и упругой волне. И волна подхватила, понесла корабли, и ветер, играя собственной силой, натянул паруса до напряженного скрипа канатов…

Бывшие защитники крепости оглядывались назад, но издалека, с моря, их земляной вал на опушке казался совсем маленьким, почти незаметным, просто бугор, по которому уже начала прорастать вездесущая травка. Только пепел костра из бревен заграждений и кольев, на котором провожали в последний путь погибших братьев, еще дымился. Они еще долго видели этот дым, поднимающийся много выше макушек высоких сосен.

Но скоро потухнет, конечно…

Пройдет не так много лет и зим, думал Сьевнар, укладывая на колени раненую руку, и земляная крепость совсем расползется, осыплется и будет казаться просто случайным изгибом берега. Будет невозможно представить, что когда-то десятки храбрецов противостояли тут сотням, и звенело оружие, и лилась кровь, и стрелам и копьям было тесно в воздухе. А воины умирали один за другим, восхваляя богов-ассов или других, лесных богов куршей…

Больше пяти десятков братьев Миствельда сложили тут свои головы, почти две с половиной сотни тел воинов-куршей насчитали они потом, собирая стрелы, копья и оружие убитых…

Зачем? Для чего они сражались здесь, для чего умирали? – неожиданно задумался он, и эти мысли долго не оставляли его.

Наверное, за все полтора десятка лет, проведенные им среди воинов фиордов, для которых звон мечей так же привычен, как рокот моря, ему первый раз пришел в голову этот вопрос – зачем?

Простой вопрос, а почему-то раньше не приходил в голову.

Зачем? Для чего каждый год самые сильные и отважные дети фиордов уходят от своей земли и не возвращаются? Кому нужна эта бесконечная дорога викинга, если по ней никогда никуда не приходишь?

Да, народы Одина сильны и любят похваляться отвагой! Но надолго ли хватит сил у жителей фиордов, если лучшие мужчины побережья не часто доживают до тридцати зим, прощаясь с жизнью где-то в чужих краях?

Война, набеги, бесконечная кровь, без которой нет чести воину… Дети, сызмальства играющие в то, как они будут умирать среди трупов врагов…

Дари смерть, принимай смерть… Схватки с врагом, поединки между собой, чем больше своих убьешь – тем больше чести… Потому что враги – зачем их вообще считать, их надо убивать без счета… А свои – только те, кто рядом, бок о бок щитами, остальные – враги…

Зачем?

Разве человек рождается, растет, познает Явь только для того, чтобы убить как можно больше других? Зачем ему тогда вообще рождаться, если его цель – только смерть…

Так распорядились боги, часто слышал он. Но так ли они распорядились, кто знает? Странные, непривычные мысли. Оглушающие, как крепкий хмель. Сумрачные и тревожащие какой-то другой правдой, чем та, к которой он привык за многие годы…

Первый раз задумался…

Неужели – первый?

Чужой! – помнится, бросила Сангриль. Неужели – права, и ему никогда по-настоящему не понять дороги викинга? Почувствовать в ней настоящую цель и смысл?

Совсем в голове все перемешалось…

Он вздрогнул, вцепился в деревянный борт до боли в руке, чтобы болью прогнать непривычные мысли.

– Сьевнар, ты что там застыл на корме? Никак высмотрел в глубине самого великана Эгира? – весело окликнул его Косильщик. – Лучше не смотри, Подводный Хозяин не любит, когда на него глазеют. Может к себе забрать…

Сьевнар опомнился и с усилием разжал пальцы. Оглянулся.

Оказывается, не заметил, как Гуннар подошел к нему, пробираясь между румов гребцов. Шлем и кольчугу старший брат снял, кожаная куртка распахнута так, что видна белая мускулистая грудь с отчетливым вырезом бурого загара. Щеки и подбородок выбриты, белокурые волосы тщательно вымыты, их с удовольствием треплет и пушит морской бриз. Свежий шрам на щеке густо замазан желтым бальзамом, что варит для раненых Гюсси Старый, сведущий в переломах и ранах. Светлые глаза, как обычно, чуть прищурены, смотрят вокруг с привычной шальной безмятежностью.

Идти под парусом при хорошем ветре, когда весла сложены вдоль бортов – легко и приятно. А прошлое хорошо тем, что прошло, как часто говорил Косильщик.

Их безымянная крепость осталась уже далеко за кормой. Теперь о ней вспомнят, разве что поминая случаем погибших ратников острова или прославляя во флоках подвиги погибших героев.

Прошлое хорошо тем, что прошло…

– Да что с тобой, брат? Ты чего побелел весь? Рука болит?

– Нет, ничего, – с усилием отозвался Сьевнар.

Сейчас Сьевнару не хотелось делиться своими мыслями даже со старшим братом. Вряд ли Гуннар одобрит его, когда услышит, что дорога викинга ведет в никуда.

Нет, даже он не захочет этого слышать, наверняка не захочет…

Глава 5

Дорога на восход

Мы на земле будто искры. Исчезаем во тьме, словно и не было нас никогда. Только слава наша придет к Матери Славе и пребудет в ней до конца концов земных и иных жизней. Так нам ли бояться смерти, если мы – потомки славных?

Велесова книга

1

Солнце уже поднялось, когда ярлы Рорик Неистовый и Олаф Ясноглазый вместе вышли из ворот гарда Юрича.

Шли медленно и тяжело, как два старика, что сами не рады собственному пробуждению. Вечером, на пиру у Харальда Резвого, нынешнего князя Хароля, выпито было столько горького пива и сладкого хмельного меда, что счет чарам потерялся еще в начале.

– Пусть Черный Сурт разжует мою печень, если эта словенская медовуха не крепче самого крепкого пива. В голове до сих пор будто волны шумят, – заявил Олаф.

– Так и есть.

– От этого пойла у меня до сих пор жжение в брюхе. Царапает все внутри, словно живую мышь проглотил.

– Не знаю, никогда не глотал мышей. Ни живыми, ни мертвыми… – проворчал Рорик.

Ярл Олаф коротко хохотнул и тут же болезненно сморщился.

Неистовый ярл покосился на него. Сейчас никому не пришло бы в голову назвать Олафа Ясноглазым. Большие, выразительно очерченные глаза налиты кровью и подернуты мутной пеленой, как у умирающей птицы. Обычно худощавое, живое лицо опухло, под глазами набрякли морщинистые мешки. С утра молодой ярл Олаф не выглядел молодым.

Конечно, он со своими четырьмя кораблями прибыл к Юричу одним из первых, вспомнил Рорик. Надо думать, успел устать от бесконечного обжорства и пьянства.

Харальд Резвый щедро чествовал прибытие соплеменников, словно хотел опровергнуть свое второе, не слишком почетное прозвище «Скупой». А может, и вправду стремился. Вчера, к примеру, отмечали прибытие Хаки Сурового с его островной дружиной. Почти до утра засиделись за горьким пивом, сладкими винами и медовой брагой – сам Харальд, хозяин лесного города, и гости-ярлы: Рорик Неистовый, Олаф Ясноглазый, Тунни Молотобоец, Дюри Толстый и остальные.

Ярл Хаки стал уже совсем старым: сидя на пиру, он иногда прикрывал глаза от слабости, это заметили все. Похоже, скоро вольной дружине Миствельда придется выбирать себе нового ярла.

Рорик Неистовый по понятным причинам не испытывал особой любви к ярлу Хаки. Что это вообще за ярл, который не родился владетелем, а был избран дружиной? Но своего мнения не высказывал, наоборот, старался улыбаться добродушно и снисходительно, показывая, что старые обиды давно и прочно забыты. Сейчас, когда его должны выбрать конунгом предстоящего похода, ему ни к чему ссориться с кем бы то ни было. На языке греков это называется «политика», помнил он.

Рорик понимал: если он сам не испортит дела – его обязательно выберут конунгом. Он – опытный воин, знаменит своими победами, он все затеял, у него – пленный франк, обещающий показать дорогу и тайные проходы в византийскую крепость. Вести такое войско в дальний набег – это большая честь и огромная слава.

Рорик вдруг вспомнил, как поучал в свое время недалекого ярла Торми и про себя усмехнулся. Политика? Игра в сущности, и даже – увлекательная игра…

– Все хочу тебе сказать, Рорик… – вдруг начал Олаф. – Я слышал про то, что недавно случилось в Ранг-фиорде… Что твои жены сгорели, когда парились в бане. И надо же – как раз накануне похода… Боги часто поступают по-своему, нам их трудно понять… Не хочу утешать тебя, мужчина и воин не нуждается в утешениях… И все-таки, твои дети живы, а это – главное…

– Да! – коротко согласился Рорик, показывая всем своим видом, что не хочет говорить об этом. Не хочет вспоминать горькое.

А сам подумал, что если молодой, но хитрый Ясноглазый так взялся его обхаживать, значит между ярлами уже почти решено выбрать его конунгом похода. Политика…

Когда ярлы вышли из тени могучих, бревенчатых стен, перед ними с высоты холма распахнулась ширь реки и лесов. В глаза ударило яркое солнце. Чествуя дорогих гостей, ярл, конунг и князь Харальд распорядился зажечь много масляных светильников. За долгими застольными разговорами и бесконечными здравницами сами, наверное, не заметили, как копоть разъела глаза, думал Рорик. А может, Олаф прав, и все дело в медовой браге, которая крепче привычного пива. Ноги до сих пор ступают нетвердо. И ноги качает, и голову качает отдельно, саму по себе, и в брюхе что-то качается…

Проморгавшись, ярлы все так же неторопливо спустились по утоптанной тропе вниз к Иленю, где на песчаном плесе выстроились длинным рядом остроносые корабли фиордов. Умывались, обнажившись по пояс. Отфыркивались и долго плескались. От холодной воды все-таки становилось легче.

Рорик, хоть все еще чувствовал боли в голове и резь в глазах, но уже с удовольствием оглядывал берег реки, где скучились уже несколько десятков морских драконов. Их было много, и становилось все больше. Красивое зрелище – драконы морей, выстроившиеся на плесе…

Огромное войско! Сплошной воинский лагерь под стенами Юрича. Шум, гам, походные костры, лязг оружия, громкая, разноголосая речь, крики и брань героев, добравшихся до бочек крепкого пива. Старые стены города из неохватных, замшелых бревен, наверное, никогда еще не видели такого войска. Так пойдет – скоро и берега не хватит для кораблей, – восхищались ратники. В сущности, ждали только прибытия старого Энунда Большое Ухо с его дружиной, чтобы выбрать морского конунга и тронуться дальше…

И он, Рорик, скоро поведет всю эту армаду. Есть чем гордиться!

Немногочисленные горожане, что остались жить в городе под рукой князя Хароля, старались носа не высовывать за пределы стен. Понимали, если в городе князь еще как-то сможет их защитить, то на берегу, за стенами, буйные пришельцы могут наплевать и на самого князя. Только вчера, помнил Рорик, Харальд Резвый жаловался ему за вечерним столом, что терпит большие убытки. Из-за предстоящего похода, мол, ему пришлось отменить ежегодное весеннее торжище на берегу. Кто из торговых гостей рискнет привезти товары к Юричу, когда рядом расположилась многотысячная рать фиордов?

Рорик только усмехался в ответ. Предстоящий поход в Византию окупит все, незачем месить слова попусту? Как будто Резвый этого не понимает…

Понимает, конечно! Плачется об убытках, а у самого глаза горят в предчувствии прибыли. Скупой! Все равно Скупой!

Постаревший Харальд, небось уже не такой резвый, стал здесь совсем похож на местных лесовиков. Даже одет не так, как принято в фиордах, многие ярлы и конунги обратили на это внимание…

Расставшись с Олафом, приближаясь к береговому лагерю своей дружины, Рорик все еще продолжал вспоминать вчерашнее шумное пиршество с долгими разговорами. Словно бы до сих пор в голове отдается резкий тенорок Харальда, гулкий бас Тунни Молотобойца и громкое покашливание Хаки Сурового.

Да, хорошо пировали, остаток вечера – словно в тумане… Обрывки слов, разговоров, лица, картины до сих пор мелькают бессвязной чехардой, от которой ломит лоб и веки… И еще солнце это прямо в глаза, и чужая река блестит слишком ярко…

Почему-то Рорик особенно ясно видел перед собой лицо Харальда Резвого, князя Хароля, с мелкими чертами и черной окладистой бородой. Морщины времени уже легли на него, испещрили, как птицы пятнают лапами свежий снег. Вообще, в этом лице с годами все больше проявлялось что-то птичье, видел Рорик. Поворот головы, быстрое подергиванье шеи, красный, набухший нос, напоминающий горбинкой клюв, карие, блестящие, редко мигающие глаза…

Наверное, слишком много думал о нем последнее время, вот и стоит перед глазами это стареющее лицо.

Вчера вечером, когда ярлы стучали чарами, шумно обгладывали мясо с костей, и звонко рыгали от забористой хмельной отрыжки, Харальд первый вспомнил его отца Рагнара Победителя Великана – какой был великий воин, как много хотел от жизни, какие грандиозные замыслы таил в голове. С уважением отзывался о своем бывшем конунге, сам рассказывал, что его победа над Рагнаром была случайной, воля богов, не иначе…

Рорик заметил, что лесной ярл косился при этом именно на него, помнит и опасается, понял Рорик, но виду не показал.

Не зря помнит!

Пусть сейчас, в преддверии выборов конунга, Рорик старается казаться мягким, как масло, и дружелюбным до приторности, но он не забыл, что когда-то хотел убить Харальда при первой же встрече. Вызвать на поединок на равном оружии, как Харальд убил в поединке его отца. Измотать в тяжелом бою, увидеть отчаянье побежденного в потухших глазах, а потом – убить! Отомстить к радости богов…

Впрочем, это можно сделать на обратном пути. Даже лучше – сделать это на обратном пути, неторопливо рассуждал Рорик. Поспорить на очередном пиру, придраться к какому-нибудь пустяку, вызвать на бой на равном оружии. Как и из-за чего это сделать – у него еще будет время подумать. И второй враг, Сьевнар Складный, теперь тоже неподалеку. Нужно и о нем подумать, пусть не надеется, что ярл Рорик забыл его…

Видят боги, враги придают остроту нашим чувствам, как заморские специи придают мясу новый, особый вкус! – сказал сам себе Неистовый. За всеми этими хлопотами о набеге на Византию даже черная тоска отступила. Давно уже не тревожила.

Настроение было радостным и приподнятым даже несмотря на похмельную муть. Все-таки он придумал на удивление ловко, ему есть чем гордиться не только напоказ, перед всеми, но и про себя! Поход, будущая великая слава, и все враги собраны рядом. Есть время и возможность, не торопясь, отомстить каждому из них…

2

– Мне нужно поговорить с тобой, Сьевнар, – сказал Гуннар Косильщик.

– Что случилось, брат?

– Что случилось? Это я хочу спросить тебя – что случилось? Вижу, последнее время ты словно сонный какой-то. Молчишь, думаешь, сидишь в одиночестве…

Сьевнар неопределенно пожал плечами.

Гуннар нашел его на берегу Иленя, вдалеке от походных костров лагеря братства. Сьевнар, набрав полную горсть мелких камешков, неторопливо, методично кидал их в воду. Сосредоточенно наблюдал за разбегающимися кругами.

Там, на море, где волны никогда не бывают настолько спокойными, таких кругов и не бывает, пожалуй…

Ночи начала лета на удивление короткие: мелькнут темнотой и снова наступает серый рассвет. Вроде и ночь толком не начиналась, а, глядишь, – опять развиднелось, и первые, ранние птахи уже пробуют на звук голоса.

Да, светает… Зябко стало до дрожи… А он и не заметил, как скоротал на берегу ночь, отметил Сьевнар.

Сейчас, оглядываясь, он обратил внимание, что в лагере братства не горит уже не один из костров, лишь головешки кое-где дымятся. Ратный стан, такой шумный и хмельной с вечера, погрузился в крепкий рассветный сон, как и все воины на берегу, как сама крепость Юрич, что высилась темной громадой на высоком холме. «Только Гуннару почему-то не спится», – с досадой подумал Сьевнар.

– Что с тобой происходит? Расскажи мне? – попросил Косильщик.

Что происходит? Многое! Только как рассказать, если даже в собственной голове мысли скачут и путаются, как малые дети, затеявшие беспорядочную возню? И дело не только в той крепости на побережье, где он впервые по настоящему задумался о дороге викинга. Сама Сырая Мать-земля, Отец-небо, сам лес, река, замшелые валуны, рассыпанные среди береговой поросли, тихие всплески воды – все, кажется, нашептывает ему о прошлом, тревожит до того, что в груди сжимается…

Забыл о прошлом? Это там, за морем, казалось, что он все забыл. А здесь – сразу вспомнил, словно и не было этих пятнадцати лет, прожитых стране фиордов. Словно он по-прежнему мальчик-полич, птенец, волей случая отбившийся от родового гнезда…

Но как расскажешь об этом даже лучшему другу? Как рассказать, насколько сильно обожгла его весть о гибели жен ярла Рорика?

Воины разных дружин, встречаясь, всегда передавали друг другу свежие новости побережья. Так Сьевнар узнал, что Сангриль, его любимой, больше нет. Сгорела заживо.

Он сам не ожидал, что злая весть ударит так больно. Сангриль… Да, любимая не любила его, но он-то любил за двоих. И надежда все-таки жила в сердце, теперь можно признаться. Пусть бледной, самому еле заметной тенью, но оставалась где-то в глубине. Даже не на ее любовь, хотя бы просто на встречу в далеком будущем. Потому что его стихи, слава, его дальние дороги викинга, его искрометное мастерство мечника – это все было для нее… Нет, и для себя, конечно, но для нее – тоже. Услышит, поймет, вспомнит, может быть…

Надежда, в сущности, очень упрямое чувство, что пускает корни так же глубоко, как столетний дуб, невесело усмехался он. Никого не слушает – ни голоса разума, ни воли богов, ни нашептываний судьбы…

Еще раньше, оказавшись в земле словен, видя эти знакомые вековые леса, неспешные реки, небо, похожее и в то же неуловимо не похожее на небо над фиордами, Сьевнар-Любеня почувствовал, как начали рваться какие-то незримые нити, связывающие его с побережьем фиордов, землей Одина и богов-ассов. Смерть Сангриль стала, пожалуй, последней каплей…

Да, стала! Но как рассказать об этом?

Гуннар легко, бесшумно присел рядом с ним. Потом откинулся на траву, брякнув кольчугой, вытянулся длинным телом, закинул руки за голову, прижмурился.

– А ночи тут совсем теплые, – сказал он. – Только под утро холодно, а так – теплые. Дальше на юг будет еще теплее…

Сьевнар скосил глаза. Побратим был без щита и шлема, белые, красивые волосы вольно рассыпаны по плечам. Но кольчугу он не снимал, конечно, как положено воину в викинге. И Самосек на бедре в длинных узорчатых ножнах, украшенных жемчугом и золотой вышивкой…

– А тебе, Сьевнар, все-таки не стоит далеко отходить от лагеря одному, – добавил он.

– Почему?

Он увидел, что один глаз у Гуннара хитро прижмурен, а второй – открыт, смотрит на него. Сьевнар невольно улыбнулся забавному виду старшего брата.

– Улыбаешься? – спросил Гуннар. – А зря, между прочим! Именно так ты теперь должен спать – одним глазом, чтобы второй все время смотрел вокруг…

– Очень выразительно! – усмехнулся Сьевнар. – А главное – очень понятно! А если толком объяснить?

– Не сообразишь никак? Ну-ну… – Гуннар стремительно, одним рывком поднялся и сел рядом. – Надеюсь, ты еще не забыл, как ненавидит тебя ярл Рорик Неистовый? Я вот что скажу тебе, брат: честный меч – это еще не самое страшное! Бывает, что нож или неожиданная стрела убийцы куда быстрее достигает цели, чем меч или секира воина… Вот о чем тебе надо задуматься!

– Думаешь, ярл Рорик способен на такое?

– Не знаю. И, клянусь наковальней Тора, не хотел бы узнать… На что человек способен, на что – не способен, только боги видят заранее.

– Ты прав, пожалуй.

Сьевнар неторопливо кинул в воду еще один камешек. Посмотрел ему вслед. Потом, помедлив, выкинул остальные, стряхнул песок с ладони.

Потом поднялся, выпрямился во весь рост. Гуннар тоже встал.

– Имей в виду, Сьевнар, я все время буду поблизости, хочешь ты этого или нет.

– Это все ни к чему… Я, конечно, благодарен тебе за заботу, но – ни к чему… Я не пойду с войском дальше на Византию, мне нужно вернуться к родичам. Я так решил!

Гуннар с силой хлопнул по рукояти меча, издав то ли стон, то ли вздох:

– Этого я и боялся! Ассы знают, боялся так, как девица боится первой брачной ночи… Скажи мне честно – это из-за смерти твоей Сангриль?

«Его Сангриль? Как хорошо звучит… Нет, она никогда не была его… Просто была».

Сьевнар помедлил с ответом, опустив глаза.

– Не знаю… Из-за нее тоже, наверное, но – не знаю… Из-за всего… Просто я понял, что мое место не здесь… И чем дальше, тем больше это понимаю… Как-то…

Сьевнар умолк, не находя слов. Поднял, наконец, взгляд и обнаружил, что старший брат задумчиво трет щеку большим пальцем. Глаза у него не злые, просто грустные.

– Ведь чувствовал – с тобой что-то происходит… Чувствовал… – Косильщик обвел взглядом тихую, рассветную реку, молчаливый частокол леса, небо, казавшееся сейчас светлее земли. – Что ж, видимо, твои боги все-таки позвали тебя. Кто я такой, чтобы спорить с богами…

– Мне очень нужно, пойми! Поверь мне!

– Я верю… Наверное, нужно. Ты так решил – это самое главное! Ты – воин, ты должен сам выбрать свою дорогу! А может, еще передумаешь, брат… Ладно, вздор, не будем больше об этом… Да еще вчера ночью галки с воронами снились всю ночь! Так и знал, что-нибудь – да случится, не зря снятся! – Гуннар коротко махнул рукой.

– Галки с воронами? – удивился Сьевнар.

– Ну да! Так и прыгали перед глазами, так и вертели хвостами, – подтвердил Косильщик. – Меня, конечно, боги не наделили даром пророчества, но когда снятся птицы – всегда случаются какие-нибудь неприятности, это я давно заметил.

Они помолчали, глядя на воду.

– Сьевнар?

– Что?

– Ты вернешься на остров?

– Не знаю, Гуннар… Честно – не знаю…

Честно? Нет, это не слишком честно, тут же подумал он. Сьевнар уже догадывался, что никогда не вернется. Его небо, его земля, боги, родичи, корни – все здесь. А что такое человек без корней? Просто засыхающее дерево, вывернутое из земли ураганом. И никак иначе!

– Сьевнар…

– Что, Гуннар? – спросил он как можно мягче.

– Мне будет не хватать тебя.

– Мне тоже, брат! – искренне сказал Сьевнар.

Простые слова… В сущности, ничего не значащие слова. Слова часто значат гораздо меньше того, что стоит за ними, мелькнула мысль.

– У рыцарей-франков есть обычай: расставаясь, они обмениваются оружием, – вдруг сказал Гуннар. – Чтоб, значит, быстрее встретится в будущем…

Сьевнар еще не понял, что он хочет сделать, а Гуннар уже снял с пояса свой прославленный меч, протянул его вместе с ножнами.

– Возьми! Он теперь твой.

– Самосек? – охнул Сьевнар.

– Да, возьми! Пусть он служит тебе так же верно, как служил мне. И не будем ничего говорить! Что толку трясти слова, когда все ясно без них…

Сьевнар еще медлил, смотрел на Гуннара, не решаясь дотронуться до узорчатых ножен.

Косильщик ободряюще покивал, и он осторожно, двумя руками, принял меч. Олаф Ясноглазый, молодой ярл, недавно предлагал за него золото по весу – втрое против веса меча, а Гуннар только улыбался в ответ, вспомнил скальд.

– Брат…

– Не надо! Иди своим путем, брат, да будет он удачным и долгим! – Гуннар снова махнул рукой, словно обрубил что-то.

Сьевнар без слов снял свой меч, протянул Косильщику. Тот взял, хлопнул по плечу младшего брата:

– Прощай, Сьевнар Складный! Прощай, скальд! Я понимаю тебя! Боги – свидетели, я тебя хорошо понимаю! Наверное, я бы тоже хотел вернуться домой. Жалко, что некуда возвращаться…

Он резко повернулся и стремительно пошел прочь. Остановился внезапно.

– Решил уходить – уходи сейчас, брат! Не медли! Я попрощаюсь за тебя с братьями острова, – бросил Косильщик, не оборачиваясь. И опять зашагал. Легко, но и упрямо одновременно.

Сьевнар двумя руками держал подаренный Самосек и долго смотрел ему вслед.

Гуннар Косильщик, брат, друг, первый меч знаменитой дружины Миствельда…

* * *

Небольшой долбленый челнок с одним веслом Сьевнар столкнул на воду еще до восхода солнца.

С собой воин нес копье, знаменитый Самосек у пояса, щит за спиной, с плеч до середины бедер спускалась железная кольчуга мелкого, многослойного плетения, на голове – шлем. Лук с натянутой тетивой перекинут через грудь, о бедро трется колчан с оперенными стрелами. Наручи, поножи – словно на битву собрался. За плечами, поверх щита – холщовый мешок со съестными припасами. Другой мешочек, поменьше, спрятан на груди под кольчугой и кожаной курткой, защищающей тело от царапающего железа. Там – золотые и серебряные монеты и пара пергаментных свитков, на которых убористыми рунами записаны любимые драпы и флокки. Вот и все его богатство, нажитое за годы скитаний…

Сьевнар все-таки помедлил немного, оглянулся на высокие, деревянные башни и стены города, бросил долгий взгляд на остроносые корабли, что вытащены на песчаный плес ниже по течению. Утренний сумрак скрадывал детали и, казалось, деревянные братья тоже дремлют под плеск реки, чуть свесив гордые резные шеи. Кое-где дымились кострища, и тонкие струйки неторопливо уползали в небо…

И почему он решил, что Гуннар не сможет его понять? Почему так плохо думал о том, кто стал ему родным братом? «Жизнь ему доверял, а мысли – побоялся доверить!» – с раскаяньем вспоминал Сьевнар. А Гуннар понял… Понял – и даже намеком не упрекнул…

Уже не в первый раз об этом подумал, и не в последний, наверное.

Что ж, пора…

Сьевнар погрузился в лодку, покидав туда свои пожитки. Стащил долбленку с песка на воду, сам запрыгнул, оттолкнулся веслом. Поплыл, загребая широко, сильно, разогреваясь движением.

Скоро песчаный плес с кораблями скрылся с глаз за поворотом реки. Потом скрылись из виду могучие, чуть тронутые пятнами мха комли Юрича, вычерненные временем до лакированной гладкости.

Воин остался один на один с рекой, с лесом, с молчаливым, но внимательным небом.

Выведя лодку почти на середину, Сьевнар остановился, достал нож, чуть надрезал запястье, брызнул на воду несколько капель крови. Принес, значит, жертву Водяному Старику, попросил себе легкой дороги на долгое путешествие.

Старый вроде бы не ответил, слишком занят был: плескался рыбой у берега, возился с утками в камышах, гонял мошкару над водой, похотливо выслеживал в глубине своих смешливых русалок. Хитрый старик.

Но Сьевнар понял – Водяной принял жертву. Кровь быстро растворилась в воде, заметил он…

Когда златоликий Хорс-солнце выпустил из-за кромки лесов свои первые, веселые лучики, воин был уже далеко от города.

Он размеренно греб, и ему было хорошо. Он чувствовал облегчение, как человек, долго решавшийся на трудное дело, и, наконец, решившийся. И пошло дело, стронулось с места, и назад уже дороги нет, да и не хочется теперь поворачивать…

Он выбрал! От этого на сердце было радостно и легко. И одновременно чуть щемило грустью, словно часть его все-таки осталась с Гуннаром, с братьями. Конечно, осталась, как иначе! Человек никогда не уйдет до конца оттуда, где его помнят и любят…

3

– Вот здесь, – сказал Рорик. – Здесь, думаю, нас никто не услышит!

Он остановился и оглянулся.

Отар Лесоруб, Дюги Кабан и Нори Бешеный, три воина его дружины, послушно следовали за ним.

Все трое – крепкие, опытные воины, искусные в схватке на любом оружие. Отар туповат, зато силен и непробиваем, как узловатое, кряжистое бревно, Нори – бесшабашно, бездумно отважен, а Дюги, сын некогда знаменитого силача Дюги Свирепого, умен, хитер по-особому, не брезгливо всеяден, за что и получил прозвище Кабан.

Рорик, хоть и был тогда совсем маленьким, помнил Свирепого. Тот славился среди воинов не только силой и боевой яростью, но и тем, что любил убивать пленниц перед тем, как совокупиться с ними. Пусть сын не так силен, как отец, зато определенно хитрее. А по жестокости, пожалуй что, превосходит. Достойный сын своего отца…

И все трое любят золото больше, чем славу, это конунг тоже учитывал.

Он долго думал, кого выбрать для тайного поручения, пока не остановился на этих трех. Сила Отара, бездумность Нори и хитрость Дюги – хорошее сочетание, должны справиться…

На высоком берегу Иленя было тихо, только в кустах возились какие-то птахи, попискивая и мельтеша крыльями, да слышался издалека обычный гул большого лагеря воинов. Во избежание чужих ушей конунг нарочно отвел воинов подальше от стана и корабельных стоянок. Выбрал на вершине откоса открытое, почти голое место. Здесь их никто не сможет подслушать, не будучи замеченным.

Конунг смотрел на дружинников, а те – на него. Ждали.

– Я скажу сразу, – без обиняков начал Рорик, – что хочу послать вас по одному тайному делу. И если вы выполните мое поручение, то получите из казны фиорда такую награду, которая будет вдвое… нет, втрое против того, что привезет каждый воин из Византии…

– Ого-го, Рорик! – сразу обрадовался Лесоруб. – Византия – богатая земля, воины привезут большую добычу!

– Вы привезете больше, это я тебе обещаю, – усмехнулся Рорик. – Даже если не сумеете догнать спускающееся по Иленю войско, вам не придется пожалеть об этом.

– А мы не успеем? – уточнил Дюги.

– Не знаю. Это будет зависеть только от вас. Успеете не успеете, в любом случае, моя награда – отдельно. Не успеете, так вернетесь в Юрич, дождетесь возвращения войска из Византии в гарде Харальда Резвого.

«Хорошо, что Сьевнар Складный надумал уйти к своим родичам, – не в первый раз мелькнула мысль. – Это многое упрощает. Воистину, сами боги помогают в мести ему, Рорику. Надоумили скальда сделать такую глупость…»

– Три доли добычи – большая награда, – коротко и как всегда безразлично бросил Нори.

– Лесоруб?

– Монеты владетелей Ранг-фиорда звенят ничуть не хуже, чем византийские, разве не так?

– Хорошо… А ты, Дюги? Ты не хочешь разбогатеть? – спросил Рорик.

Тот испытующе смотрел на конунга. Глазки – маленькие, темные, с красноватой мутью внутри, притаились над заплывшими щеками. Волосы, жесткие даже с виду, непокорно топорщатся из-под шлема. Такая же жесткая борода недавно укорочена обычным ножом, до сих пор торчит невыровненными клочками…

А ведь он точно напоминает матерого кабана-секача, даже в лице что-то есть: кончик носа плоский, как рыло, – усмехнулся про себя Рорик. Вот Отар Лесоруб определенно похож на дерево – угловатый развал широченных плеч, тяжелые руки-сучья и толстые ноги-корни. Пожалуй, сильнее его в дружине только Гулли Медвежья Лапа и еще два-три знаменитых бойца, Хальфдан Высокий, к примеру… Третий из выбранных, долговязый Нори тоже выглядел жилистым и узловатым, но тоньше костями и мельче телом. Бесчувственный ко всему, с холодными глазами каменного изваяния, Нори неожиданно оживлялся только при звоне мечей. Начинал исходить злобой, брызгать слюной и мог один кинуться на целый отряд. За это его прозвали Бешеным.

Хорошие воины, а что еще лучше – жадные, готовые на все ради золота…

Когда-то Рорик презирал подлость и жадность со всей горячностью юности. Только с годами понял, что и эти качества могут оказаться полезными. Тот, кто умеет думать и рассчитывать, должен использовать не только достоинства воинов, но и их недостатки.

Мир меняется не в лучшую сторону!.. Кто этого не знает?

– Я знаю, что Рорик Неистовый никогда не нарушает своего слова. Но я еще не знаю, что нужно делать, – рассудительно напомнил Дюги.

– Узнаешь! – пообещал Рорик. – Сейчас расскажу… Только пусть все сказанное здесь умрет между нами!

Все трое покивали в знак согласия. Слушали. Может, кто-то из них уже догадался. Дюги – наверняка догадался, то-то его свинячьи глазки так хитро поблескивают.

– Три дня назад к Юричу подошла дружина Миствельда, – продолжил Рорик, – вы все видели это… Думаю, видели Сьевнара Складного, моего бывшего раба, которого я сделал воином и который отплатил мне черной неблагодарностью, убив брата Альва… Ты, Оттар, не можешь не помнить его, именно ты сладко спал в карауле, когда он сбежал из Ранг-фиорда, – добавил конунг с долей ехидства.

Лесоруб придурковато всхрапнул и виновато покрутил головой.

– Я видел Сьевнара Складного, Рорик, – спокойно подтвердил Дюги. – Он возмужал и раздался в плечах, с тех пор как убежал из дружины фиорда. Говорят, он теперь очень ловко владеет мечом. Не хуже, чем складывает свои знаменитые висы…

– А я разве не видел? Я тоже видел?! – вставил Лесоруб. – И Нори тоже! Так что ли, Нори? Видел его?

Бешеный пренебрежительно дернул плечами, показывая, что это глупый вопрос.

– Хорошо…

Рорик еще помедлил, прежде чем перейти к главному.

Потом он заговорил. Негромко, веско, тщательно подбирая слова, маскируя убедительным тоном их не слишком красивый смысл. Напирал на то, что месть угодна богам, именно они завещали людям это священное чувство… Конечно, не обязательно многим знать об их договоре, лучше бы – никому не знать… Ведь есть люди, для которых честная смерть в бою – это слишком много, разве не так? К чему это он? Так, ни к чему, просто рассуждает вслух… Теперь – снова о деле. А их дело – догнать Сьевнара и передать ему привет от ярла Рорика Неистового. Пусть он вспомнит своего ярла, когда будет умирать тяжелой и мучительной смертью…

Разумеется, будь это Гулли Медвежья Лапа, Хальфдан Высокий или кто другой из признанных храбрецов, те бы уже давно перебили бы, не стали бы слушать, понимал конунг. Одно дело – вызвать врага на поединок и честно убить, а другое дело – втроем, исподтишка. Даже Якоб-скальд, хитрый и умный дядька, не одобрил бы его сейчас…

Эти, как конунг и ожидал, слушали внимательно. Кивали.

Взять челн, догнать Сьевнара Складного по реке? Хорошо, конунг, можно догнать. Втроем не трудно плыть без отдыха, днем и ночью…

По вспыхнувшим глазкам Дюги, по кривой ухмылке Отара, по чуть меньшему безразличию Нори, Рорик видел – они согласны. Не зря он сразу начал с большой награды.

– Если ты хочешь, конунг, мы можем принести тебе его голову, – предложил Лесоруб.

– Да, Рорик, это можно сделать, – подтвердил Дюги Кабан.

Нори Бешенный молча кивнул, подтверждая.

– Принести? Зачем мне его голова? Я не собираюсь варить из нее похлебку, – через силу, напоказ усмехнулся Рорик. – Пусть случится то, что должно случиться. Главное, чтоб он умер, повторяя имя того, кто принес ему смерть… Я все сказал, и вы все услышали!

Да, они услышали его…

* * *

Странно, вроде делаешь то, что должен, в чем клялся богам, обещал умершему брату, а все равно такое впечатление, словно дерьма наелся, меланхолично думал Рорик, неторопливо шагая к стану дружины. И почему боги так устроили эту жизнь, что хитрость и изворотливость куда быстрее и проще приводит человека к цели, чем отвага и честь?

А все-таки прав он, когда говорит, что мир меняется не в лучшую сторону!

К дружине ярл шел отдельно от воинов. Лишние взгляды – лишние разговоры, ни к чему они. Тем, что сделано, не будешь гордиться, не станешь похваляться, как подвигом, за пиршественным столом ратников. Хотя Рорик все равно был уверен в своей правоте.

«Да, уверен! И готов поклясться в этом перед богами!»

Безразлично поглядывая вокруг, Рорик не сразу заметил, что земля, и вода, и деревья начали блекнуть перед глазами, терять краски, словно на небо набежала большая темная туча. Поднял голову, увидел, что никакой тучи в помине нет, и только тогда почувствовал, как заледенело, заныло в груди, как до боли сжимает голову невидимый обруч…

О, боги! За что?! Неужели опять возвращается его загадочная болезнь?..

4

Ратник возвращался домой. Не после битвы, даже не после далекого викинга, возвращался спустя целую жизнь, проведенную в чужих краях. Эта была разная жизнь – и хорошая, и плохая, всякая. И победы были, и поражения, и слава, и дружба, и ненависть…

И любовь обожгла сердце так, что даже память о ней до сих пор отзывалась в груди ноющей болью, как ноют перед дождем давние раны.

Сангриль… Его привычная боль…

Оказывается – и к боли можно привыкнуть. Сжиться с ней, сродниться, как с самым близким и сокровенным! Теперь он думал: скажи сейчас кто-нибудь из богов – хочешь, мол, человек, сделаю так, чтоб ты забыл? Напрочь забыл, словно в твоей жизни не было никогда этой девушки-женщины? Подумал бы и, наверное, не согласился бы. Вроде – да, сожаления, боль, тоска, сердце ноет. А расстаться с этим все равно не хочется, словно и в сердечной боли есть своя сладость…

Ратник плыл, и река все так же катила свои неторопливые воды, журчала на прибрежных камнях, взбрыкивала и пенилась на перекатах. И прошлое, казалось ему, неторопливо уплывает назад вместе с течением, словно вода потихоньку смывает его.

Не зря мать Сельга всегда говорила – Река Времен… Равняла, выходит дело, время и воду…

Все правильно, время – оно тоже текучее, на него – как на реку смотришь. Кажется, держишь взгляд, – и видишь перед собой все одно и то же, ничего не меняется, а если задуматься – несколько мгновений прошло, и вода перед тобой уже другая. Та, прежняя, первая, уже уплыла безвозвратно…

Все правильно, все как в жизни…

Река Времен! С виду – ничего не меняется. А ведь уходит, беспрерывно уходит время, как вода течет…

Возвращался.

Днями воин неторопливо загребал корявым, деревянным веслом, направлял вертлявую долбленку вдоль берега, но, опасаясь случайной засады, все-таки держался от него на расстоянии. К ночи устраивал становище на берегу, прятал лодку в прибрежных кустах, и сам выбирал места поукромнее. Жевал холодное из мешка с припасами, дремал настороженно, вполглаза, постоянно держа при себе оружие, как подобает воину в походе. Костерок разводил только два раза, когда подшиб стрелой нетолстых, еще не откормившихся уток.

Печеное мясо уток, не вымоченных в травяных настоях, отдавало тиной и еще чем-то рыбьим, но все равно было жирным и вкусным.

Через несколько дней Сьевнар добрался до знакомого переката между Иленем и Лагой-рекой. По дороге так никого и не встретил. С тех пор как конунг Харальд сел на княжий стол в Юриче, окрестные земли пустели все больше и больше. Торговые гости, зная о высоких проходных пошлинах, все чаще огибали эти края стороной, а местные роды безвылазно сидели в своих угодьях, что лишний раз не накликать на себя свирепых дружинников князя Хароля.

На перекате он быстро перетащил легкую долбленку из одной реки в другую, подкладывая под днище катки-жердины. Легкая лодка, легко тащить. Это тебе не дощатый, набивной челнок с тяжелым килем, как делали лодки в Свитьоде.

На Лаге грести стало еще легче. Теперь он спускался вниз по течению, река сама помогала плыть.

Сьевнар… Нет, не Сьевнар уже! Конечно же – Любеня!

Что самому удивительно – чем дальше уходил по реке, чем глуше, непролазнее становился лес, выстроившийся частоколом вдоль берегов, тем меньше оставалось в нем от Сьевнара Складного, воина братства Миствельд и знаменитого скальда побережья фиордов. Снова проявлялся мальчишка Любеня, маленький полич, с жадным любопытством вглядывающийся в необъятность земли и неба. Это он чувствовал все отчетливее. Странно чувствовать себя другим, непривычным… А что повзрослел, возмужал – так то со стороны, самому не слишком заметно. Кажется – еще жить еще толком не начинал. Вроде бы, много пройдено, прожито еще больше, а все равно будто в самом начале.

Неужели до самой смерти будет казаться, что все только начинается? – усмехался Любеня.

Чудно устроена жизнь! Умом ведь люди понимают, что век недолог, а сердцем никак не могут привыкнуть к собственной мимолетности. Поди, разбери, почему… Видимо, это боги недосмотрели, догадался он, неторопливо размышляя под плеск воды. Лепили первых людей с себя, вот и оставили в них случайно искру бессмертия. Тлеет она теперь в людях, нашептывает им, что они так же вечны, как сами боги. А человек, глупый, слушает этот шепот и с удовольствием ему верит…

* * *

На десятый или одиннадцатый день пути по Лаге-реке (может – не совсем так, сам уже сбился со счета) Любеня начал вспоминать берега. Точно, вот здесь они когда-то плыли с волхвом, у того обрыва останавливались на ночевку. Жгли в яме небольшой, неприметный со стороны костерок, разговаривали…

Думал – забыто, похоронено под грузом прожитых лет, но память оказалась острее. Хранила прошлое. «И ничего как будто не изменились, та же река, тот же лес!» – удивлялся он, хотя и понимал, что удивляться нечему. Для него – прошли долгие годы, а для вечной реки, для векового леса – миг единый.

Травяной откос, где погиб дядька Ратень, Любеня искал уже целенаправленно. Увидел внезапно. Скользил вокруг спокойным взглядом, и вдруг – словно споткнулся глазами.

Утро, туман, огромный корабль, неслышно наплывающий темной, дощатой грудью на съежившегося мальчика… Отчаянный крик могучего Ратня, взбудораженный говор свеев, тупые, чавкающие удары мечей…

Вглядевшись, Любеня окончательно узнал песчаный выступ, где воткнулся в песок драккар молодого Рорика. Вспомнил место, где волхв схватился с дружинниками. Хорошо схватился, умело, настоящий был воин – его названый дядька. Ценой своей жизни пытался спасти несмышленыша…

Сильными ударами весла Любеня подогнал лодку к берегу. Вышел, постоял на откосе, где умирающий волхв выкрикивал заклятие Велеса. Теперь, конечно, и следа не осталось от былой схватки – тихий берег, где, кажется, и ноги человеческой не ступало.

А вот тут он сам бежал со всех ног, пока не подшибла стрела свеонов, осматривался Любеня. Пожалуй, только до тех кустов и добежал …Да, именно отсюда началась его дорога в Свитьод… Долгая дорога, трудная …Длиною в пятнадцать лет…

А ведь спасло заклятие Велеса! – вдруг подумал он. Хочешь – верь, хочешь – не верь, а сохранил его оберег волхва. Несмотря ни на что, вернулся. Стоит, смотрит…

Любеня еще помедлил, вспоминая.

По-хорошему следовало бы помянуть дядьку волхва, поднять в его честь полную чару. Жалко, хмельного с собой ни капли, лишь вода в реке.

Поблагодарить богов, принести жертву Велесу Круторогому? Но это лучше на капище, когда доберется до родичей, решил он. Здесь – как-то слишком обычно, просто берег. Небось, не услышат боги…

* * *

Излучину русла, над которой высится холм с тремя лысыми макушками, и приметную каменную россыпь, что шершавым языком сползает к самой воде, сначала хотел миновать, не останавливаясь.

Конечно, он уже не был наивным мальцом, понимал, почему дядька Ратень просил запомнить место. Сокровища князя – что же еще! Где-то здесь они, в неприметной пещере, где же еще им быть?!

Сокровища – слово-то какое звучное! – усмехнулся он, чувствуя, как против воли встрепенулся в груди азарт. Вроде бы – что ему с этого злата-се́ребра, не о нем сейчас думал. Да и никогда Любеня-Сьевнар не был жаден к богатству, всегда хотел от жизни другого… Но – интересно! Найти, глянуть…

Любеня снова направил лодку к берегу. Выпрыгнул, подтащил на всякий случай к укромным кустам, вытянул ее из воды, замаскировал ветками. Потом поднялся наверх по крутому берегу.

Он, оказывается, даже помнил, каких именно камней волхв касался, так что долго искать не пришлось. Навалился, откинул камни – и точно, за ними лаз в пещеру, длинный и узкий, как нора зверя. Все просто, оказывается…

Любеня сунул голову в темноту, покричал туда, услышал, как внутри глухо откликнулось эхо. Изнутри пахло землей и холодом. Бурая, маленькая, не больше пальца ящерка шмыгнула мимо него. Нет, похоже, опасного зверья внутри не было. А пещера большая, по звуку слышно…

Пришлось задержаться, сделать несколько факелов. Потом долго стучал кресалом, выбивая искры на сухой трут. Разжег небольшой костерок, запалил первый факел, остальные перехватил в связку, прицепил к поясу.

Полез, наконец.

Пещера действительно оказалась просторной и сухой изнутри. Лаз – зверю впору, заползать пришлось на четвереньках, а дальше уже можно было распрямиться, идти в полный рост, даже не цепляясь за своды макушкой шлема. И стены крепкие, больше каменные, чем земляные, заметил Любеня в дрожащем свете факела. Хорошую, надежную пещеру подобрал когда-то князь Добруж для своего тайника.

Сокровища князя Любеня нашел без труда. Пещера не уходила глубоко под землю, кончалась монолитной каменной стеной. Перед ней обнаружились массивные деревянные сундуки, темные от времени и коросты, окованные для крепости бронзовыми скобами. Рядом – кожаные кошели-сумки, наваленные беспорядочной кучей. Тронул, развязал одну – да, монеты. Разные, византийские, ромейские, греческие, арабскиие, франкские – все вперемешку. Некоторые он и знать не знает – какого народа, хотя, вроде бы, видел всякие…

Любеня положил тяжелый кошель. Потом подцепил кинжалом, отвалил крышку сундука – украшения внавал. Иные – гнутые даже. Видимо, как брали в набеге, так и бросали к остальным. Ожерелья, подвески, застежки, бляхи, налобники, нагрудники, обручи всех видов и форм. Столовое – чаши, кубки, посуда, прочая утварь. Тоже золото, серебро, камни…

Сваленное как попало, все это не выглядело огромным богатством. Не смотрелось. Серебро потускнело, конечно, за столько-то лет, казалось теперь почти черным. Даже золото, этот металл солнца, при неярком огне головешки выглядел совсем тускло. Драгоценные камни, эти – да, поблескивали…

Он закрыл крышку.

Один кожаный сверток особо бросился в глаза – в стороне от остальных, длинный, узкий. Пришлось долго скрести ногтями, прежде чем удалось развязать его. Как и ожидал – дорогое оружие. Прямые и изогнутые мечи с рукоятями, а поблескивающими камнями и золотой отделкой. С первого взгляда видно – не простая работа, такие делаются знаменитыми кузнецами, закаляются кровью и молоком, с особыми колдовскими заклятиями. Сами по себе – уже богатство, такое оружие впору королям, кесарям и базилевсам.

Все клинки были покрыты густым слоем сала, тщательно приготовлены к долгому хранению. Любеня не стал тревожить покой знаменитых клинков, бережно упаковал их, как было.

А здесь пошарить – пожалуй, и дорогие доспехи отыщутся…

Подумал, что хорошо бы один из мечей подарить Косильщику в ответ на его Самосек. Только где сейчас Гуннар? Где остальные братья острова? Впрочем, понятно, где. Идут, небось, в Византию, неторопливо гребут по полноводью Иленя. Или поставили паруса, отдыхают, привалившись к бортам и лениво перекидываясь словами. Предвкушают успешный набег, и знать не знают, что скальд Сьевнар Складный уже разбогател не хуже знатного ярла. Осматривает сейчас сокровища в потаенной пещере.

Большое богатство! За всю жизнь он не видел такого большого богатства – это точно…

«В сущности, цена золота – разная для каждого человека, – как-то говорил ему Гуннар Косильщик. – Во сколько ты его ценишь, столько оно и будет для тебя стоить. Не заезжие купцы, не договоры на торжище, а именно ты сам должен определить для себя цену золота. На что ты готов ради него, на что – не готов, только так…» «Почему же дети Одина так любят гоняться за золотом?» – спросил, помнится, Сьевнар. «Надо же за чем-то гоняться, если кровь бурлит в жилах и зовет из дома, – не растерялся Гуннар. – И боги-ассы понимают это, направляя свои народы в дорогу викинга. И впереди, заметь, всегда идут не самые жадные, а самые любопытные и неуемные…»

Он, Сьевнар-Любеня, до сих пор помнил эти слова. Прав был Косильщик – у каждого своя цена золоту.

Вспомнить, так именно из-за этих сокровищ повернулась вся его жизнь! – усмехался Любеня. Вот из-за этих порченых временем сундуков и кожаных кошелей! Если бы не они, не возвращался бы сейчас воин Сьевнар Складный из земли фиордов.

Судьба… А что такое судьба? Кто бы знал… Вот и он сейчас богат, как какой-нибудь знаменитый ярл… Вернуться в фиорды, построить себе корабли, нанять дружину… А что – казна уже есть, на все хватит! Ярл и морской конунг Сьевнар Складный, владетель земли и воды… Худо ли!

Прекрасная Сангриль, наверное, полюбила бы ярла и морского конунга Сьевнара…

Он усмехнулся и покачал головой. Нет, не получится из него владетельного ярла. Родовое золото – пусть принадлежит роду! Все польза от него будет.

Он зажег новый факел от предыдущего, еще раз покачал головой и направился к выходу.

Заложить лаз как было, стереть следы, и пусть лежат сокровища, пока не понадобятся…

* * *

Как он понял, что снаружи его кто-то поджидает?

Любеня сам бы не смог ответить. Показалось – вроде тень мелькнула, на миг закрыв узкий лаз, словно заставив мигнуть круглый, светящийся глаз. А может, что-то другое – шорох, звук, случайное движение у выхода, пойманное уголком глаза…

Он остановился перед самым лазом, затоптал факел. Замер, прижался к холодной стене с круглыми выпуклостями камней. Сам обратился в камень, стараясь дышать через раз.

Слушал.

Нет, все тихо, спокойно…

Тихо? Даже слишком тихо, вдруг пришло ему в голову. Неподалеку, в кустах, раньше чирикали птахи, а теперь их не слышно. Спугнул кто?

Затаиться, переждать?

Но ведь и там, снаружи, ждут его… Играть в кто кого переждет, когда до дома осталось несколько дней пути – охоты совсем нет! – решил он.

Нехитрая уловка, в сущности, – высунуть наружу шлем насаженный на деревяшку. Но сработала. Сильный удар сбил его с палки, шлем отлетел в одну сторону, палка – в другую, а нападающий громко выругался от неожиданности, знакомо поминая смрадных великанов Утгарда. Этого мгновения хватило Любене, чтобы змеей выскользнуть через лаз, сразу, не вставая, откатиться далеко в сторону. Копье воткнулось в землю где-то совсем рядом, скорее, почувствовал, чем увидел он. Но – успел все-таки…

Он вскочил на ноги.

Их было трое. Круглые шиты, добротные доспехи, характерные гладкие шлемы, сбитые обручами, – работа кузнецов фиордов. Потом он узнал их – Олаф Лесоруб, Нори Бешеный и Дюги Кабан, воины из дружины Рорика.

Любеня мельком глянул на реку, ожидая увидеть остроносый драккар, но заметил только вторую лодку, чуть побольше его. Воины, уверенные в собственной силе, и не подумали ее прятать, так и оставили на виду.

Значит – трое! Шли вдогонку, выследили его. Не иначе – Рорик послал. Прав оказался Гуннар в своих опасениях…

То-то Любеня все время чувствовал некое смутное беспокойство, словно он не один на реке, словно есть поблизости еще кто-то, чужой, опасный. Даже думал остановиться, спрятать челнок, затаиться на пару дней, посмотреть, не увязался ли кто за ним. Но так и не собрался, торопясь добраться до родовых земель. «Летел, как мотылек на огонь светильника, только что крылышки не опалил», – усмехнулся Любеня.

– Улыбаешься, Складный? Весело тебе, никак? – спросил Дюги Кабан. – Не понимаю только – с чего ты развеселился?

– Рад встрече! – коротко бросил Нори.

– Клянусь копьем Одина, я тоже рад! И с удовольствием посмеюсь вместе с ним! Только позже, когда мы будем тащить из него кишки, – басом откликнулся Лесоруб.

Отвлекали, зубы заговаривали… Между тем, неторопливо, вкрадчиво обходили его по разные стороны, чтобы одновременно, прикрываясь щитами, напасть с трех сторон. Уверенно обходили. Но – осторожно, как опытные ратники.

– А что он забыл в этой пещере, как думаешь, Отар? Или там что-то есть? – продолжал ехидничать Дюги.

– Может, нужду справить? – придурковато хохотнул Лесоруб.

– Нужду бы он на берегу справил. Нет, тут – другое, что-то в этой пещере есть, я нюхом чую… Скажи, Сьевнар Складный, что там у тебя?

– Да что его спрашивать? Небось, сами посмотрим! – заметил Лесоруб.

– Убьем – посмотрим, – безразлично подтвердил Нори Бешенный.

– Конечно, убьем. Только не торопясь, медленно, как просил Рорик…

Когда-то, в Ранг-фиорде, Сьевнар и помыслить не мог, чтобы схватиться с такими опытными бойцами, тем более – с тремя сразу. Только теперь он уже не тот мальчишка, что когда-то бежал из фиорда… Они, похоже, об этом не догадываются. Для них он прежний. Это хорошо…

Но трое против одного – много все-таки…

Дюги Кабана он никогда не любил за бессмысленную жестокость, Лесоруб – сам как чурбан, а про Нори никогда не поймешь – чувствует ли он вообще что-нибудь или нет. «И хорошо, что это не Гулли Медвежья Лапа, и никто другой из его бывших друзей, – думал Сьевнар-Любеня, невозмутимо наблюдая за их вкрадчивым приближением. – Все трое знают теперь о пещере, значит, все трое должны умереть. Цена золота! Только что он об этом думал, как будто предчувствовал, что старинное золото снова придется оживить кровью…»

У Лесоруба в руке была тяжелая секира на длинном древке, у Дюги и Нори – мечи. Кабан не только говорил больше, но и зубы скалил, и ухмылялся все время. Злорадствовал, наслаждаясь своим видимым превосходством.

Любеня не реагировал на насмешки, пропускал их мимо ушей, как когда-то не реагировал ни на что постороннее, наблюдая за падающими каплями. Тогда – капли, а сейчас – малейшее движение противников.

Он теперь был без шлема, щит, копье и другое оружие остались в долбленке. Зато на нем – кольчуга, и на боку – Самосек, подарок брата. Дорогой Любеня, конечно, не удержался, уже опробовал его на выпады и удары, восхищаясь, как четко сбалансирован Самосек, как ладно, невесомо лежит в ладони тяжелый меч, с каким тонким и хищным присвистом рассекает воздух. Правда, не ожидал, что придется так быстро опробовать по-настоящему…

Пока что прославленный меч не покидал ножен. Любеня просто держал руку на рукояти, как делал когда-то Гуннар, ожидая его суматошных, сумбурных атак. По себе знал, как это сбивает с толку – спокойная неподвижность противника.

Может, поэтому они и медлили, не приближались слишком близко…

Три ратника кинулись на него одновременно, Дюги и Отар – с криками, призывая Одина, Нори – молча, высоко взметнув меч и щит. Видимо, воины ожидали, что он отскочит, разорвет дистанцию, начнет петлять. Но Любеня метнулся прямо на Лесоруба, неуловимо проскочил мимо падающей секиры, на ходу рубанув по его бедру длинным, режущим ударом. Отчетливо успел заметить, как нога противника как будто согнулась в непривычную сторону.

Кряжистый воин все еще сыпался вниз, как рассыпается поленница дров, а Сьевнар уже напал на Нори. Бешеный – опытный боец, но он явно не ожидал, что противник в одиночку атакует сразу троих. Замешкался. Скорее, от растерянности пропустил быстрый, колющий удар в горло, не защищенное кольчужной сеткой-бармицей.

«Первые удары – это важно! – когда-то говорил Гуннар. – Многие поединки можно закончить с одного-двух-трех ударов, если не тянуть их, как быка за причинное место!»

Теперь, атакуя Дюги, Любеня видел, что тот перестал скалиться. Еще бы! Только что их было трое против одного, а теперь Лесоруб ползет на руках, изрыгая проклятия и силясь подняться, а Бешеный распростерт на земле, булькает кровью и хрипит перебитым горлом.

Один против трех? Нет, один на один!

Первые удары – это важно…

Дюги не побежал, ловко отбивался мечом и щитом от кружащегося Самосека. Но Любеня ясно видел в его глазах страх и ненависть. Страха было все-таки больше…

Славный меч! Он словно бы сам слышит мысли хозяина, этот меч Самосек! Как змея скользнул к покрасневшей шее, легко вонзаясь между нагрудником кольчуги и лицевыми щитками шлема.

Шея Кабана как будто надломилась, рот захлебнулся криком, и густая, бурая кровь плеснула волной. Следующий удар отвалил от плеч голову.

Потом, не переводя дыхания, Любеня снова напал на Отара Лесоруба.

Тот уже успел приподняться на одно колено, с болезненной гримасой опирался на щит, другой пытался зацепить его длинной секирой. Вот в глазах Лесоруба не было страха, только упрямство и, похоже, недоумение. Он так и умер, с недоумением и упрямством в глазах…

Даже удивительно, как быстро все кончилось.

Спасибо тебе, славный меч Самосек! И спасибо тебе, брат Гуннар Косильщик! Твое жестокое искусство снова спасло жизнь младшему брату!

Любеня без сил опустился на землю рядом с убитыми. А руки дрожали все-таки, теперь – дрожали. И колени ослабли сами собой…

5

Ратник возвращался домой.

Когда река Лага совсем обмелела, начала сужаться, явственно смыкать берега-челюсти, показывать над поверхностью воды черные зубы-камни, вокруг которых безостановочно журчали бурунчики, Любеня окончательно вытянул долбленку на берег, выгрузил весь свой скарб. Подумал, посмотрел, перевернул от дождя.

Дальше пошел пешком.

Кольчугу он по свейской привычке не снимал, но шлем скинул, подвязал к поясу. Шлем на ходу стучался о щит, закинутый за спину, да ножны Самосека побрякивали по ноге, да копье на плече цеплялось за ветки. Те, разгибаясь, отчетливо хлестали листьями.

Сам понимал – громко идет, издалека слышно. Впрочем, он и не старался хранить тишину. Домой шел, не куда-нибудь!

Попутная тропка, еле заметная, похожая на ту, какой осторожное лесное зверье выходит на водопой к реке, кружилась между деревьев. Но не только зверье здесь ходило, замечал он.

До селения родичей было уже недалеко, Любеня видел это по мелким, почти незаметным отметинам близкого присутствия человека. Вон там кора ободрана на сосне, словно кто-то не слишком ловко карабкался на высокое дерево… Мальчишки, наверное, баловали… Вот в сырой низинке мелькнул на глине отпечаток кожаной подошвы, а дальше, на солнечной, прогретой лужайке – трава до сих примята. Кто-то, отдыхая, валялся на мягкой, густой траве…

Родичи, помнил воин, всегда ходили по лесу осторожно, чутко, старались без нужды не тревожить Хозяина-Лешего, но всех следов все равно не скроешь. Поблизости от селения и лес становится другим, как будто обжитым. И порывы ветра словно бы доносят до него горьковатый привкус печного дыма…

Домой…

А ведь все повторяется в этом мире! – вдруг пришло ему в голову. Когда-то, вспоминал он, мать Сельга рассказывала ему, маленькому, как отец Кутря возвращался к роду из дальних странствий. Так же, наверное, возвращался…

Странная штука жизнь! Вот, кажется, у каждого она своя, единственная, неповторимая, какой и подобия быть не может, настолько она непохожа на других. А оглянешься, сравнишь, к примеру, с родителями – и вдруг видишь, насколько похоже…

Да мало сказать – похоже! Если уж сравнивать, твоя судьба только что в мелочах не повторяет их былую судьбу, рассуждал Любеня. Вот хотя бы взять его и отца Кутрю… А что? Отец в молодые годы долго скитался в чужих краях, и ему такая же доля выпала. Отец был рабом, и Любеня был. Отец стал воином, вырвавшись из рабского ошейника, и Любеня стал. Отец ходил в набеги с вендами, заслужил среди чужих ратников уважение и почет, и он, Любеня-Сьевнар, ходил со свеями дорогами викинга. Тоже не из последних – и ратная слава в братстве Миствельд, и стихи, что звучат за пиршественными столами фиордов…

Правда, отец, вернувшись домой, встретил юную Сельгу и навеки прикипел к ее синим глазам. А он возвращается к родичам с обожженным сердцем, золотоволосая Сангриль остается в нем вечной занозой. Но кто знает, с каким сердцем возвращался домой отец. Теперь не спросишь…

Повторяется? Или боги нарочно отмеряют близким родичам одинаковую судьбу? Или – просто выбор не велик?

Вот и прядет старая богиня Мокошь одну и ту же пряжу судьбы от отца к сыну, и дальше – из поколения в поколение. Чтоб не путаться, значит, какому родовичу какая судьба положена.

Конечно от отца из того, раннего детства мало что осталось, вспоминал он. Это даже воспоминаниями не назовешь: сильные, жесткие руки, подбрасывающие его под закопченный потолок избы, так что дух захватывало от счастья… Теплые карие глаза, щекочущая борода, раскатистый голос, который мог и журчать, и греметь… И еще отчетливо помнился вечер, когда он уснул, проснулся, и увидел, как в избе мельтешат встревоженные родичи. Гудят басовитыми голосами, как разбуженное дупло лесных пчел. Он, помнится, выбрался из постели, нерешительно вскарабкался к матери на колени, и его, что было удивительно, не погнали назад. Так и сидел. Мама дрожащей, нетвердой рукой приглаживала его волосы, все время повторяла, мол, горе у нас, Любенюшка, горе, сынок, нет больше нашего папки, ушел он от нас… А маленький Любеня сердился на нее и брыкал ногами. Что папка уходил с ратниками – он и без нее знал. К чему говорить одно и то же? Сказала бы лучше, когда он вернется, когда снова будет играть с ним в чурочки – вот что было ему интересно!

Ничего еще не понимал тогда, совсем малый был…

Не понимал. Не помнил…

А так ли на самом деле? Если вдуматься, чем старше он становился, чем длиннее разматывались за плечами лета, и зимы, и даль дорог, тем больше вспоминал далекого, почти неведомого отца. Вспоминал, думал о нем, и словно бы чувствовал его незримое присутствие где-то рядом. Вот здесь, сейчас, на родовых землях – особенно явно почувствовал!

И то сказать – самый близкий из длинной вереницы умерших предков, что обитают теперь на ветвях Мирового Древа в светлой прохладе Ирия. Отец да могучий волхв Ратень – вот его самые родные духи, они помогают и поддерживают в первую очередь, как старшие – младшего.

Именно здесь, у истоков Лаги, в местах его детства и первого, неосознанного взросления, он окончательно понял, почему так и не стал свеоном, хотя временами ощущал себя им целиком и полностью.

Не стал, потому что не мог им стать. Кровь не обманешь! Можно сколько угодно жить чужой жизнью, и думать, что это твое, что иного тебе не дано судьбой, но рано или поздно кровь сама заговорит в полный голос. Она, родовая сварожичева кровь – навсегда…

* * *

Занятый мыслями, углубившись в воспоминания, Любеня не успел заметить, как кто-то подкрался к нему совсем близко. В последний момент засек мимолетное движение в кустах, уловил за нескончаемыми лесными шорохами и шепотами осторожный скрип натягиваемой тетивы.

Длинная стрела упруго порхнула в воздухе, а Любеня уже отпрыгнул в сторону, откатился под прикрытие толстых вековых елей. Выучка бойца Миствельда не подвела и на этот раз.

Впрочем, целились все-таки не в него, запоздало понял он, осторожно выглядывая из-за шершавого ствола с пахучими, матово-желтыми подтеками древесной смолы. Стрела воткнулась в дерево шагов за десять перед тем местом, где он только что шел. Так промахнуться невозможно, только нарочно – предупредить.

Дозорные родичей? А с каких это пор родичи стали выставлять дозоры на лесных тропах? Не было такого раньше, не помнит он.

На всякий случай Любеня выжидал, стоя на одном колене под прикрытием сосен и перекинув щит со спины на руку. Вторая рука привычно скользила по эфесу меча, но он пока не хотел обнажать клинок.

В кустах впереди тоже выжидающе молчали и не шевелились.

– Эй, кто там есть? – окликнул Любеня на языке поличей.

Сам удивился, насколько мягко, непривычно прозвучали эти слова после четкого, жестковато-выразительного говора свеонов.

В кустах наметилось некое оживление. Верхушки веток качнулись, прошелестело что-то, но потом все снова затихло.

– Эй, вы?! – снова окликнул Любеня. – Меня не бойтесь, я – один, я – с миром…

– А ты точно один? – спросил из кустов девичий голос.

Любеня невольно улыбнулся в ответ, настолько звонкий голосок оказался. Как веселые, переливающиеся колокольчики, в которые кузнецы для лучшего звука добавляют сплавы из меди и серебра…

– Точнее не бывает, – подтвердил Любеня. – Совсем один.

– Поклянись! – спросили из кустов.

Любеня помедлил, припоминая, потом почти без запинки произнес древнюю клятву родичей, где они перед лицом Сырой Матери-земли, перед глазами Высокого Отца-Неба, клялись и огнем, и водой, и железом, и хлебом, что все сказанное – сказали по правде, не кривя духом, не тая умысла.

В кустах опять замолчали, только на этот раз удивленно, почувствовал Любеня.

– А ты чей будешь-то, воин? Какого рода? – спросил голосок-колокольчик.

– Полич я.

– Полич? Что-то я тебя не припомню, дядька!

Значит, точно свои, окончательно успокоился Любеня. Вот и пришел…

– А может, помнилка не подросла? – предположил он.

В кустах явно обиделись.

– А что же у тебя доспехи свейские, и одежа, и снасть? Какой же ты полич, если одет не по-нашему? – строго допрашивали оттуда.

– Какой есть! Жил среди свеев, там же доспехами и обзавелся…

– И долго жил?

– Долго, – подтвердил Любеня. – Почитай, полтора десятка лет минуло с тех пор, как свеи меня малым выкрали.

– Ишь ты! Складно рассказываешь… Только врешь, поди?

– Да точно, точно говорю – полич я… Неужели по говору не слышишь? – добавил Любеня.

– Скворец тоже разные голоса передразнивает, а кто примет его за ястреба? – рассудительно заметили за кустами.

Воин чуть пошевелился, приподнялся немного, разминая колени, и тут же услышал, как снова скрипнула натягиваемая тетива.

– Но-но! Не балуй! – звонко одернули его. – Сиди, где сидишь, как пень на болоте! А не то – я не промахнусь! Птицу с дерева сшибаю с полсотни шагов, а тебя – и подавно достану! – похвастались за кустами.

– Да не балую я, не балую, – оправдался Любеня. – Сижу как пень… Уж больно ты строга, бабушка, – сил нет никаких! Колени вон затекли – к земле прижиматься…

В кустах сдавленно захихикали.

– Какая я тебе бабушка?

– А какой я тебе дядька? Любеня я, сын Кутри, сына Земти… Вот, домой возвращаюсь… Так я выхожу, что ли? Стрелы кидать не будешь?

– А если буду?

– Если будешь – лук отниму, тетиву сдерну и ею же по попе нашлепаю! – не выдержал Любеня. – Будешь знать потом, как старших не слушать!

– Ишь ты какой грозный! Обратно сказать, как бы самому потом не испугаться! – звонко предупредили его. Впрочем, уже без настороженности, скорее – с любопытством.

– Ладно, ты – как хочешь, а я выхожу… – проворчал Любеня. – Хочешь стрелять – так стреляй…

Вместо ответа кусты снова зашевелились, ветви раздались в стороны, и наружу высунулось румяное личико с круглыми, блестящими глазами. Смешливые глаза и отчаянные – это сразу видно.

Сначала Любеня даже не понял, какого они цвета – эти глаза-глазищи. Они, огромные, широко распахнутые на мир, словно бы одновременно вобрали в себя и голубизну высокого неба, и зелень окрестных лесов. А чего больше – зеленого или голубого, было так же трудно определить, как описать словами цвет разыгравшихся морских волн, переливающихся под полуденным солнцем…

Красивые глаза… Красивые и отчаянные, как настоящие морские волны…

Любеня, снова закинув за спину щит, вышел из-под прикрытия стволов.

Девчонка, не таясь больше, тоже гибко выскользнула на тропу. В руках по-прежнему небольшой, по ее росту, лук, и стрела прилажена на тетиве, но опаски на лице уже точно не было. Ишь, как смотрит…

Девчонка?

Конечно, по голосу, по первому взгляду на румяные щеки, она показалась Любене совсем юной, девочкой-подростком, только начинающей наливаться томной женственностью.

Впрочем, это обманчивое впечатление, тут же понял он. Присмотреться – увидишь по-женски длинную шею, уверенный разворот нешироких плеч, отчетливые, острые соски, натянувшие на груди холст длинной рубахи. Стройный стан, перехваченный кожаным охотничьим поясом, круглые колени под вышитым подолом, тонкие, точеные, но не худые лодыжки. Присмотришься, и понимаешь, что не подросток, не девочка перед тобой – девушка, уже осознавшая притягательность своего тела для мужских взглядов.

Несколько мгновений они молча рассматривали друг друга.

Любеня откровенно любовался девушкой. Волосы у нее были совсем светлые, почти белые, разметавшиеся вокруг раскрасневшегося лица легким облачком, прихваченным выше бровей повязкой-оберегом. Легкие такие с виду… И нежные, наверное, на ощупь… Глядя на нее, хотелось широко, во весь рот улыбаться, настолько она была вся ладная, звонкая, радостная ярким цветением…

Девочка-женщина…

Видимо, он и улыбался невольно, то-то она потупилась, завесилась на мгновение густыми ресницами. Впрочем, блестящие глаза все равно стреляли в него из-под ресниц, такие отчаянные глаза от смущения не гаснут.

– Так вот, значит, ты какой… – сказала она.

– Какой?

– Вот такой… Любеня, сын Сельги Видящей… А старики говорили – совсем пропал, столько лет прошло – теперь не объявится, сгинул, наверное, – поделилась девушка, округляя и без того круглые глаза-глазищи. – А Сельга им говорит – нет, он жив, я чувствую, что он жив… Объявится, говорит! Вот пройдет свою судьбу на чужой стороне, и объявится… А ей – не верили даже! А когда она была не права?

– Как же тебя звать, красавица?

– Скажешь тоже – красавица! – она снова потупилась под его улыбкой. – И не красавица вовсе, так…

Румянец на ее щеках заполыхал еще жарче, хотя, казалось – куда уж больше.

– Как – так? – поддразнил Любеня.

– А вот так! – она одновременно нахмурилась, улыбнулась и даже закусила пухлую губку, чтоб не рассмеяться.

– Ну, если так… А имя-то? Имя-то у тебя есть? – не отставал Любеня.

– Имя есть, как не быть… Зоринкой меня зовут! Зара, значит, Зорина…

Она встряхнула головой, скидывая со лба разметавшиеся пряди, и он тоже невольно дернул шеей в ответ. Получается, так пристально наблюдал за ней, что даже движения ее копировал.

Поймав себя на этом, он смутился. Почувствовал, что краснеет, как юнец, и смутился еще больше.

Зара-Зоринка…

И имя-то необычное, подумал Любеня, такое же яркое и звонкое, как она сама…

6

С высокого холма, на вершине которого бычились друг на друга массивные каменные лбы, вся Явь была перед Сельгой как на ладони. Голубеет прозрачное небо, густо синеют мохнатые леса – красивый мир! Хороший мир создали для людей боги. А то, что жить в этом мире люди так и не научились, – это, конечно, не их вина, не богов…

Отсюда, с захватывающий дух высоты, вся Явь под ногами казалась словно игрушечной, близкой и далекой одновременно. И белая, блестящая лента река только подчеркивает простор. Своенравная Лага безостановочно катит воды на север.

Вот так и жизнь человеческая, – как эта река, – неторопливо рассуждала Сельга. Тоже катится в непрерывности времени. Кажется, течет и течет, и будет течь… А посмотришь с высоты прожитых лет – вот она вся, как на ладони, тоже словно игрушечная. Не успела, вроде бы, наиграться всласть, а дети уже выглядят мужиками и бабами, и внуки напоминают прежних детей до щемящей боли в груди…

Сегодня она поднималась на вершину как-то особенно долго. И останавливалась несколько раз, и все равно, взобравшись, долго не могла отдышаться, сразу присела на камень.

Щемит в груди, с самого утра щемит, чувствовала она. Хотя, вроде бы не с горя, не от забот шла говорить с богами. Радость у нее – сын вернулся, Любенюшка!

Отдыхая, Сельга долго сидела на мшистом валуне, смотрела вокруг, поеживаясь от резких, пронзительных порывов-прикосновений ветров и ветровичей, этих детей и внуков Стрибога Игривого. Здесь, у вершин каменных быков не росли ни деревья, ни даже стелющиеся кусты. Только один дубок, любимец Перуна Среброголового, пророс когда-то, зацепился корнями за трещины между камнями, укрепился наперекор всем ветрам. Упорное дерево, несгибаемое, как сам Перун, Защитник Богов, одинаково искусный на рати и в ремесле.

По привычке Сельга сначала подошла к дереву, поздоровалась, погладила пальцами шероховатость коры. Не просто дерево – старый друг уже, которого помнила еще совсем маленьким…

«Ну, здравствуй, дубок! – мысленно сказала она. – Давно мы с тобой не виделись. Пожалуй, с весны не встречались, а вот уже и осень не за горами, потянет за собой темную, морозную зиму. И сколько всего случилось за это время, так сразу и не расскажешь…»

Дубок выразительно шелестел листвой, поскрипывал под порывами ветра крепкими ветвями, словно бы успокаивал ее в ответ. Мол, не торопись, подробно рассказывай, мол, мне спешить некуда, да и тебе тоже.

Любопытничает, конечно, понимала Сельга. Скучно здесь одному. Дубок…

Хотя, нет, не дубок… Уже дуб, Дуб Дубович! Сильный и коренастый, как до срока возмужавший парень. Пожалуй, только теперь Сельга по-настоящему обратила внимание, какими толстыми стали узловатые корни, вгрызающиеся в землю и камни, как расширился ствол, как вольно, словно руки богатыря, разбросаны крепкие ветки. Точно как парень-подросток, возмужавший до срока. И хотя дуб по-прежнему не вырос высоким, но уже не казался слабым и беззащитным. Шутка ли – устоять в одиночку против всех ветров, обдувающих вершину.

Да, вот и ты вырос! – думала она, поглаживая пальцами шершавость коры, толстой и крепкой, как панцирь воина. Так же, как вырос сынок Любенюшка, скитаясь в землях далеких свеев. Совсем стал воин и муж.

И то сказать – хоть и оставались при ней последыши, а все равно сердце столько лет и зим болело за первенца. Пропадал где-то на чужой стороне, никто уже и не верил, что вернется когда-нибудь.

Честно сказать, с первого взгляда Сельга не узнала сына, подумала – кого это Зара ведет в селение, какого такого витязя выловила в лесу? К добру ли она чужака-то нашла, ведет к родичам без боязни?

Хорошо, если сладится у Любенюшки с этой девчонкой, вон как они друг на друга смотрят, хоть водой между ними лей. Она хорошая, вообще-то, шебутная только по молодости, бойкая, как говорят родичи. Ну да кто по молодости не шебутной?

Но это, так, к слову, мысленно рассказывала она дубку. Это потом подумалось. А сначала подошла поближе, глянула пристальней – и сердце словно оборвалось в груди, ухнуло вниз, как камень в пропасть.

Кутря? Ты? – только и нашла, что сказать. Да, именно, так и охнула – Кутря! – подтвердила она, усмехаясь. Выходит, и со второго взгляда не узнала сына. Показалось, что это не он, не Любенюшка, сам Кутря, молодой и красивый, входит в село, жадно оглядываясь по сторонам. И рост, и стать, и ласковый прищур выразительных карих глаз – все как раньше, когда она тонконогой девчонкой потеряла сердце от молчаливого парня с густыми, как у девки ресницами, вернувшегося к родичам из далеких южных земель.

Вот ведь как бывает – столько лет ждала сына, надеялась, а встретились, и не узнала сразу! – рассказывала она дубку.

Тот, мелко подрагивая листвой, словно тоже посмеивался по-доброму, радовался вместе с ней…

Наверное, радость ослабляет людей, так же как и горе, – делилась Сельга мыслями с дубком-приятелем. Боги, отмеривая их людям, по себе судят, а человек – слабее. Если горе вынесет, стерпит, то внезапной радостью можно и добить его ненароком. То-то у нее сегодня с утра грудь болит, словно ноет там…

Впрочем ну их – хворь ворошить! Сейчас – особенно не хочется о болячках. Главное – сын вернулся! Радость!

Предчувствия все-таки не обманули ее. И добро бы просто вернулся, а ведь не просто, не пустым пришел, принес роду тайну сокровищницы князя Добружа. Не забыл тайны, что доверил несмышленышу Ратень…

Когда столько хорошего случается разом – втройне радостно!

А что устала, уже не так быстро взбегает на кручу, как когда-то, – это ничего, это просто годы.

Да, пролетели…

В отличие от многих подруг-ровесниц Сельга не боялась прожитых лет, не сетовала на седые нити, проблескивающие в темных кудрях. Она, как никто из родичей, понимала, чувствовала, что там, за порогом Мары-смерти, начнется совсем другое, непонятное отсюда, необъятное… То, что можно лишь ощутить издали, прикоснуться слегка, а не объять умом, ибо не дано смертным столько ума…

Но именно начнется, а не угаснет – вот что главное! Когда-то, теперь казалось давным-давно, Сельга поставила себе цель понять Явь до донышка, до всего дотянуться своим умом. Сама сейчас вспоминала и усмехалась – настолько была молодой и самоуверенной.

Не иначе…

И ведь поняла, многое поняла! Только не от ума это шло, еще глубже, твердо знала она теперь. Чтобы понять смысл жизни и смерти, череду угасающих и возрождающихся родов – самого большого ума мало! Тут что-то другое требуется, больше, чему и названия нет в скудном человеческом языке…

Только так!

Боги все-таки по-настоящему щедры к людям. Подарили им не только необъятную Явь, но и возможность заглянуть за ее пределы. Правда, щедрость богов надо еще понять. И принять – это тоже нужно суметь. Большинство людей так и не понимают ее, клянчат, жалобятся, вымаливают себе куски, хотя уже получили все целиком. Именно потому боги так часто гневаются на людей, – подарив человеку целый, огромный мир, не могут вытерпеть его скаредной, кусочной мелочности…

Вспомнив многое, наговорившись и намолчавшись, Сельга снова отошла от знакомца-дубка.

Встреча – встречей, а пора было дело делать. Сегодня ей опять нужен Велес Круторогий, никто другой. Нужно поблагодарить его за оберег для Любенюшки, принести в дар кровь и волосы. Своенравные владыки Яви любят принимать человеческую признательность, а тут, тем более, есть за что благодарить бога-чародея…

Content

Николай Бахрошин
Викинги. Заклятие волхвов

Глава 1 Время драконов

1

2

3

4

Глава 2 Радость Богов

1

2

3

4

5

Глава 3 Каменный берег

1

2

3

4

Глава 4 Земляная крепость

1

2

3

4

5

Глава 5 Дорога на восход

1

2

3

4

5

6