Евгений Сухов

Криминальный репортер

Глава 1. Вы лежите на смертном одре: ваше последнее желание, или странный мужчина в кепке

— Вот что, Аристарх, давай в темпе на Земляной Вал, — шеф глядел исподлобья, кажется, он был не в настроении. — И чтобы минимум пять, а лучше — шесть синхронов были через час!

— Не получится через час, — сказал я, прикинув в уме, что если задать интервьюируемым гражданам тот вопрос, что придумал шеф, то надо будет опросить, по меньшей мере, человек двадцать. Из них пятеро точно пошлют нас куда подальше, еще человек пять просто откажутся отвечать, а из десятка оставшихся трое-четверо понесут такую ахинею, что в передачу это не включишь. Нет, часа для опроса двадцати человек явно маловато. А может, придется делать «постановку». Если не будет получаться с интервью. То есть надо будет найти подходящего человека, уломать его, сделать несколько дублей, поскольку сразу у него вряд ли получится… На все это тоже нужно время… — Придется повозиться.

— Это как вам угодно, — произнес шеф. — Только монтаж передачи должен быть готов к шести вечера.

— Но эфир же в половине восьмого? — удивившись, задал вопрос Свешников, монтажер и звукооператор одновременно.

— Правильно, — согласился шеф. — Успею посмотреть, что вы там напортачили, переделаете, и я еще раз просмотрю…

— Напорта-ачили, — протянул Свешников обиженным тоном. — Когда такое было-то?

— Помолчи, — сказал я Свешникову, а шефу ответил: — Все ясно, шеф. — Потом посмотрел на оператора: — Ну что, поехали?

— Ага, — кивнул Степа.

— Треногу не позабудь взять, — напомнил я.

— Зачем? — Степа почти обиделся.

— С плеча снимаешь, камера дрожит, — сказал я с наставническими нотками.

— Что я, с похмелья, что ли? Ничего у меня не дрожит, — начал сопротивляться Степа, к чему я, собственно, уже привык. Он ведь такой, наш Степан. Говоришь ему: сделай панораму, он снимает статично; скажешь — давай статику, начинает делать проезд за проездом. Так что, если надо добиться от него желаемого результата, следует говорить все наоборот: «общий план», когда надо сделать крупный, и «панораму», когда нужна статика. Ибо в нем давно уже поселился бес противоречия. И сидит где-то там, внутри, не доберешься…

— Ладно, не дрожит, — согласился я. — Но треногу все равно возьми. На всякий случай… Договорились?

— Лады.

* * *

Шефа звали Гаврила Спиридонович, он был монументальный, большой, будто памятник в парке культуры и отдыха, и всецело соответствовал своему имени-отчеству. За глаза мы называли его Буйволом, он буквально тащил на себе груз всех телевизионных проблем и в поединке с тяжестью всегда оказывался победителем. Новая программа шефа — «Последнее желание». Креативная такая программа, уже две передачи прошло, и, как написал о ней «Московский комсомолец», «интерес к программе возрастает с каждым ее выпуском». Мне кажется, эту статью написал сам шеф и проплатил, чтобы она вышла, но это не столь уж и важно. А важно то, что новая программа и правда креативная.

«Последнее желание» придумал сам шеф, чтобы поднять рейтинг нашего канала. А если точнее, приостановить его падение… Называется наш телеканал очень вкусно «Авокадо». Не слышали о таком? Ну и ладно! Кто-то все же о нас слышал и даже смотрит. Это люди среднего возраста с незаконченным высшим образованием, или с законченным, но так, на троечки. Еще — домохозяйки из новоиспеченных москвичек, приехавших из рязанских, владимирских, тульских и калужских городков и сел. И продвинутые бабушки и дедушки, желающие всегда быть в курсе всех происходящих в городе событий, дабы иметь относительно их собственное мнение. И безапелляционно высказывать его на лавочках у подъездов… Поскольку свобода слова у нас полная: на лавочках, кухнях…

Иногда наши передачи бывают вовсе даже ничего. Вполне «смотрительные», как выражается шеф. Несколько раз их показывали даже по Первому каналу.

Например, очень даже неплохой был цикл передач, посвященный бомжам. Оказывается, среди этих людей не только спившиеся граждане, потерявшие квартиры и семьи, и не только «откинувшиеся» заключенные, лишившиеся собственного угла… Встречаются весьма интеллигентные бывшие (прогоревшие или кинутые) предприниматели, поэты и писатели, архитекторы и даже научные сотрудники… Некоторые выбрали такой образ жизни сознательно. Был один такой бомж лет сорока с небольшим по имени Стасик, который заявил, что бросил хорошо налаженный консервный бизнес, жену и детей, взрослых уже, но продолжавших сидеть на его шее, оставил квартиру, собрал кое-какие манатки и ушел в никуда ради свободы.

— Зае… обязанности (первое слово мы старательно закрыли гудком), — заявил он в микрофон. — Только должен, должен, должен… Жене, детям — должен. Только давай, давай. А мне кто-нибудь что-нибудь должен? Мне кто-нибудь что-нибудь дает? Чтобы вот так: Стасик, возьми? Да ни х… (гудок). Крутился, как белка в колесе. А потом: все, насто… (опять гудок, на сей раз длинный). Ничего не надо, лишь бы от меня отстали. И я ушел. Теперь все двадцать четыре часа — мои. Хочу — лежу, хочу — хожу. Думаю… О жизни, о месте человека на земле. И вообще, зачем он, человек, рождается? Ведь конец-то один у всех. Теперь — на душе у меня спокойно, благостно — свободен. Свободен ведь не тот, у кого все есть: отнять могут, кинуть. По-настоящему свободен тот, у кого ничего нет, и терять ему нечего…

— А зимой как без жилья? — спросил его я тогда.

— Зимой — трудно. Но есть социальные приюты. Там можно приткнуться, когда места есть. В метро тепло, там мы кучкуемся… Еще заброшенных домов полно. Вы даже не представляете, сколько в Москве таких заброшенных домов… Костерок развел, и тепло. Или буржуйку из бочки можно соорудить. Тепла от нее на всю ночь хватает. Еще можно специально в ментовку загреметь, стащить что-нибудь. В камерах — тепло нынче, не то что при Ельцине. Менты же с нами возиться не любят: подержат, да отпускают, — чего с нас, бомжей, взять? Опять же бесплатные столовые имеются: и покормишься, и обогреешься…

Хорошая получилась передача. Смотрительная . После нее было много откликов. Зацепил тогда тот бомж за живое не только меня, но и очень многих. Была в его словах какая-то сермяжная правда, которая заставляла задуматься. Кстати, ту передачу смотрела его жена и просила нас, чтобы мы посодействовали ей вернуть его обратно в лоно семьи, но тот бомж наотрез отказался с ней встречаться. А другая дама приходила к нам в телецентр и слезно умоляла нас познакомить с этим бродягой, так как он очень напоминал даме мужчину своей молодости. Кто знает, может, он и был им…

Почему наш канал называется «Авокадо»?

Потому что наши передачи яркие, как и всякий тропический фрукт, экзотически вкусны (для восприятия), полезны (для ориентации в жизненном пространстве) и тонизируют (не дают расслабиться в гонке за удовольствиями и достатком). Название каналу, как и объяснение значения такого названия, тоже придумал наш шеф. Он у нас главный генератор идей. Собственно, канал «Авокадо» — это и есть наш шеф…

* * *

Мы встали прямо на тротуаре. Москвичи к съемкам на улицах привычны, а потому на нас мало кто обращал внимания. Ну, ходят тут себе какие-то с камерой. И ладно! Вроде бы не особенно и мешают. Итак, нам нужны: молодежь, люди средних лет и парочка благообразных стариков. Степа сначала поснимал улицу, чтобы придать сюжету соответствующую картинку, потом нацелился на прохожих, а далее началось…

Вот дама за пятьдесят. Приостановилась, любопытствует, значит, никуда не спешит…

КОРРЕСПОНДЕНТ, то есть я. Простите, можно отнять у вас минуту времени?

ДАМА. А вы кто?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Телеканал «Авокадо», программа «Последнее желание».

ДАМА. И что?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Можно задать вам вопрос?

ДАМА. Смотря какой.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Каким было бы ваше желание, если бы вы знали, что оно последнее?

ДАМА (удивленно). А вам-то это зачем?

Ресницы ее дрогнули, глаза широко раскрылись. Возможно, лет тридцать назад подобный прием и возымел бы свое действие.

КОРРЕСПОНДЕНТ (весьма дружелюбно и жизнеутверждающе). Наша программа называется «Последнее желание», и мы проводим опрос жителей Москвы на предмет того, что бы они пожелали, зная, что это их желание станет последним.

ДАМА (нерешительно). Занятно… Ну, я не знаю…

КОРРЕСПОНДЕНТ. Простите, как вас зовут?

ДАМА (слегка кокетливо). Надежда.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Какое замечательное имя… А, простите за бестактность, сколько вам лет?

ДАМА (быстро). Мне почти сорок.

КОРРЕСПОНДЕНТ. А на вид не больше тридцати.

ДАМА. Правда?

КОРРЕСПОНДЕНТ (весьма искренне). Правда (поскольку полтинник с хвостиком был просто нарисован у нее под глазами и на шее). Итак, ответьте, пожалуйста: каким было бы ваше желание, будь оно последним?

ДАМА. Я бы, наверное, снова захотела очутиться в Париже. Посетить Лувр и музей Родена, побывать в Опере Гарнье, побродить по улочкам Ксавье Прива и Юшет и посидеть в Люксембургском саду… И чтобы был месяц май, и цвели каштаны…

КОРРЕСПОНДЕНТ (восхищенно, — грубая лесть интервьюируемой даме никогда не бывает лишней). Вы так любите Париж?

ДАМА. Я его обожаю.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Вы, конечно, бывали в нем…

ДАМА. И не раз.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Это город влюбленных. Вы счастливая.

ДАМА. Наверное, я не знаю, как-то не задумывалась…

КОРРЕСПОНДЕНТ (чувствуя, что у дамы появилось желание еще о чем-нибудь поговорить. Это уже лишнее!). Спасибо, что уделили нам время.

ДАМА. Не за что.

Она чуть кивнула и удалилась походкой парижанки. Будто и правда шла по улочке Юшет…

Я переглянулся со Степой: неплохо для начала. И увидел, что он кивает в сторону молодой парочки, приближающейся к нам с тыла…

КОРРЕСПОНДЕНТ. Простите, вы не слишком торопитесь?

ПАРЕНЬ (заинтересованно). Нет, а чо?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Мы хотели бы взять у вас интервью.

ПАРЕНЬ (довольно улыбаясь). Вы из телика, что ли?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Точно, из телика. Программа «Последнее желание», канал «Авокадо». Можно вопрос?

ПАРЕНЬ. Ага.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Что вы хотите от жизни?

ПАРЕНЬ. Много чего.

КОРРЕСПОНДЕНТ (обращаясь к девушке). А вы?

ДЕВУШКА (капризно поморщив губки). Ну, короче, чтобы все было…

КОРРЕСПОНДЕНТ. Понятно… А каким было бы ваше желание, если бы оно было последним?

ПАРЕНЬ. Это чо, перед смертью, что ли?

КОРРЕСПОНДЕНТ (слегка раздосадованно). Где-то так…

ПАРЕНЬ. Мое желание исполняется, а потом я коньки откидываю, так, что ли?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Да. Самое последнее желание.

ПАРЕНЬ (обрадованно). Я бы хотел трахнуть Анжелику Джоли.

ДЕВУШКА (слегка обидевшись). Анджелину, придурок.

ПАРЕНЬ. Ну, да, Анджелину Джоли.

ДЕВУШКА. Ты, ваще, думаешь, что говоришь?

ПАРЕНЬ. А чо?

ДЕВУШКА. Да ничо, придурок! (Обращаясь уже ко мне.) Короче, мы пошли.

КОРРЕСПОНДЕНТ (уже им в спину). Спасибо!

— Ты это снял? — спросил я у оператора, когда парочка ушла.

— Снял, — ответил Степа.

— Больше такое не снимай, — сказал я, прекрасно зная, что Степа поступит наоборот.

— А вы чо, кино снимаете?

Я обернулся и увидел мальчишку лет восьми.

— Нет, у нас передача, — ответил я.

— И потом по телику покажете?

— Да, покажем, — сказал я.

— И меня можете снять…

— Можем, если ты ответишь на мои вопросы, — сказал я и посмотрел на Степу.

— А какие вопросы? — подошел ближе пацаненок.

— Например, такой: у тебя есть желания? — спросил я.

— Есть, — заулыбался мальчишка.

— А какие?

— Хочу кататься на водных горках в Аквапарке, не ходить в школу, хочу компьютер, чтобы играть в разные игры, хочу, чтобы у меня… — начал перечислять свои желания пацаненок.

— Стоп, — перебил я его, понимая, что одни только перечисления могут отнять у нас добрый час. — А, скажем, какое у тебя будет желание, если тебе скажут, что оно последнее? И больше ты уже ничего не сможешь никогда пожелать?

— Одно желание, после которого желания уже не будут исполняться? — уточнил пацан.

— Да, одно. Последнее. Самое важное для тебя, — посмотрел я на мальчишку и подумал, что сейчас он попросит миллион долларов… Ох, уж это современная поросль.

— Миллион долларов, — подумав, ответил мальчишка.

— А зачем тебе столько денег? — спросил я.

— Чтобы вылечить мамку. У нее рак…

— А где твой отец? — спросил я, обескураженный ответом, мальчишка-то, оказывается, не пустышка. Я-то ведь ожидал нового перечисления… Ошибся… Вот оно как бывает, действительность куда сложнее.

— Отец от нас ушел, — ответил пацан. — Мамка говорит, что он гад и сволочь.

— И он вам не помогает?

— Не-а, — ответил пацан и спросил: — А когда мне на себя смотреть?

— Ты его снял? — повернулся я к Степе.

Степа молча кивнул.

— Смотри сегодня в половине восьмого вечера, — сказал я. — Канал называется «Авокадо», а передача «Последнее желание»…

— Значит, в полвосьмого? — переспросил пацан.

— Да, в полвосьмого, — ответил я. — Не забудь!

Мальчишка убежал, и на нем наша удача закончилась. Как обрезало! Женщина с сумками и капельками пота над верхней губой едва не послала нас… в далекие степи, а мужчина в солнцезащитных очках оказался настолько занятым, что на мой вопрос лишь молча покачал головой и прошел мимо.

Ага, вот бабушка… Самый заинтересованный интервьюируемый и самый благодарный зритель.

КОРРЕСПОНДЕНТ (бодро). Здравствуйте. Бабуль, вы ведь на пенсии?

БАБУШКА (слегка подозрительно, чего это он вдруг на улице заговаривает). Ага, внучек.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Значит, время у вас есть?

БАБУШКА (заметив камеру, слегка оттаяла). Ну, это одному Богу известно, есть ли у меня еще время…

КОРРЕСПОНДЕНТ (бодро так, харизматично улыбнувшись). Ну, будем надеяться, что есть.

БАБУШКА. А чего ты хочешь-то от меня?

КОРРЕСПОНДЕНТ (несколько важно, как и подобает настоящим акулам репортажа). Мы с телевидения. Хотели бы задать вам вопрос.

БАБУШКА (проявив заметный интерес). А какой?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Каким было бы ваше последнее желание, если бы вы…

БАБУШКА (хмыкнув). Лежала на смертном одре, что ли?

КОРРЕСПОНДЕНТ (выказав некоторое смущение). Да, где-то так…

БАБУШКА (весьма бодренько). Ну, смерти я, милок, не боюсь. Сколько раз уже молила Бога, чтоб он прибрал меня.

КОРРЕСПОНДЕНТ. А что так?

БАБУШКА (в голосе печаль). Устала я, сынок.

КОРРЕСПОНДЕНТ (сведя брови к переносице). Я вас понял. Итак, бабуль, ваше последнее желание?

БАБУШКА. Поменялась бы с сыночком своим.

КОРРЕСПОНДЕНТ. То есть?

БАБУШКА. А то и есть. Убили Володеньку моего в Афганистане этом проклятом. Так я и хочу поменяться: пусть это меня убьют, а Володя жив останется…

Потом старушка еще минут сорок рассказывала о себе, своей жизни, и я не мог ее прервать, хотя терпение было уже на исходе. Да и Степа топтался с ноги на ногу, ожидая, когда мы продолжим съемки…

Обычно я прерываю подобные пространные рассказы, не в резкой форме, а начинаю благодарить, рассыпаться в любезностях… Есть у стариков такая привычка: рассказывать все подряд, начиная с самого голодного детства, военного или послевоенного… Потом обязательно идет рассказ о тяжелой работе в колхозе за трудодни («да и сейчас готов голодать, главное, чтобы войны не было»)… В конечном итоге все сводится к тому, что неплохо бы воскресить Сталина, чтоб цены снижали к каждому празднику и чтоб порядок был…

Наконец, бабушка спохватилась (куда-то ведь она шла), попрощалась. А к нам неслышной походкой индейца-охотника приблизился подвыпивший мужчина под руку с полной женщиной, наверное, супругой.

— А вы чего снимаете? — спросил он заинтересованно, подтягивая к себе цепляющуюся за него жену.

— Программу, — уныло ответил я. Поскольку общаться с выпившими мужичками на камеру — дело гиблое и никакого удовлетворения и результата не приносящее.

— Что, вопросики там разные прохожим задаете? — спросил мужчина.

— Задаем, — столь же неохотно ответил я.

— Ну, так вот, — мужик выпрямился и ударил себя кулаком в грудь: — Я тоже прохожий!

— Пошли, Сема, не приставай к людям, — недовольно потянула его за руку супруга, понимая, что роль звезды в этом телепроекте ей не светит.

— Да погоди ты, — попытался высвободить свою руку от хватки супруги мужик. Но у него не получилось. Жена держала его крепко и все время тянула к себе так, что он склонялся в ее сторону и балансировал на одной ноге. Потом ему удавалось подтащить жену к себе, и он снова становился на обе ноги. Для Степы, наверное, все это было снимать презабавно, но меня пьяный мужик начинал раздражать…

— Клава, — встав вновь на обе ноги, пьяно произнес мужик. — Я к людям не пристаю. Это они ко мне пристают со своими вопросами. Ну, ладно уж, валяйте. Задавайте быстрее, а то моя благоверная начинает нервничать!

— Хорошо, — ответил я. — Представьте себе, что вы лежите на смертном одре, — нарочно стал выдерживать паузу.

— Да чего вы такое говорите! — визгливо возмутилась супруга мужика.

Мужик несколько раз хлопнул глазами.

— Ничего себе начало…

— Вы лежите на смертном одре, представили? — повторил я мужику.

— Ну, — неопределенно ответил Сема.

— Пошли, я тебе говорю! — супруга Клава снова притянула мужика к себе, и он завис, стоя на одной ноге. — Они какие-то ненормальные!

— Каким будет ваше последнее желание? — закончил я вопрос.

Мужик снова хлопнул глазами:

— Пусть мне дадут стакан водки… Нет, два, пожалуй… Но только самой лучшей и дорогой водки. А потом пусть дадут мне сигару. Настоящую, гаванскую, — его лицо просветлело. — И чтобы подали мне все это… две красотки… Чтобы были без тру… — слегка покосился он на супружницу, — без этого… лифчиков, в одних плавках. Нет, в этих… стрингах! И чтобы грудь у них была третьего размера… А потом я с ними… И так, и эдак, и опять…

Он стал наглядно демонстрировать, как он будет с красотками…

— Сема, Сема! Чего ты такое вытворяешь, да еще на людях?! — пришла в ужас от увиденного супруга Клава. — Стыд-то какой, Господи.

— Что? — грозно посмотрел на нее Сема, и его отчаяние полилось из глаз бурным потоком. — Стыд для меня с тобой жить, змеюкой поганой. — Не поверишь, — обратился ко мне Сема, — каждый день пилит и пилит, пилит и пилит. Скандалы, ругань… Все жилы из меня вытянула, кобра! Веришь, — проникновенно посмотрел мне в глаза Сема, на минуту отрезвев, — мочи больше нет. А ведь живу…

— Понимаю, — ответил я и тоже честно посмотрел в глаза собеседнику.

— Вот! — обрадовался Сема и хлопнул меня по плечу. — Настоящий мужик! И все понимает, не то что ты, — с этими словами он обернулся к жене и с отвращением посмотрел на нее.

— Хорошо, хорошо, пошли, — Клаве удалось оттащить от нас супруга, который уже сник и перестал сопротивляться… — Вы ведь это вырежете, верно?

— Конечно, вырежем, не беспокойтесь, — пообещал я, солгав. Такие жизненные кадры мы обязательно вставим в передачу. Ведь людям всегда интересно посмотреть на тех, кому хуже в этой жизни, чем им самим. И порадоваться за себя…

Потом к нам приблизилась молодая элегантная женщина, очень любящая себя и явно знающая себе цену. На это указывала ее походка сугубо по прямой линии, неброский, но очень дорогой наряд и клатч под мышкой явно из натуральной змеиной кожи. Было понятно, что у нее все в полном порядке.

— Простите, — сказал я ей, когда она поравнялась с нами. — Вам можно задать вопрос?

— Нет, — ответила знающая себе цену и посмотрела на меня так, будто я был для нее пустым местом. Такой взгляд, конечно, покоробил и задел самолюбие. Собственно, он и был для этого предназначен — унизить и испортить настроение. Ибо для некоторых людей приятно сделать человеку плохо, нежели в чем-то ему помочь…

Однако она остановилась, что указывало на возможность продолжения разговора. И я не преминул бодро произнести:

— Мы представляем телеканал «Авокадо»…

— Не слышала о таком, — холодно ответила женщина.

— Вы скромничаете, — я решил не сдаваться перед фифой и вывести ее на чистую воду. Конечно, это не входило в планы передачи, но уж очень хотелось поставить «знающую себе цену» на ее законное место… — Я уверен, все же вы слышали о нас и время от времени смотрите.

— Почему вы так уверены? — сделала она презрительную гримасу.

— Потому что многие домохозяйки нас с удовольствием смотрят, — доброжелательно улыбаясь, сказал я. — И вы, мадам, не являетесь исключением…

— Я не домохозяйка, — длинные ресницы беспомощно захлопали, молодая женщина не хотела показывать вида, что я угодил в самое яблочко. — У меня есть домработница.

— Не сомневаюсь, что у вас есть домработница, — максимально наполнив свою фразу сарказмом, сказал я.

— А что это вы так со мной разговариваете? — возмутилась она.

— Как, так ? — изобразил на своем лице полное непонимание. — Я очень хорошо с вами разговариваю, мадам… Итак, — сахарно улыбнулся, — вы готовы ответить, каким будет ваше последнее желание перед смертью? Может, вы вспомните о юноше, которого когда-то обидели?

Молодая женщина изменилась в лице. Теперь она стала походить на восковую куклу, красиво наряженную, и только! Сейчас она скажет «да пошел ты», чем тотчас выкажет свою сущность…

— Да пошел ты! — со смаком произнесла она и, повернувшись, пошла прочь, печатая слишком широкий шаг для настоящей леди. — Только одни сплетни и снимаете!

— И вам не хворать, — крикнул ей во след… — Снял? — повернулся я к Степану.

— А то!

— Отличный будет кадр!

И больше никто не желал отвечать на наши вопросы, и даже если не отказывали с ходу, то, услышав вопрос, резко менялись в лице, отнекивались, несогласно махали руками и уходили прочь. А потом нам попался мужчина лет под шестьдесят, высокий и худой. У него был потухший и усталый взгляд, какой бывает у людей, крепко побитых жизнью…

КОРРЕСПОНДЕНТ (громко, чтобы обратить на себя внимание). Здравствуйте!

МУЖЧИНА (приостановившись). Добрый день.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Судя по вашим глазам, день у вас не такой уж и добрый. Что-то произошло?

МУЖЧИНА (проявив интерес). Нет, ничего особенного не произошло, в том-то и дело.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Что значит «в том-то и дело»? Поясните, пожалуйста.

МУЖЧИНА. Это не жизнь, когда ничего не происходит, а тоска. Сегодняшний день как две капли воды похож на вчерашний. А завтрашний будет походить на сегодняшний. А все, что должно было случиться, — уже произошло. И нового, неизведанного уже не будет. Это не жизнь… Вы понимаете меня?

КОРРЕСПОНДЕНТ (возникло ощущение журналистской удачи, тьфу-тьфу, не сглазить бы!). Очень хорошо понимаю.

МУЖЧИНА. Хм… Сомневаюсь.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Зря… Вы думаете так: пусть случится не очень хорошее, но все же что-то случится, верно? И тогда вы почувствуете жизнь.

МУЖЧИНА (с еще большим интересом). Верно.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Вот сегодня, к примеру, с вами уже что-то произошло. Не каждый день у вас берут интервью?

МУЖЧИНА. Согласен. А о чем вы хотели у меня спросить?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Мы представляем телеканал «Авокадо».

МУЖЧИНА (заинтересованно). Как?

КОРРЕСПОНДЕНТ. «Авокадо»… Вы что, не смотрите нас?

МУЖЧИНА. Признаюсь, я вообще года три не смотрю телевизор.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Почему?

МУЖЧИНА (устало). Надоело. Одно и то же.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Я с вами не согласен, но спорить не буду. Вы сделали выбор. Он вполне осознан. А любой осознанный выбор достоин уважения.

МУЖЧИНА. А как называется ваша передача?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Мы делаем передачу, которая называется «Последнее желание». Какое, к примеру, у вас будет последнее желание?

МУЖЧИНА. Последнее?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Последнее!

МУЖЧИНА. После его исполнения — пустота и темнота?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Именно. Можете немного подумать.

МУЖЧИНА. Хм, интересная постановка вопроса. А мне не надо думать. Я уже размышлял над этим.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Вы уже задавались таким вопросом?

МУЖЧИНА. Да.

КОРРЕСПОНДЕНТ. И как вы на него ответили?

МУЖЧИНА. Я хотел бы попросить дать мне возможность исправить ошибки…

КОРРЕСПОНДЕНТ. А у вас их много?

МУЖЧИНА (с грустью). Достаточно.

КОРРЕСПОНДЕНТ. А какие ошибки вы хотели бы исправить? Если не секрет, конечно.

МУЖЧИНА. Не секрет… Я бы хотел успеть попрощаться с отцом. Однажды, когда я уходил в школу, отец, а он сильно болел, помахал мне рукой. А я ему не ответил. Был обижен на него, за что — уже не помню. Так вот, я хотел бы тоже в ответ помахать ему рукой…

КОРРЕСПОНДЕНТ. А еще?

МУЖЧИНА. Я неправильно вел себя с одной девушкой. Это была моя первая любовь. Был капризен и подозрителен. Сильно ревновал. Я бы хотел, чтобы ничего этого не было. А были бы цветы и музыка…

КОРРЕСПОНДЕНТ. Я вас понял. А еще?

МУЖЧИНА. А еще я незаслуженно обидел одного человека. Хотел бы перед ним извиниться.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Ну, так извинитесь сейчас.

МУЖЧИНА. Сейчас не могу.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Почему?

МУЖЧИНА. Его уже нет в живых.

КОРРЕСПОНДЕНТ. То есть вы хотели бы исправить ошибки, за которые вам теперь стыдно?

МУЖЧИНА. Да. Вы все правильно поняли.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Спасибо за откровенность.

МУЖЧИНА. Это все?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Да. Не смеем вас больше задерживать.

МУЖЧИНА. А как вы думаете, возможно такое, чтобы исполнилось мое последнее желание?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Думаю, да. В жизни возможно все.

МУЖЧИНА. Спасибо.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Это вам спасибо…

Что ж, он все сказал правильно. И честно. Я бы тоже, наверное, попросил дать мне исправить совершенные в жизни ошибки. Правда, мне не под шестьдесят, а около тридцати, но ошибок, которые хотелось бы исправить, уже хватает…

Под занавес нам попался неприметный мужчина в кепке, средних лет и среднего роста. На нем были китайские джинсы, футболка без рисунков и надписей и коричневая легкая куртка под кожу, которые продаются на рынках за тысячу рублей. На вопрос, есть ли у него минутка, он остановился и вопросительно посмотрел на меня.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Телеканал «Авокадо», программа «Последнее желание». Каким будет ваше желание, если вы будете знать, что оно — последнее?

МУЖЧИНА В КЕПКЕ (спокойно). То есть после исполнения желания я помру?

КОРРЕСПОНДЕНТ (едва улыбнувшись, хорошо, что камера направлена на человека в кепке). Представьте…

МУЖЧИНА В КЕПКЕ. Мое последнее желание будет — убить Санина.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Вот как?

МУЖЧИНА В КЕПКЕ. Именно так.

КОРРЕСПОНДЕНТ. А какого Санина вы хотите убить, позвольте вас спросить? Того, что заседает в Московской городской думе, или нашего известного актера?

МУЖЧИНА В КЕПКЕ (едва ли не обиженно). Актера, конечно.

КОРРЕСПОНДЕНТ. А почему его?

МУЖЧИНА В КЕПКЕ. Тот Санин, что в Мосгордуме, ничего не делает, только баклуши бьет. Поэтому убивать его не за что.

КОРРЕСПОНДЕНТ. Интересное суждение. А Санина-актера есть за что убивать?

МУЖЧИНА В КЕПКЕ (очень твердо). Есть!

КОРРЕСПОНДЕНТ. Поясните, пожалуйста.

МУЖЧИНА В КЕПКЕ. Вы задали вопрос касательно последнего желания, верно?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Верно.

МУЖЧИНА В КЕПКЕ. Я на него ответил?

КОРРЕСПОНДЕНТ. Ответили, и большое вам за это спасибо.

МУЖЧИНА В КЕПКЕ. Пожалуйста… А теперь — до свидания.

— До свидания, — ответил я машинально.

Этот тоже вполне откровенен. И даже слишком…

Степа снял еще пару-тройку панорам, — пустой двор с облупившейся стеной и кучей битого кирпича в конце улицы, эти картинки будут служить перебивками в передаче. Потом я сказал несколько слов на камеру, что, дескать, вот какие последние желания имеются у столичных российских граждан, и объявил, что репортаж с московских улиц (а была-то всего одна, лишь места для камеры менялись) вели я, корреспондент программы «Последнее желание» Аристарх Русаков, и оператор Степан Залихватский.

— Ну что, все? — спросил облегченно Степа и стал укладываться.

— Да, все, — ответил я.

— А хорошая должна получиться передача, — заметил Степа, спрятав камеру в чехол. — Жизненная.

— Это точно, — согласился я.

А потом мы дружненько сели в машину и поехали «на базу».

Глава 2. Как душат неугодные сми, или не думайте, что тележурналистика — это легко…

Наша «база», то есть телекомпания «Авокадо», расположена в двухэтажном особняке бывшего дворянского имения в Черноградском переулке недалеко от Садового кольца. Принадлежало имение сто лет назад ротмистру лейб-гвардии кирасирского Его Величества государя императора полка Степану Яковлевичу Черноградскому, а до него его отцу. А еще раньше — деду — тайному советнику Акиму Афанасьевичу Черноградскому. Вообще, это было родовое имение столбовых дворян Черноградских, выходцев из Волынской земли и родственников князей Волынских. Став служить московскому государю, Черноградские получили землю в окрестностях Москвы на месте бывших слободских огородов. Имение было не очень большим, но лучшим в возникшем переулке, оттого и сам переулок, как это часто случалось, получил название «Черноградский».

Мы въехали в раскрытые ворота. Вышли. Проследовали через вертушку в будке вечно сердитого охранника. У нас все как положено. Охрана в пятнистой форме, пропуска, камера на входе, чтобы запечатлевать всех приходящих и уходящих… Как говорится, мало ли!

Монтажная была на втором этаже, и мы прошли сразу туда. И как из-под земли вырос шеф.

— Как? — спросил он.

— Отлично, Гаврила Спиридонович, — ответил я.

— Синхроны?

— Во! — поднял я вверх большой палец.

— Посмотрим, — хмыкнул шеф, и мы пошли смотреть отснятый материал.

Через полчаса Свешников приступил к монтажу. Шеф замечаний не сделал. Это означало только одно: он вполне доволен…

Собственно, я в монтажной был не нужен. Еще не было случая, чтоб Свешников запорол материал или собрал его вразрез моему видению. А мое видение готового материала передачи полностью совпадало с видением шефа. Ну, почти полностью…

Определив последовательность синхронов, я собирался уже уйти, как Свешников сказал:

— Слушай, Старый, а вот затеется буча, если Санина и правда грохнут…

Я пропустил его фразу мимо ушей, кроме «Старого». Так Свешников, да и некоторые другие, звали меня, потому что им трудно выговаривать полностью мое имя — Аристарх. А кто моложе — и непривычно, поскольку имени такого они не слыхивали. Правда, есть у нас актер Аристарх Ливанов, народный артист, но кто из молодых о нем знает? Так что сказать «Старый» — было проще, нежели ломать язык произношением имени Аристарх… Да и звучало это «Старый» как бы уменьшительно от Аристарха. «Арик» или «Аря» с моей славянской физиономией тоже не подходили… Тридцать мне исполнится лишь в мае на следующий год… Аристарх, вот имечко! А все отец. Он у меня был, как говорят, не от мира сего. Книгочей, библиофил. Умерла от отека легких моя мама. После этого отец за жизнь не цеплялся, как-то сразу потускнел, пообмяк и, похоже, был не против поскорее встретиться со своей супругой, по которой сильно тосковал. Скончался он через год, сидя на стуле в пустой библиотеке прямо за книгой «О небесной иерархии» Дионисия Ареопагита, одного из учеников апостола Павла. Кстати, Аристархом он меня назвал в честь одного из семидесяти апостолов, ученика самого Иисуса и помощника апостола Павла. Ладно хоть Аристарх. А то ведь я вполне мог быть Ананием [1], Сосфеном [2] или даже Сосипатром [3]. Но это так, к слову. Самого же отца звали Африкан. Был такой священномученик и воин, пострадавший за Христа. Так что полностью меня зовут Аристарх Африканыч Русаков. Ладно хоть фамилия не подкачала. Хуже было бы, если бы я был каким-нибудь Введенским, Воскресенским или Всесвятским, как и положено отпрыскам-поповичам и прочим выходцам из духовной братии…

На телеканал «Авокадо» я пришел из газеты. Называлась она «Московский репортер» и издавалась всего-то два года. Основная тематика — Москва и жизнь ее обитателей. Всех социальных слоев и групп, начиная от работников аппарата президента и министерств и заканчивая популярными в Москве бомжами Ваней-волхвом и Васей Упырем. Интересная была газета, тираж тридцать тысяч, но читали ее, после проведенного опроса, от ста двадцати до ста пятидесяти тысяч москвичей и тех, кто около. И редактор был мужик что надо. Не трусил, не ломал шапку перед сильными мира сего… Правда, были еще учредители газеты, то бишь ее владельцы. Но тех больше всего интересовал доход издания, бабки, которые оно приносило, а не его тематика. Да и сомнительно, что они читали нашу газету.

«Московский репортер» прикрыли в две тысячи восьмом году из-за скандально-сенсационной публикации о возможном разводе с супругой одного очень крупного фигуранта в российской политике. Прикрыли финансирование, и все. Газета какое-то время пыталась выживать самостоятельно, сократив зарплаты сотрудникам почти наполовину. В течение последующей недели половина сотрудников редакции подали заявления об увольнении. Оставшиеся — истинные патриоты газеты, настоящие подвижники, стоявшие у ее истоков, продолжали ее выпускать. Потом из ежедневной газеты «Московский репортер» превратился в еженедельник. Но продолжал регулярно выходить, не в меру будоража московские умы, пока какая-то всемогущая рука сверху не погрозила пальчиком рекламодателям. И те перестали публиковать в газете свою рекламу. В ответ главный редактор еще понизил зарплату сотрудникам и себе, и, в конечном итоге редакция газеты стала состоять из четырех человек: два корреспондента, я и Вова Чикин, корректор Полина Шлыкова и зам главного редактора, он же верстальщик и ответственный секретарь — Витюня Жмуркин. Пятым был сам главный редактор Геннадий Павлович Нехватов. Два месяца газета еле держалась на плаву, но потом положение стало выправляться. Вновь появилась кое-какая реклама… Наш еженедельник не рвали из рук, как в прежние времена, но раскупался он весь, без остатка. Нехватов даже повысил должностные оклады, что вселило надежду… А потом кто-то наверху сделал начальнической рукой новую отмашку. И московские киоски перестали брать «Московский репортер» на продажу — мол, не расходится. Хотя это была откровенная ложь. Тиражи стали зависать, одни убытки. И в августе две тысячи восьмого года холдинг «Национальная медиакомпания», как выразился один из ее руководителей в СМИ, «приостановил выпуск газеты ввиду явной убыточности».

Это был конец. После последнего выпуска «Московского репортера» главный собрал нас всех, накрыл поляну на белой скатерти у себя в кабинете, крепко напился и поочередно обнял всех и расцеловал в уста.

— Прощайте, други, — со слезою в голосе говорил он, принимая рюмку «на посошок». — Для меня было большой честью работать с вами…

— Прощайте, Геннадий Павлович… — сказала Полина Шлыкова, повиснув на шее у главного редактора.

— Гена! Будь! — Это сказал Витюня Жмуркин, смахнув скупую мужскую слезу с ясных глаз.

— Будьте здоровы, Геннадий… — сказал всегда вежливый и предупредительный Вова Чикин.

— Шеф… Всегда! — Это сказал я. С чувством. И сжал кулак в интернациональном приветствии.

Когда мы покинули кабинет главного редактора, то услышали незабвенное:

Черный во-ора-ан, черный во-ора-ан,

что ты вье-есси надо мно-о-о-ой?

Ты дабы-ычи-и не дажде-есси,

черный во-оран, я не-е тво-ой…

Было очень печально, если не сказать больше. Поганенько было на душе! Бывший корректор Полина Шлыкова с высшим филологическим образованием беззвучно плакала, и слезы безостановочно катились из ее глаз, как вода из текущего на моей кухне вечно сломанного крана. Ей было пятьдесят два года, и она, наверное, со страхом представляла себе, как будет устраиваться на новую работу. Ведь после сорока женщине найти приличную службу весьма и весьма проблематично.

Бывший корреспондент Вова Чикин, бывший заместитель главного редактора и по совместительству верстальщик и ответственный секретарь Витюня Жмуркин шли и тупо смотрели прямо перед собой, вряд ли что-либо замечая.

Я среди них был самый молодой. А следовательно, и наиболее перспективный. Это была третья газета, из которой меня выперли после окончания журфака, ну, или из которой пришлось уйти не по собственной воле.

Я клял себя, клял невезуху, которая всю жизнь преследовала меня, начиная едва ли не с пеленок, но мне все же было, наверное, легче, нежели остальным: всем троим было за сорок, а мне не стукнуло еще и тридцатника.

Что же касается моей невезухи, то началась она, насколько помню, с детского садика. Я попал в группу, состоящую из одних девчонок (ну, может, и были двое-трое мальчишек, но их совершенно не помню). И девчонки попались на редкость вредные: все время жаловались на меня воспитательнице, как по делу, так и вовсе беспричинно. То я молоко с пенкой в раковину слил (к молочным пенкам я всегда испытывал отвращение, что, похоже, передалось и к пивной пене, которую я всегда сдуваю), то в тихий час не спал, то кого-то из них обозвал дурой, хотя в моем лексиконе такого слова тогда еще не имелось.

В школе вообще полная непруха: мне совершенно не давались точные науки… Хорошо, что в университете, куда я поступил со второго захода (в первый раз просто не повезло: проспал и опоздал на вступительный экзамен), не надо было сдавать экзамены по математике, физике…

Мне не повезло с женой. Я женился на третьем курсе, по любви. Правда, как оказалось, только с моей стороны. Алла была приезжей, и ей просто надо было зацепиться в Москве: прописка, квартира, а потом — работа. Все это она получила, шаг за шагом. После чего я стал ей не нужен. А я все еще ходил в розовых очках, полагая, что в жизни у меня началась полоса везения и удач. Ошибся. Розовые очки мешали разглядеть, кто такая Алла. Когда случайно увидел, как она целуется с каким-то деятелем, сидящим за рулем шикарного авто, розовые очки слетели и хрустнули под подошвой башмаков.

Мы тогда встретились с ней взглядами. Она не отпрянула в испуге от мужчины…

Домой пришла приблизительно через полчаса после меня.

— Ну, и что ты молчишь? — завела она разговор первой.

— А что говорить? — заставил я себя посмотреть на нее.

— Что-нибудь, — ответила она. — Или станешь делать вид, что ничего не произошло?

— Не знаю, что говорят женам в таких случаях, — отозвался я, понимая, что мир, который, как мне казалось, был невероятно крепким, вдруг обрушился в один миг. Оказывается, состоял он из сплошных иллюзий.

— А ты скажи, как говорят в сериалах: пошла вон, например! — она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел злость. — Начни недоумевать и сокрушаться… Как ты могла, и все такое… Или выдохни мне гневно в лицо: сука! Или начни собирать свои манатки в спортивную сумку, заталкивая их как попало, а потом молча уйди, тихо прикрыв за собой дверь. Только не забудь поиграть желваками и всем своим видом показать, как тебе мучительно больно от всего происходящего.

— Мне некуда идти, — тихо произнес я.

— Правильно, — быстро согласилась она. — Тебе некуда и не к кому идти. И так будет всегда…

— И что с того? — спросил я.

— Да то, что ты — лузер. Ты таким родился. И это твое истинное призвание, — она была очень убедительна в своем презрении.

— Хорошо, дальше что? — еще раз посмотреть на нее я уже не мог себя заставить.

— Ничего, — кажется, она пожала плечами. — Просто такое положение вещей меня не устраивает.

— А раньше устраивало? Когда ты выходила за меня? — спросил я.

— Вот только не начинай, — она плюхнулась на диван. — Да, раньше меня это устраивало. Все же ты коренной москвич. Квартира в центре, столичные перспективы… А теперь — нет. Я все же надеялась, что ты будешь расти. А ты просто не хочешь…

— Ну, и что в твоем понимании — расти ? — спросил я, зная, конечно, каков будет ответ. Сейчас она скажет, что мне надо, как и подобает мужику, включиться в гонку за благополучием и удовольствиями, расталкивая локтями тех, кто слабее, и держась как можно ближе к тем, кто сильнее. Но она ответила просто:

— Сам знаешь…

— Ладно. Как мы с тобой будем… дальше? — кажется, вместе с розовыми очками с меня упало еще нечто, какой-то груз, и мне, несмотря на обиду и отчаяние, стало даже как-то легче. Ведь пребывая в любовном тумане к Алле, я подспудно знал, что этому придет конец. Со мной и не могло быть иначе, ведь я — неудачник. И вот — случилось… И у меня будто камень упал с души: вот, наконец, дождался. И теперь тяготившее меня ожидание беды исчезло. Ибо пришла сама беда, вот только жаль, что она явилась в образе красивой и не в меру самоуверенной женщины. Но, поскольку я беду ожидал, то был к ней как бы подготовлен…

— Будем разводиться, — сказала Алла и выжидающе посмотрела на меня.

— Ты этого хочешь? — спросил я.

— Да! Хочу! Очень! — это было сказано с вызовом, но меня не слишком задело.

— Хорошо, — ответил я. — Раз ты инициатор, то тебе и начинать развод. А я подпишу, что там надо подписывать…

— Учти, все будем делить пополам, — немного растерянно произнесла она, очевидно, ожидая от меня иной реакции.

— Понимаю, — сказал я.

— А квартиру будем разменивать…

— Жаль. Классная квартира. Трехкомнатная сталинка… В центре. Она досталась моим родителям от моей бабки…

— Ну и что? — кажется, Алла нервничала. — Уж не хочешь ли ты сказать, что я не имею прав на эту квартиру? Я в ней прописана, мы владеем ею в равных долях, и по закону имею полное право на то, чтобы…

— Имеешь, имеешь, — не дал я ей договорить. Получилось это у меня вполне спокойно, и она с некоторым удивлением посмотрела на меня: не строю ли я ей какие-нибудь козни или западню, ибо квартирный вопрос ее, похоже, крайне волновал. Что ж, люди судят о других по себе…

— Зато мы запросто разменяем на две однокомнатные, верно ведь? — заявила Алла, подпустив в голос примирительные нотки.

— Вот ты этим и занимайся, — сказал я. — Только учти, я из центра не уеду…

Мы как-то быстро развелись. С обменом все было не так скоро, поскольку два варианта, предложенных ею, меня не устроили. А вот третий вариант, однокомнатная квартира на Садовом кольце недалеко от пересечения с Новым Арбатом, вполне то, что мне подходило.

Потом закрылся «Московский репортер». Я сунулся в одно место, в другое… Наконец, попалось на глаза объявление, что молодая телекомпания «Авокадо» объявляет конкурс на вакансию телевизионного корреспондента, имеющего опыт работы. Отправился на собеседование. В тот день шеф беседовал с тремя девушками и двумя парнями. Не знаю, сколько всего было претендентов на место тележурналиста, но я прошел. Признаюсь, поначалу сомневался, но на сотовый поступил звонок, и секретарша шефа пригласила меня прийти. Оказалось, принят, и надо выполнить ряд формальностей, после чего я могу приступать к работе. Конечно, с испытательным сроком в три месяца и урезанной в это время зарплатой.

Не верилось, что мне так может повезти. Все ждал, что это какая-то ошибка. Даже спросил секретаршу шефа, почему приняли именно меня. Очевидно, был настолько непосредственен, что не ответить на мой вопрос не могла. И секретарша ответила (по секрету):

— Изо всех, кто проходил кастинг, у вас самый большой словарный запас. И вы, отвечая на вопросы, не задумывались и быстрее всех находили нужные слова. А умение мгновенно реагировать на изменившуюся ситуацию и аргументировать ее шеф считает одним из самых главных качеств, которыми обязательно должен обладать телевизионный корреспондент и корреспондент вообще…

— Спасибо, — сказал я.

— Но вас взяли с испытательным сроком, — напомнила мне секретарша. — Потому что у вас нет опыта работы на телевидении. Постарайтесь быстрее его набрать. У нас были случаи, когда некоторые не выдерживали испытательного срока, и шеф расставался с ними без всякого сожаления. Не расслабляйтесь! — улыбнулась она.

— Спасибо. — Кажется, я был симпатичен секретарше шефа…

Что такое телевизионный корреспондент? Это тот же журналист. Помимо умения писать тексты и брать интервью, что я уже умел неплохо делать, надлежало хорошо и грамотно говорить, а главное, удерживать внимание и интерес аудитории к подаваемой информации. Весь вопрос в том, как это делать. Тележурналистика — дело вовсе не легкое, как может казаться. Это на экране ведущие передачи смеются, шутят… А сколько потребовалось времени и труда для подготовки, сколько снято дублей… И я стал учиться. Смотреть программы. Анализировать поведение ведущих. И скоро понял, что «брать» аудиторию можно тремя способами: обаянием, исключительно интересной информацией и какими-нибудь своими особыми приемами и фишками. Ну, а если сочетать в себе все эти качества, то, без сомнения, зритель будет твой. Надо лишь оседлать именно своего конька…

Чем, к примеру, завораживал зрителя тележурналист и ведущий программ Владимир Молчанов? Своей интеллигентностью, мягкостью, доброжелательностью и бархатным тембром голоса.

Особой харизмой отличается Николай Николаевич Дроздов, бессменный ведущий программы «В мире животных». Конечно, он профессор и все такое, но не каждый профессор может стать столь популярным и так завораживать своими рассказами аудиторию всей страны.

А Владислав Листьев? Обаяние плюс талант…

А наши знаменитые дикторы Виктор Балашов, Татьяна Веденеева, Ангелина Вовк, Игорь Кириллов, Светлана Жильцова, Светлана Моргунова… Им верили безоговорочно. Как своим. Родным и домашним. Вот что значит обаяние, голос и харизма.

Поскольку особо обаятельным я себя не считал и не считаю, а харизму надлежало еще заиметь (хотя бы хиленькую), оставалось либо найти свою привлекательную фишку, либо брать интересом сюжетов передач и текстами к ним.

Первые два месяца испытательного срока только и делал, что «искал себя». И не находил. То был в образе эдакого всезнайки и сыпал афоризмами «от великих» к месту и не к месту, то старался выглядеть столь серьезным и даже мрачным, будто мой сюжет рассказывал о крушении авиалайнера или поезда… В передаче о московских пробках я острил и был наполнен иронией и сарказмом, как это делает зловредный пешеход, смеясь над трудностями автолюбителей… А новостной сюжет об аресте милицией на Воробьевых горах тридцати геев подал как событие, по значимости почти равное убийству президента Джона Кеннеди в Далласе.

В общем, найти себя у меня пока не получалось. Шеф косился, но молчал. И в этом зловещем молчании я чувствовал, что тучи сгущаются. А потом, по словам секретарши шефа, продолжавшей принимать участие в моей судьбе, на горизонте телекомпании замаячила фигура опытного человека, претендующего на мое место. Положение стало настолько шатким, что уже начал ждать вызова в кабинет шефа и предложения написать заявление об увольнении по собственному желанию. Словом, испытательный срок мог закончиться весьма плачевно…

Выручило зеленое удостоверение «Международная карточка журналиста», подписанное Генеральным секретарем Международной федерации журналистов Айданом Уайтом и председателем Союза журналистов России Всеволодом Богдановым. Еще работая в «Московском репортере», главный редактор кинул клич, что имеется возможность получить профессиональную «Международную карточку журналиста». Кто, мол, желает? Айда, дескать, вступать. Авось пригодится такая корочка. Ну, мы все пятеро и возжелали вступить. Заполнили анкеты, приложили к ним цветные фото и копии с паспортов и пятьсот рублей вступительного взноса. И как-то очень скоро такие карточки журналистов-международников получили! Не зная ни одного иностранного языка! Эта карточка давала право получить доступ к информации в Европарламенте, Совете Европы и даже проходить в здание ООН. Но это у них . У нас же при ее предъявлении доступ в государственные и муниципальные учреждения для получения нужной информации она предоставляла. На вкладыше карточки содержалась просьба ко всем органам власти «оказывать необходимое содействие держателю карточки в выполнении им профессиональных обязанностей». И иногда это срабатывало! Сработало это и тогда, когда я провел свое первое журналистское расследование касательно хищений в департаменте градостроительной политики Москвы, в частности, по программе «Народный гараж» и нецелевому расходованию средств некоторыми чиновниками департамента. Всего начальственные ребята из департамента израсходовали на разные нужды, не связанные с указанной программой, около ста тридцати миллионнов рублей. В возбуждении уголовного дела против них и моя заслуга. Кроме того, это принесло мне кое-какие полезные знакомства среди полицейских чинов и прокурорских работников, к тому же я узнал, что мой университетский товарищ из одного потока уже несколько месяцев как трудится в Следственном комитете при Прокуратуре Российской Федерации.

Удачное завершение расследования завершило испытательный срок с положительной оценкой: меня оставили работать в телекомпании в качестве тележурналиста. А потом как-то поднаторел, и у меня появился «свой конек». Мои репортажи всегда заканчивались неким вопросом и провоцировали на раздумье. Даже после окончания передачи зритель еще какое-то время сидел у телевизора, пытаясь самостоятельно дать ответ на вопрос, который я оставил неразрешенным. Еще моя фишка — не бросать тему, пока она не получит свое завершение. Например, если было заведено уголовное дело, то обязательно показывал и рассказывал, чем оно завершилось. Пусть даже и через месяцы…

Кажется, такой подход моему шефу нравился. Но, в отличие от главного редактора «Московского репортера», он об этом никогда не говорил. Хотя чем-то походил на Нехватова. Он так же не любил кланяться и вилять кобчиком и открывал одну за другой новые программы, после которых, а их было немало, я даже опасался, что телекомпанию прикроют, как это случилось с «Московским репортером». Ан нет! Телеканал «Авокадо» продолжал существовать и неизменно пополнял свою зрительскую аудиторию.

Тематика нашего канала схожа с той, что некогда взял себе за основу «Московский репортер»: город Москва и его люди. Как они пытаются выживать в огромном мегаполисе и что из этого получается (или не получается). И еще — чем живут эти люди и о чем мечтают…

Глава 3. Все, кто знал актера, скорбят, или я начинаю расследование

Конечно, третий выпуск программы «Последнее желание» особого фурора не произвел. Москвичей сегодня мало чем удивишь. Даже если пройтись голышом по Тверской, то не всякий и оглянется (видывали и не такое!). Люди, по большому счету, всецело заняты собой, собственной семьей, и все их чаяния замыкаются на них самих и своих близких. А хорошо соседу или плохо — не очень волнует. Коммунизм сегодня никто не строит. Все строят собственное благополучие… И все же эта передача возымела некоторый резонанс. Было даже несколько звонков в редакцию программы с просьбой дать адрес того пацаненка, у матери которого рак, чтобы помочь деньгами. Что ж, в наших людях еще не совсем исчезло сострадание к чужой боли…

… Еще с десяток звонков от негодующих граждан, а точнее, гражданок, касались того мужика в кепке, последним желанием которого было убить Санина.

— Самого его убить за такие слова надо! — негодовала одна домохозяйка, не пропускающая, как она сама поведала, ни одной передачи программы «Последнее желание». — Санин — наша национальная гордость, великий актер! И пусть он живет долго и радует нас своими новыми ролями. Так ему и передайте, коль увидите…

На второй день после выпуска этой передачи меня вызвал шеф. Настроен он был серьезно. Я пришел к нему в кабинет, он включил телевизор, показал на стул.

Все это происходило молча, и я не понимал, что ему от меня надобно. Не скажешь же собственному шефу «чего звал»? Поэтому устроился удобнее и уставился на экран.

Новости на «Первом». Мурашки побежали по коже, когда услышал:

— В Москве трагически погиб известный актер Игорь Валентинович Санин. Его нашли мертвым в собственной квартире. Причиной смерти стала черепно-мозговая травма, предположительно нанесенная бутылкой из-под водки, которая была найдена рядом с трупом. Следов ограбления нет. Тело обнаружено соседями артиста, поскольку дверь в его квартиру была открытой. Они же и вызвали полицию. Сейчас в квартире артиста работает бригада оперативников, начата следственная проверка всех обстоятельств гибели известного актера. Коллеги актера в шоке от случившегося, ведь ему всего сорок три года. Это был человек огромного актерского дарования, добрый, неконфликтный и очень непосредственный в жизни, всегда отзывающийся на просьбы друзей и просто знакомых людей. Игорь Санин завоевал любовь зрителей чрезвычайно быстро. Им воплощено на экране десятки ярких и запоминающихся образов в фильмах «Группа преступных лиц», «Последний рубеж», «Степной роман», «Личный шофер Анастасии Романовны», «Венчание на царствие», «Коновалов», «Рано умирать»…

Я посмотрел на шефа. Он молчал и как-то печально смотрел на экран…

Затем показали отрывок из последней работы Игоря Санина, сериала «Такой семьи нет ни у кого». Он сыграл чудаковатого токаря высшей квалификации, увлеченного проблемой озонных дыр в атмосфере Земли. Герой Санина чем-то напоминал чудаков из рассказов Василия Шукшина, у которого актер впервые снялся, будучи еще совсем маленьким ребенком. А голос за кадром рассказывал о том, что Игорь Санин в своих ролях мог быть совершенно разным, что говорило о его высоком мастерстве и многогранном таланте…

Показали небольшие отрывки из фильмов «Венчание на царствие», сериала «Группа преступных лиц», а также «Личный шофер Анастасии Романовны», принесшего актеру всероссийскую славу…

— Ролей было много, — продолжал звучать скорбный мужской голос за кадром. — И во всех этих ролях актер был неповторим и ярок. Роль Степана Кожухова, например, из фильма «Венчание на царствие», на фестивале «Золотой овен» признали лучшей мужской ролью второго плана. Члены жюри фестиваля констатировали, что второй план Игоря Санина был намного ярче, чем у многих — первый. Его человеческие качества, невероятные внутренние затраты на исполнение роли, умение импровизировать и почти мгновенно схватывать всю глубину роли импонировали многим режиссерам, что работали с ним. Почти все его герои, хорошие и не очень, — немного чудаковатые, даже странные люди. Со своим видением мира и пониманием жизни. Во всех его ролях была какая-то загадка. И огромное обаяние, какую бы роль он ни играл: положительную или отрицательную. Он производил впечатление человека, без которого нельзя обойтись. Он совершенно был лишен штампов в своих ролях. Игорь Санин и сам пробовал себя в режиссуре. Его первый снятый фильм в качестве режиссера — «Внук Генсека» — получился ярким и скандальным. Друзья Игоря Санина вспоминают, что в последнее время он часто говорил о смерти. Он почему-то думал, что не доживет и до пятидесяти лет. Все, кто знал актера, скорбят о безвременной утрате…

— Каким образом? — спросил шеф, когда новостной сюжет закончился, посмотрел на меня, будто подозревал в гибели актера.

— Здорово, — ответил я первое, что пришло в голову.

— А что «здорово»? — удивленно посмотрел на меня шеф.

— А что — «каким образом»? — выдержал я его взгляд.

— Меня интересуют твои мысли насчет всего этого? — вопросительно произнес шеф.

— Пока не знаю, — честно признался я, прекрасно понимая, куда клонит шеф. — Того человека, чье последнее желание было убить Санина, нам все равно не найти…

— А если попытаться? — настаивал шеф.

— Ну, он мне не показался дураком, — ответил я. — И если это он убил Санина, то его давно уже нет в Москве…

— Не факт, — заметил шеф.

— А может, это вовсе и не он убил Санина, — сказал я. — Просто совпадение! Глупо же сказать принародно о желании убить и… потом сделать это. Слова еще не есть действие. У меня тоже бывает желание убить кого-нибудь, кто сильно меня достает, — говоря это, я отвел взгляд от шефа, чтобы он, не дай Бог, не подумал, что речь идет о нем. Через паузу добавил: — Например, мне хотелось убить свою жену, когда она разменяла наше родовое гнездо. Но такое желание приходит и мгновенно уходит. И это совсем не значит, что я способен и готов кого-нибудь убить. Даже в самый момент прихода такого желания…

— Все это правильно, — подошел ко мне шеф. — Но наша программа явилась предтечей убийства Санина. Она его предвосхитила. Это знак. Ничего случайного в жизни нет, и ты это еще поймешь, когда станешь старше.

— Это я уже понимаю, — сказал я.

— Замечательно, — констатировал шеф. — Значит, у тебя имеется за плечами приличный жизненный багаж, и, главное, ты умеешь им правильно пользоваться. Воспользуйся им и сейчас…

— Вы мне льстите, — пошутил я. Как всегда, не к месту. Скверная привычка, никак не могу от нее отделаться. Ладно бы шутки получались смешные, а то так… Хоть плачь!

— Не без того, — усмехнулся шеф. — Ты немедленно начинаешь проводить собственное журналистское расследование по делу убийства артиста Санина.

— Но…

— Не беспокойся, ты по-прежнему будешь вести программу «Последнее желание», никто у тебя её не заберет. Мне известно, как ты к ней привязан! — Вот об этом я как раз не беспокоился, уж лучше бы он её забрал. В голосе шефа слышались приказные нотки. — От всего прочего я тебя освобождаю. Оператора Степу прикрепляю к тебе. Он твой и ничей больше. И редакционный «Рено» вместе с Сан Санычем в твоем полном распоряжении. А новую программу назовем так: «Кто убил Санина?» Еще не знаю, как она будет выходить: раз в неделю или два. А может, и через день. Все зависит от материала, который ты накопаешь. У тебя ведь есть связи среди оперов и следователей?

— Ну, один мой университетский товарищ пять лет уже как работает в Главном следственном управлении Следственного комитета, который был вначале при прокуратуре федерации, а теперь просто федеративный Следственный комитет. Он уже не раз мне помогал… Есть знакомства и в Главном управлении МВД России по Москве, — в задумчивости добавил я. — Только так, шапочные…

— Надо превратить их в дружеские, — сказал шеф. — Потребуются деньги на представительские расходы, — с нажимом произнес он, — решим и этот вопрос. Ну, что? — Шеф посмотрел на меня, и в его глазах — не может быть! — промелькнула просьба. Ну, как после этого откажешься? — Эх, завидую я тебе! Такую тему жизнь подкинула!

* * *

Кое-что про Санина уже было известно. Он был убит на квартире, которую купил, чтобы приходить в себя после съемок и суеты киношной жизни. Эдакая холостяцкая берлога, где можно ото всех на время спрятаться и отлежаться. Знали о ней только близкие друзья и еще дворовые мужики, с которыми Санин иногда выпивал. Еще было известно, что Следственным комитетом возбуждено уголовное дело с формулировкой «нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека». Поскольку сам себе нанести смертельную рану на затылке посредством бутылки человек не в состоянии. И прозвучавшая было на первых порах популярная в последнее время версия о том, что Санин, будучи пьяным, упал «с высоты собственного роста», ударился затылком и истек кровью, отпала.

Да и обо что можно так удариться?

Об угол стола или стула; подлокотник кресла; о кухонную плиту?

Тогда не получится «с высоты собственного роста».

Упасть и удариться головой о раковину, унитаз или пол под кафельной плиткой невозможно из-за малой площади туалета или ванной комнаты… Падение в комнате, кухне или прихожей, полы которых покрыты линолеумом и ковровой дорожкой, такой раны на затылке не причинит.

К тому же пьяные люди как раз менее подвержены травмам, поскольку находятся в расслабленном состоянии, как бы амортизирующем удары. В Зеленограде несколько лет назад пьяный парень вывалился аж с десятого этажа. И ничего. Поломался, конечно, но жив остался. Бывает, пьяные выпадают из окон и с балконов, и ничего, поднимаются, отряхиваются и идут в магазин за следующей бутылкой водки для успокоительного возлияния…

Скандалов за Саниным тоже не водилось, пьяных песен в его квартире никто не горланил, иначе об этом не преминули бы написать те многочисленные еженедельники, что специализируются на скандальных историях о жизни знаменитостей. Да и в Интернете «доброжелатели» Санина непременно выложили бы информацию и видео, порочащие знаменитого актера. Я как раз и начал свое расследование со сбора информации о Санине в Интернете. Однако ничего особого не отыскал. Правда, было одно интервью с актером… Он говорил, что после сериала «Группа преступных лиц» неоднократно получал открытки со своим изображением с выколотыми глазами и прожженным сигаретой лицом, а также письма с угрозами, но все это он относил к своей отрицательной роли в фильме и был, скорее, доволен такой реакцией зрителя, нежели рассержен или напуган. Ведь подобная реакция на эту роль говорила о том, что сыграна она замечательно, раз задела людей «за живое». Кроме того, сериал прошел десять лет назад, и в течение этого периода с актером ничего обещанного в письмах не случилось. И вообще, в убийство актера из-за сыгранной им роли что-то не верилось. Мотив убийства следовало искать в другом месте.

А в каком? Похождения на стороне?

Любовниц у него, судя по всему, не имелось. После развода с первой супругой и женитьбы на актрисе Зинаиде Покровской Санин успокоился окончательно и, похоже, был в браке вполне счастлив. Если бы у него имелись любовные истории или даже просто интрижки, об этом стало бы непременно известно, ведь жизнь знаменитостей на всеобщем обозрении. И случись подобное, публикации в Интернете не преминули бы появиться. Значит, женщины на стороне не имелось, либо он, уподобившись секретному агенту, скрывал эту связь особо тщательно. Чего, по сути, мужчины делать не умеют. В отличие от женщин. Стало быть, убийства из-за ревности со стороны жены не просматривается…

Впрочем, все это еще надлежало проверить…

Какой же скелет хранился в шкафу у Санина, который мог быть причиной убийства. Тайны, особо оберегаемые, есть почти у всех. Какая имелась у Игоря Валентиновича Санина? Или у того, кто его убил? Вот что мне следовало выяснить, после чего проявились бы и подозреваемые в этом деле…

С чего начинается любое расследование?

С осмотра места происшествия и опроса соседей.

Места происшествия мне не видать. Квартира Санина уже опечатана, попасть в нее невозможно. И даже если предположить чисто теоретически, что попаду, то все равно это ничего не даст: тело отвезли в морг, многие вещи лежат не на своих местах, обилие чужих следов, орудие убийства отсутствует. Значит, следовало отыскать очевидца. Того, кто в квартире этой побывал и все видел еще до приезда оперативников… Как там озвучено в новостях? «Тело обнаружено соседями артиста, поскольку дверь в его квартиру была открытой. Они же и вызвали полицию»… Вот с теми соседями, что обнаружили тело, и предстоит поговорить в первую очередь…

* * *

Обычная девятиэтажка. Санин мог позволить себе апартаменты и ближе к центру, и много лучше. Наверное, не было необходимости тратиться на хорошую квартиру. Ведь ему нужно было не роскошное жилье, а нора для отлежки… И даже не нора, а так себе, норка. Она и была таковой, его квартирка на втором этаже: прихожая, комната, кухня, балкон.

Мы со Степой начали с того, что сняли дом и окна квартиры Санина. Потом его подъезд и кое-кого из жителей. Затем я увидел пожилую женщину с благообразным лицом, вышедшую из подъезда Санина. Она явно никуда не торопилась. Я сказал Степе, чтобы подтянул камеру ближе, и направился к женщине:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, — с любопытством посмотрела сначала на камеру, а потом на меня женщина. — Вы с телевидения?

— Да, — ответил я и поднес микрофон к ее лицу: — Телеканал «Авокадо». Смотрите нас?

— Да, — ответила женщина не очень твердо.

— Вы не против, если мы зададим вам несколько вопросов? — посмотрел я на женщину как можно более доброжелательно.

— Задавайте, — разрешила женщина, поправив волосы.

— Вы знали Игоря Валентиновича Санина? — начал я, удостоверившись, что Степа снимает.

— Да, — ответила она. — Даже один раз немного поговорили.

— О чем? — спросил я.

— Я поинтересовалась, скоро ли мы увидим его в новой роли, — ответила женщина.

— И что вам ответил Игорь Валентинович? — задал я новый вопрос.

— Он улыбнулся и ответил: «Скоро, очень скоро», — сказала женщина, и на ее лицо легла тень. — А оно, видите, как вышло…

— А как «оно вышло»? — быстро спросил я.

— Его убили, — ответила женщина и помрачнела еще больше.

— А вы не знаете кто?

— Да откуда ж мне знать… Этого никто не знает.

— Вы ведь из того самого подъезда, соседка Игоря Валентиновича? — задал я еще вопрос.

— Да, — ответила женщина. — Только он жил на втором этаже, а я живу на третьем.

— А в день, когда это все случилось, вы видели Санина? — осторожно спросил я.

— Видела. Из окна. Он выходил во двор.

— И что он там делал? — спросил я.

— Разговаривал с мужиками, — сказала женщина.

— С какими мужиками? Вы их знаете? — пока все шло так, как надо.

— Да кто ж их не знает? — она взглянула на меня с удивлением, будто этих мужиков и я должен был знать.

— И вы можете их назвать? — спросил я.

— А мне ничего за это не будет? — она с некоторой опаской посмотрела на меня.

— Ничего, кроме нашей благодарности, — улыбнулся я в ответ.

— Все равно вы пока не снимайте, ладно? — попросила она.

— Как скажете, — ответил я и, прекрасно зная, что он сделает наоборот, приказал Степе: — Выключи камеру! Ну, вот, — повернулся я к женщине, опустив микрофон так, чтобы он исчез из ее поля зрения. — Теперь вы спокойно можете говорить.

— Он разговаривал с Васькой Писемским и Гришкой Коноваловым. Наши алкаши. Нигде не работают, а каждый день пьяные. И откуда только деньги берут?

— Ну, на выпивку деньги в России всегда находятся, — философски изрек я.

— Это вы точно говорите, — уважительно посмотрела на меня женщина. — На хлеб и молоко денег нет, а на выпивку — есть… Мне бы вот так!

— Ну, значит, он поговорил с мужиками, и что дальше? — спросил я, глянув на Степу и удостоверившись, что он продолжает снимать.

— А дальше, он им, наверное, денег дал, я этот момент проглядела, чайник закипел… — женщина немного виновато посмотрела на меня. — И когда в окно снова глянула, третьего с ними уже не было. За водкой, видно, побежал… А Санин с Гришкой и Васькой к дому пошли…

— Погодите, погодите, — я немного растерялся. — Вы говорили, что Санин разговаривал во дворе с Гришкой и Васькой. А потом они пошли к дому. А кто ж тогда за водкой-то побежал?

— Я ж говорю — третий, — женщина посмотрела на меня, как смотрят взрослые на несмышленого ребенка. — Третий мужик еще с ними был. Только я его не знаю. Приблудный какой-то, не из нашего дома…

— Приблудный? — переспросил я, и мне показалось, что одна ниточка в этом деле уже появилась.

— Ну, да, — ответила женщина. — Не наш, точно…

— А какой он был из себя? — я посмотрел на женщину взглядом, с каким просят милостыню нищие на папертях церквей в религиозные праздники.

— Да он какой-то неприметный… — задумчиво ответила женщина. А потом добавила: — В кепке…

— В кепке?! — спросил я и переглянулся со Степой. Тот, похоже, также был поражен последним ответом женщины.

— Ну да, в кепке… — подтвердила она.

С минуту, наверное, я молчал, и женщина время от времени поглядывала на меня, ожидая новых вопросов. А в моей голове, словно пчелы в потревоженном улье, носились мысли…

Неужели мужик в кепке — это тот самый неприметный мужик, что тогда, в интервью, высказал своим последним желанием убить Санина? И убил, вызнав про его квартиру-норку и выследив Санина. Но тогда он просто камикадзе какой-то. Сначала он нарисовался перед нами, съемочной бригадой, и будущими телезрителями передачи, потом — перед этими Васькой и Гришкой и прочими жителями дома, где проживал Санин… Неужели все так просто? Впрочем, правильный ответ очень часто бывает самым простым…

— Скажите, а этого неприметного мужчину в кепке вы тогда, в день убийства Санина, видели впервые? — задал я, наконец, новый вопрос заскучавшей было женщине.

— Нет, я его видела уже не в первый раз, — охотно ответила женщина. — Он с неделю или около того с Васькой и Гришкой гужевал…

— Вот как… А вы имели беседу со следователем по поводу случившегося?

— Да. У нас многие в доме были опрошены по поводу убийства Санина, и я тоже, — сказала женщина.

— И о чем вас спрашивали? — поинтересовался я.

— Про шум, — посмотрела она на меня. — Не слышали ли мы какого шума накануне или в день убийства.

— А вы что? — посмотрел я на женщину.

— Что? — глянула она в ответ на меня.

— Шум-то был? — спросил я.

— Нет. Никакого шума не припомню, — ответила женщина. — Санин, когда здесь появлялся, часто просто сидел у себя в квартире. Иногда бывал не очень трезв и водил к себе мужиков, как в тот день, когда его убили. Но шума не бывало никакого. Васька Писемский говорил, что они просто пили и беседовали «за жизнь».

— Вы с этим Васькой разговаривали о Санине? — спросил я.

— Да. Васька хвалился, что Санин им с Гришкой сказал однажды, что с ними он будто бы «отдыхает душой» и «сбрасывает нервное напряжение»… — ответила женщина и хмыкнула. — Ох, не понять этих мужиков!

Что ж, все правильно. За разговорами «за жизнь» с дворовыми выпивохами к Санину приходило успокоение. Сбросив таким образом скопившееся напряжение, он затем возвращался к жене и детям, к работе над ролями, с нервотрепкой и ежедневной съемочной гонкой…

— Скажите, а вы говорили о третьем мужике в кепке тому, кто вас допрашивал по поводу смерти Санина? — задал я весьма интересующий меня вопрос.

— Нет, — ответила женщина.

— Почему?

— Они и не спрашивали об этих алкашах, — чуть виновато ответила она. — И мне в голову не пришло говорить о них. Вот вы спросили — и я ответила. А не спросили — не ответила бы. Полиция только про шум спрашивала. И про подозрительных лиц в день убийства или накануне. А в алкашах — чего подозрительного? Тем более они на виду у всего дома. Алкаши — и есть алкаши, верно? Чего с них возьмешь.

— Верно, — согласился я, отметив, что, наверное, обладаю эксклюзивной информацией о мужике в кепке и мне будет что предложить Володе Коробову из Главного следственного управления Следственного комитета в обмен на информацию, интересующую меня. И я с благодарностью посмотрел на женщину, задав еще один вопрос:

— Скажите, а кто из соседей первым обнаружил, что Санин мертв?

— Клава Печенкина.

— Она с одной лестничной площадки с Саниным? — догадался я.

— Да, — сказала женщина. — Расположение квартир у нас обычное: от лифта две квартиры направо, две — налево. Так вот, Клава живет слева от лифта, рядом с квартирой Санина. Только она разговаривать с вами не станет…

— Почему? — спросил я, уже догадываясь о причине.

— Да замучили ее уже за эти три дня! — сказала женщина то, что я и ожидал от нее услышать по поводу Клавы Печенкиной. — То дознание, то допрос, то следователи из управления, то из какого-то комитета. И все разные! И все об одном спрашивают! Вчера еще и из прокуратуры приезжали. А потом все эти дни ее донимают журналисты. Она и на порог своей квартиры вас не пустит. Если вообще откроет…

— Ну а вам, соседям, что она рассказывала про то, что она увидела, когда вошла в квартиру Санина?

— Кровь… Она сказала, что повсюду была кровь. На полу, на диване, на балконной двери…

Я снова задумался. Вот почему уголовное дело возбуждено не по статье «убийство», а по более легкой — «нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека». Выходит, после удара сзади по голове Санин был еще жив. И его попросту добивали… Но почему в таком случае он не стал звать на помощь? А может, все-таки звал? Нет, не похоже. Кто-нибудь должен был услышать. Но поскольку никто не слышал криков Санина и особого шума в его квартире, может, он после удара потерял сознание, а когда пришел в себя, пытался сам как-то себе помочь? И умер от потери крови? Тогда это, возможно, просто случайное убийство, не запланированное и не подготовленное? И мужик в кепке тут ни при чем? Или кто-то очень хочет представить убийство бытовой пьяной дракой с такими вот непредвиденными последствиями? Мол, никто его и не хотел убивать, просто так получилось. По пьянке так частенько бывает. Дескать, он во многом сам виноват, поскольку водил к себе невесть кого…

— А еще что она рассказывала? — попросил я после паузы.

— Она говорила, что войти в квартиру побоялась. Просто заглянула. Санин лежал на полу возле балконной двери. На животе. Голова была в крови. — Женщина немного помолчала… — Да, она сказала еще, что на нем были брюки, футболка и куртка. Обуви на ногах не было. Носки в крови… А потом она позвонила в милицию…

— В полицию, — поправил я.

— Ну да, в полицию…

Что ж, для начала неплохо. Еще парочка синхронов, и материала на первую передачу о Санине вполне хватит. А может, и на две, если сделать нарезки из фильмов и сериалов с участием Санина и вставить эпизоды из его прежних интервью…

— Спасибо вам огромное, — сказал я и чуть не забыл спросить женщину, как ее зовут.

— Милица Васильевна, — ответила женщина.

— А фамилия ваша?

— Монахова, — ответила женщина. — А когда вас смотреть?

— Еще не знаю, — ответил я. — Следите за программой. Передача будет называться «Кто убил Санина?»

— А как ваш канал называется, напомните, пожалуйста? — посмотрела мимо меня Милица Васильевна. Было похоже, что наш канал она не смотрит. Ничего, будет смотреть…

— «Авокадо», — сказал я.

— Спасибо, — повернулась женщина, чтобы уйти.

— Вам спасибо…

* * *

Согласно информации Милицы Васильевны, главный свидетель по делу Панина — Клава Печенкина — проживала в квартире номер пять. Квартира Санина — номер шесть — была опечатана.

Мы сняли синхрон у двери. «Вот здесь провел свои последние дни любимый всеми актер Игорь Валентинович Санин. У нас нет пока возможности попасть внутрь нее и показать место происшествия, но наша программа сделает все возможное, чтобы разобраться в том, что произошло за этой дверью. И будет отчитываться перед своими зрителями об этапах собственного журналистского расследования, которое уже началось и будет происходить непосредственно у вас на глазах», — комментировал я. А потом, сказав, что за соседней дверью живет человек, который первым обнаружил, что Санин мертв, позвонил в квартиру за номером пять.

— Кто? — не сразу раздалось из-за двери.

— Телеканал «Авокадо», программа «Кто убил Санина?» — крайне душевно и доброжелательно произнес я. — Вы могли бы открыть дверь и ответить на несколько наших вопросов?

— Нет! — категорически сказали за дверью.

Мелкие неудачи не должны останавливать настоящего телерепортера.

— Но мы вас просим, — наполнил я свой голос душевной теплотой и жалостными нотками. — Люди очень хотят знать о том, что случилось с вашим знаменитым соседом. Они имеют на это полное право. И мы должны предоставить им такую информацию. Помогите нам!

— Нет! — снова сказали из-за двери не менее категорично, чем в первый раз. — Убирайтесь к черту, иначе я вас помоями оболью!

— Ну, один-единственный вопрос, и мы тотчас уйдем, договорились? — просьба в моем голосе по своему накалу достигла наивысшей точки. Но за дверью молчали. И тогда я в отчаянии крикнул прямо в глазок: — Неужели вы не слышали ни шума борьбы, ни призывов о помощи, когда убивали Санина?

В коридоре что-то зловеще шаркнуло, мне подумалось, что хозяйка квартиры подтащила к двери обещанное ведро с помоями, но предпочитал не сдаваться.

— Нет, — раздалось из-за двери уже очень надоевшее мне слово.

— Но это неправда! — воскликнул я, специально провоцируя, надеясь, что дверь распахнется… Однако мои надежды не оправдались. Вместо этого услышал:

— Да пошел ты!

И все равно это было кое-что. Какой-никакой, но синхрон. Пусть и из-за двери…

— Ты это снял? — спросил я Степу, как если бы выиграл сражение при Ватерлоо.

— Конечно, — ответил он и осклабился. — Считай, что тебе крупно повезло.

— Почему?

— Потому что помоями не облили.

— Ладно, пошли…

Милица Васильевна оказалась права: Клава Печенкина нам двери не открыла…

Квартира за номером семь тоже оказалась недоступной. Похоже, там никого и не было. В восьмой квартире нам открыла двери старушка, которая, конечно, не видела и не слышала.

Степа снял несколько перебивок на лестничной площадке: выдранный на полу кафель и разрисованные граффити стены, и мы вышли из подъезда. На лавочке, возле песочницы, сидел мужик с опухшей красной рожей и безучастно смотрел на окна второго этажа.

— Степа, — сказал я оператору. — Это не иначе как Васька или Гришка…

Я медленно подошел к лавочке и бодро поздоровался.

— Привет, — не очень ласково ответил мужик, подозрительно посмотрев. — Ты кто?

— Я ведущий телепрограммы «Кто убил Санина?», — решил брать быка за рога. — А вас зовут Василий или Григорий?

— Василий, — ответил мужик. — И чо?

— Побеседуем? — присел я рядом на лавочку.

— Если опохмелишь, — без обиняков ответил мужик, глянув с надеждой.

— Без проблем, — ответил я и, мигнув Степе, почти бегом оббежал дом. Магазин находился на первом этаже с обратной стороны здания, поэтому через три минуты вернулся, торжественно неся в руках бутылку водки, пакет с пластиковыми стаканчиками и связку бананов.

— С бананами это ты хорошо придумал, — отозвался мужик, принимая из моих рук водку. — Бананы я люблю… А еще они антидепрессант, — ввернул он модное словечко. — Настроение повышают.

— Возможно, — улыбнулся я. Взял бутылку из его трясущихся рук, отвернул крышку и налил чуть больше половины в пластиковый стаканчик. Потом оторвал от связки банан и наполовину очистил. Люди с похмелья беспомощны, как дети… Да и уважение надобно проявить — пьяницы люди ранимые и обхождение ценят.

— О, уважил!.. А себе? — Василий вопросительно посмотрел на меня.

— На работе, — ответил я. На что Вася вполне резонно заметил:

— Ну и что?

Я плеснул и себе.

— А ему? — повел головой Вася в сторону оператора.

— Он не пьет, у него от водки уши пухнут, — сказал я и сделал вид, что не расслышал возмущенное бурчание Степы.

— Ну, помянем Игорька? — Василий печально посмотрел на меня и опрокинул содержимое стаканчика в рот. Я последовал примеру.

Потом он откусил немного от банана и глянул на меня:

— Из телевизора, значит?

— Да. Мы делаем сюжет о гибели Игоря Валентиновича Санина. Скажите, Василий, вы его хорошо знали? Много с ним общались?

— А он что, будет меня снимать? — снова повел головой в сторону Степы Василий.

— Да, — ответил я. — Мы ж из телевизора…

— А без этого нельзя? — спросил Вася.

— Никак, — ответил я и покачал головой.

— Тогда я тебе ничего не скажу, — заявил мужик. — Даже и не наливай мне больше.

— Почему? — принял я от него пустой стаканчик с намерением плеснуть еще.

— Ну, ты не видишь, не в лучшей форме? — убедительно посмотрел на меня Вася. — Я ж скорблю… А если кто из знакомых в твоем ящике меня увидит.

— Мы все скорбим по поводу безвременной кончины Игоря Валентиновича, — сказал я. — Так вы его хорошо знали?

— Мы… — он запнулся и почти зло посмотрел на меня: — Скажи, пусть не снимает.

— Хорошо. — Я сделал серьезное начальническое лицо и повернулся к Степе: — Выключи камеру.

— Нет, пусть уйдет совсем, — сказал Вася.

— Уйди совсем, — повторил я его слова Степе. — И чтобы никаких средних и дальних планов со мной и Василием! — добавил я еще строже, намекая на обратное. — И, вообще, подожди в машине.

Степа лишь едко хмыкнул и стал отходить от нас, время от времени поворачиваясь и снимая. Потом положил треногу в багажник, зачехлил камеру и уселся в наш редакционный «Рено».

— Так вы хорошо знали Санина? — повторил я свой вопрос.

Вася взял из моих рук бутылку, налил себе почти полный стаканчик и выпил его в два глотка. Потом откусил от банана смачный кусок и какое-то время сидел в позе известной скульптуры Родена «Мыслитель», уставив печальный взор в землю. Наконец, посмотрев на меня просветлевшим взором, гордо и пафосно произнес:

— Он был моим другом. Ты понимаешь это? — Постучав в грудь кулаком, добавил: — Лучшим другом! А теперь вот его нет.

Последнюю фразу он произнес с надрывом. В его голосе чувствовалась пьяная слеза. Чтобы говорить с ним, больше не наливать, иначе поплывет совсем, а то и зарыдает в голос. И я незаметно отставил бутылку в сторону.

— Понимаю, — отозвался я с чувством. Взор мой был горестен и серьезен. И Вася проникся:

— Молодец… Как тебя зовут?

— Алексей, — соврал я не очень уверенно. Я вообще врать не умею и делаю это лишь в силу служебной необходимости. Сейчас был как раз тот самый случай.

— Лёха, значит, — констатировал Василий. — Ну, ладно, спрашивай…

— Расскажи про последний день, когда ты виделся со своим лучшим другом Игорем Саниным, — попросил я. — Это очень важно, понимаешь? Для людей важно, для всех нас.

— Понимаю, — еще серьезней ответил он и поискал взглядом бутылку. — А где она?

— Мы с тобой выпьем, — сказал я. — Обязательно. Минут через десять…

Взор Васи помрачнел.

— Нет, — быстро поправился я. — Через семь минут.

— Через пять, — безапелляционно заявил Вася.

— Хорошо, через пять, — согласился я. — А пока расскажи про тот день, когда твоего друга не стало. Как и когда вы с ним увиделись. Что делали? Ну, слушаю тебя.

— Пять минут, — напомнил мне Вася и поднял указательный палец. — Ты понял?

— Понял, понял, — сказал я.

— Засек, — показал он на часы.

— Не переживай…

— Вот, — Вася немного посветлел лицом. — Он тоже так говорил: понял, понял. Или: скоро, скоро. Быстро так говорил… Хороший был мужик. Не жлоб. Подойдешь к нему: Игорек, выручай, дай полтинник, на пузырь не хватает. Трубы горят! И что ты думаешь? Дает! И потом не пристает и не висит над душой, типа: когда отдашь, да когда отдашь. Да… А тогда он сам во двор вышел. Ко мне и Гришке, — он замолчал и посмотрел на меня: — Гришка — это кореш мой. Мы с ним вместе… это, общаемся.

Я молча кивнул, поскольку любая фраза могла его сбить.

— Так вот, — продолжил Вася. — Он подошел и сказал, что не дернуть ли нам водочки? Выпивши малость был, — щелкнул он себя по строптиво выпиравшему кадыку. — Поговорить хотелось с понимающими людьми, с нами… Он любил «за жизнь» потолковать. Говорил, за такими разговорами душой отдыхает. Я и сам так нередко отдыхаю. — Вася задумался, а потом спросил: — А пять минут еще не прошло?

— Нет, только две прошло, — ответил я. — А когда он к вам подошел — днем, вечером?

— Дне-ем, — протянул Вася.

— Хорошо, рассказывай дальше…

— Ну, он предложил, а мы с Гришкой что ж, с хорошим человеком… С другом лучшим. Он говорит, спасибо, братцы, дескать, уважили. И дает на два пузыря. Гришка тогда еще спросил, а на закусь не подкинет ли деньжат? А он, дескать, с собой нету. Да и есть, говорит, у меня закусь. Ко мне, мол, пойдем, у меня пожрать имеется. А тут откуда ни возьмись Петруха… Вот что значит нюх… Давайте, говорит, я в магазин слетаю. Ну, а чо, нам не жалко. Лети себе! Не наши деньги, и водка не наша. К тому же Петруха нас как-то угощал, отчего его в компашку не взять? Мы его сейчас угостим, он нас потом… Без взаимовыручки, брат ты мой, нельзя. Запросто окочуриться можно, если вовремя не опохмелиться. Сердце не выдержит — и хана! Ну, значит, он ушел, а мы к Игорьку пошли. Он из холодильника все вымел, колбаса там, сыр, рыбку тоже, — сглотнул Василий. — Говорю же, не жлоб был, правильный мужик. А тут и Петруха с тремя пузырями. Я ему — а откуда третий пузырь? А он — я, дескать, в компанию напросился, от себя пузырь прикупил. Тоже не жлоб… Прошли пять минут-то? Уморил ты меня совсем.

— Нет, — сказал я и посмотрел на часы: — Еще полторы минуты осталось…

— Ладно, — согласился Василий. — Пришли мы, выпивать начали, разговаривали. Игорек нам байки рассказывал из киношной жизни, а мы ржали. Он здорово умел рассказывать, смешно. Одно слово — артист…

— А потом? — решился я задать вопрос, потому что Вася замолчал.

— А потом я и не помню. Как отрезало! Допили, да по домам пошли, — ответил Василий. — Вечером уже… Стемнело, помню.

— А вы все вместе ушли? — быстро спросил я.

— Кажись, вместе, — наморщил лоб Василий, заставляя извилины работать в усиленном режиме. — Вместе пришли, вместе и ушли… Как и полагается!

— Точно вместе? — переспросил я.

— Не, не точно, — подумав, ответил Вася. — Ты лучше Гришку об этом спроси. Или Петруху. Может, они лучше моего помнят…

— А Петруха — это такой… Средних лет, среднего роста, в джинсах и светлой куртке? Лицо суховатое, а глаза серые, так? — спросил я, припоминая приметы мужика в кепке из интервью.

— Да вроде так, — ответил Вася и с любопытством посмотрел на меня: — А ты чо, знаешь Петруху?

— Да, видались как-то, — неопределенно ответил я. — А где он живет, не знаешь?

— Говорил, что в соседнем дворе…

— А в каком? — не отставал я от Василия.

— А хрен его знает, — немного подумав, сказал он. — Ну, наливай, что ли…

Водки хватило на полный стакан. Вася медленно поднес его ко рту, выдохнул, закрыл глаза и выпил. Затем быстро очистил банан до конца, засунул его в рот и принялся с аппетитом жевать.

— Не, — сказал он полным ртом. — У эухи э эые аа…

— Чего? — не разобрал я ни единого его слова, кроме «не».

— У Петрухи не серые глаза…

— А какие? — спросил я.

— Э эые аа… — снова ответил Вася. У него пьяно заплетался язык. Перебор…

Я посмотрел в его глаза. Но в них уже не было мысли…

— Все, — сказал я себе. Вася сделал, что мог. Пусть другие сделают лучше его. Например, Гриша. Но не сегодня…

И мы поехали на базу.

Глава 4. Это не он, или версия главного следственного управления

— Как успехи? — спросил шеф, едва мы перешагнули порог.

Он был чем-то обеспокоен, но старался этого не показывать.

— Вроде бы все в порядке, Гаврила Спиридонович, — энергично ответил я. — Могло быть и хуже. Кстати, вы там что-то говорили о представительских расходах? Так вот, докладываю: сегодня такие расходы имели место быть в сумме двухсот семидесяти рублей.

— Я понял, — сказал шеф. — Кстати… Тут приходили из Следственного комитета. — Внутри неприятно екнуло. — Просили сделать им копию интервью с мужиком в кепке. Того, чье последнее желание было убить Санина.

— Вы дали? — задал я глупый вопрос.

Шеф удивленно посмотрел на меня:

— Конечно. А что ж мне оставалось делать? Теперь мужика в кепке будешь искать не только ты.

— Пусть. Но они не знают, где его искать, а я, возможно, знаю, — произнес со значением и посмотрел на шефа.

— Что-то раскопал? — полюбопытствовал шеф.

— Перед смертью Санин выпивал у себя в квартире с тремя мужиками, — ответил я. — Двое из них, некто Гришка и Василий, местные выпивохи, которых знает весь дом. А вот третий, которого зовут Петруха, какой-то приблудный. Кучкуется с этими мужиками неделю или около того…

— Ты думаешь, это он Санина убил? — посмотрел на меня шеф.

— И еще у этого Петрухи имеется одна существенная примета, — не ответил я на вопрос.

Шеф вопросительно глянул на меня:

— Ну и какая же?

— Он ходит в кепке…

С полминуты, наверное, шеф молчал. Потом задал вопрос:

— Ты думаешь, что Петруха и есть тот самый мужик в кепке, у которого ты брал интервью? — загорелся шеф, как борзая, взявшая след преследуемого зайца.

— Пока не знаю, — сказал я. — Надо будет показать его фото Ваське и Гришке.

— Ну, так распечатай с синхрона, — сказал шеф.

— Сделаю, — ответил я.

— И монтируйте передачу, — добавил шеф.

— А нельзя чуть повременить? — у меня появилась интересная мысль.

— Что тебе мешает? — спросил шеф. — Материала для первой передачи программы «Кто убил Санина?» ты, похоже, собрал достаточно. Оперативное освещение события, волнующего всех москвичей, — это огромный плюс для канала. К тому же рейтинг канала может повыситься, и довольно существенно…

— Согласен…

— В чем тогда дело? — шеф терял терпение. — Знаешь поговорку: «Дорого яичко к Христову дню»?

— Знаю, — ответил я. Шеф, конечно, был прав (как и всякий шеф), однако у меня имелись и собственные аргументы. — Очень уж много в деле непонятного: то ли избили, то ли убили, в пьяной бытовой драке… Если драка — почему соседи не слышали шума? Если избиение — почему Санин не звал на помощь?

— Может, ему заклеили рот, — предположил шеф.

— Может, — согласился я.

— Может, соседи не хотят говорить правду. Боятся чего-нибудь… — продолжил шеф.

— Может, — согласился я. — Сами видите: тут много непонятного. Так что расследование этого дела не будет скорым, и задержка передачи на два-три дня ни на рейтинг канала, ни на его оперативность в освещении событий не повлияет.

— И все же, зачем тебе нужны эти два-три дня? — не унимался шеф.

— Если мы тотчас выпустим программу, то лишимся хорошего козыря, — сказал я.

— Какого козыря? — посмотрел на меня шеф. — Этого Петрухи, который тоже ходит в кепке?

— Именно. Этот мужик в кепке из интервью очень заинтересовал Следственный комитет, раз они пришли за копией нашего синхрона. Интересна им будет и моя информация о приблудном мужике в кепке, назвавшемся Петрухой. Я о нем знаю, а они пока нет. Зато я не знаю результатов вскрытия Санина и то, что увидела его соседка Клава Печенкина, когда заглянула в его квартиру. И не читал протокола с места происшествия…

— Понял, — сказал шеф и посмотрел на меня, кажется, с уважением. — Ты хочешь поменять свою информацию на ту, которая будет интересна тебе.

— Именно.

— Молодец, растешь. Пару дней мы придержим первый выпуск программы. Поднакопим материала, более тщательно продумаем концепцию. Ну, а потом жахнем! Добывай материал…

— Постараюсь.

— Стараться мало, — шеф свел брови к переносице. — Надо сделать.

— Значит, сделаю, — ответил я. И резиново улыбнулся.

* * *

— Володя, привет, — постарался я сделать свой голос загадочным, и, кажется, это получилось. — Что-то мы давненько с тобой не виделись, ты не находишь?

— Гм, — раздалось в трубке. — Привет.

— Как здоровье?

— Нормально. И здоровье, и вообще, — в голосе Коробова я почувствовал иронию и настороженность.

— А как дело Санина? Продвигается? — я был сама непосредственность и непринужденность.

— Да, идет понемногу, — ответил Володя, настороженность которого, конечно, не была случайной…

— Помогли вам наши кадры с мужиком в кепке? — как бы мимоходом поинтересовался я.

— С каким мужиком? — спросил Коробов.

Конечно, следаки — ребята ушлые. Как разговорить допрашиваемого, выудить из него нужную информацию или признание, они знают. Превращаются в настоящих обаяшек, или, наоборот, становятся злодеями несусветными. Этому их учили… И распознать, когда они говорят правду, а когда врут, весьма сложно. Но — можно. Особенно если ты со следаком учился пять лет, а потом еще почти три месяца проживал в одной палатке, проходя военные сборы на присвоение звания лейтенанта. Поэтому я своим «дружеским» чутьем понял, что Володя Коробов знает, о каком мужике в кепке идет речь. Да и работал он в Главном следственном управлении по Москве. То есть там, где надо. Знать обо всем, что происходит в административных округах города, он, наверное, не может. А вот узнать, что требуется — вполне в его власти…

— С тем мужиком, чьим последним желанием было убить Игоря Валентиновича Санина, — с сарказмом в голосе сказал я.

— И что? — голос в трубке не проявлял никакого интереса к продолжению разговора.

— А то, что у меня имеется кое-что существенное к этой истории про мужика в кепке, — загадочно произнес я.

Какое-то время трубка глухо молчала. Потом в ней раздалось:

— Гм. Любопытно…

— Могу поделиться с тобой этим существенным, — добавил я.

— Безвозмездно, естественно? — съехидничал Коробов.

— Почти, — ответил я.

— Гм… И что заключается в твоем «почти»? — опять-таки настороженно спросил Володя.

— Мне нужно знать содержание протокола с места происшествия, содержание медицинского заключения по трупу Санина и вашу основную версию, — невинным тоном произнес я.

— Всего-то? — нарочито удивленно спросил Коробов.

— Ага…

— А у тебя ничего не слипнется? — голос в трубке приобрел оттенок возмущения.

— Нет…

— А я думаю, кое-что все же слипнется, — сказал Коробов, правда, уже не так категорически.

— Ну, так давай, встретимся и посмотрим, что у кого слипнется, — предложил я. — Это ведь в ваших интересах раскрыть дело.

— Где?

Ну, если Коробов готов на встречу, «пустым» он не придет.

— В «Мечте» на Садовнической тебя устроит? — спросил я. — Что напротив Дома музыки.

— Давай часиков в восемь вечера, — предложил Коробов. — Раньше не освобожусь.

— Давай, — согласился я.

— Все, до встречи…

— Будь…

* * *

Вася сидел на той же лавочке у песочницы, что и вчера, уныло поглядывая на молодую мамашу, возившуюся с мальчиком лет четырех. Очевидно, это было его основное «рабочее» место.

— Здорово! — поприветствовал я его. — А где Гриша?

— Щас придет, — ответил Вася. — Куда он денется. Чо, опять к нам?

— А Петруха тоже придет? — осторожно спросил я.

— А хрен его знает, — пожал плечами Вася. — Его который день не видать.

— А который? — быстро спросил я.

— Кажись, третий, — ответил мой собеседник с мутным взглядом.

— То есть после убийства Санина вы его не видели, — сказал я без вопросительной интонации.

— Не, не видели, — ответил Вася.

Потом Вася посмотрел куда-то вбок. Я глянул туда же и увидел мужика с пластиковой бутылкой пива. Он шел и пил из нее на ходу.

— Это Гриша? — спросил я.

— Ага, — ответил Вася.

Подошел Гриша, передал пиво Васе, и тот жадно присосался к горлышку.

— Здравствуйте, — бодро поприветствовал я Гришу, который недоумевающе уставился на меня, а потом перевел взгляд на Степу, который стоял за спиной Васи с камерой на плече.

— Здорово, — не очень ласково произнес Гриша. — А нас что, снимают, что ли?

— Нет пока, — сказал я. — Но хотелось бы.

— Зачем? — нахмурился Гриша.

— Они из телика, — ответил Вася, оторвавшись от пива и переведя дух. — Про убийство Санина кино снимают.

— Да? — Гриша строго посмотрел на меня.

— Да, — ответил я. — Мы делаем передачу про Игоря Валентиновича Санина.

— Я не разрешаю меня снимать, — сказал Гриша.

— И я, — промолвил Вася, передавая бутылку обратно, уже наполовину опорожненную.

— Мы не разрешаем, — резюмировал Гриша.

Мамаша, покосившись на собравшуюся компанию, взяла сынишку за руку и повела в сторону. Тот упорно не хотел идти, даже всплакнул пару раз, похоже, что с мужиками ему было интересно.

Потом Григорий жадно допивал пиво. Когда осталось еще на раз, снова передал бутылку Василию. Тот допил и поставил бутылку на землю. Какое-то время все мы молчали. А потом Гриша предложил:

— Тыща.

— Не понял, — произнес я, хотя догадался, о чем сейчас пойдет речь.

— Тыща, и ты можешь меня снимать, — процедил сквозь зубы Гриша. — Я, конечно же, не Софи Лорен, но тоже денег стою.

— И мне тыща, — приободрившись, подключился Вася. — И можешь задавать свои вопросы.

— Понял, — серьезно ответил я и, вспомнив про представительские расходы, полез в бумажник. — Держите, — сказал я, достав две тысячи и передавая их Васе и Грише. — А вы тоже Петруху уже три дня не видели?

Мой вопрос адресовался Грише. Тот сначала, свернув купюру вчетверо, упрятал её, а потом ответил:

— Тоже.

Я полез в карман и достал распечатку кадра, где был мужик в кепке. Потом обернулся к Степе, который уже был готов снимать.

— Скажите, — спросил я обоих, когда у камеры загорелся красный глазок, показывая, что она работает, — вам этот человек знаком?

— На Петруху похож, — сказал Гриша. — Но не он.

— Не он? — переспросил я Васю.

— Не, — ответил тот. — Хотя похож.

— Вы уверены, что этот человек не Петруха? — обвел я взглядом обоих выпивох, стараясь скрыть накатившее разочарование. Столь красиво построенная версия лопнула, как мыльный пузырь.

— Да не он это! — отмахнувшись, уверенно сказал Гриша.

— Точно, не он, — подтвердил Вася. — Но — по-о-охож.

— Василий, а вы не вспомнили, в котором часу покинули квартиру Санина в тот день, когда вы вместе с ним выпивали? — задал я вопрос, убирая фотографию.

— Точно не знаю… Что я, на часы, что ли, смотрю! Но был уже вечер, это точно, — ответил Вася и вопросительно посмотрел на Гришу.

— Это так? — посмотрел я на него тоже и поднес ко рту Гриши микрофон.

Гриша покосился на него и ответил:

— Да, от Санина мы ушли вечером часов в семь-восемь.

— А кто первый ушел?

— Он, — Гриша качнул головой в сторону Васи. — Он сказал, что ему пора домой. Он был совсем пьяный.

— А вы с Петрухой, выходит, остались? — спросил я.

— Да, — ответил Гриша. — Мы остались.

— И что вы делали? — задал я новый вопрос.

— Мы остались допивать водку, — произнес Гриша. — Из четвертого пузыря. Не пропадать же добру!

— Из четвертого? — вскинул голову Вася. — Откуда взялся четвертый пузырь-то?

— Так Петруха потом бегал, — посмотрел на друга Гриша. — Просто ты уже хороший был и ни хрена не помнишь.

— А-а, — протянул Вася обиженно с таким видом, как будто всем налили по стакану, а ему только три четверти…

— А много еще оставалось водки? — посмотрел я на него.

— Да так… — отмахнулся Григорий. — По полстакана на рыло.

— А я чо, отказался пить? — вмешался в разговор Вася, удивленно посмотрев на Гришу.

— Ты не соображал уже, — отмахнувшись, ответил ему Гриша. — Мы с Петрухой уговаривали тебя остаться. Мол, допьем водку и вместе почапаем, но ты уперся: надо, мол, домой, и все тут. Дескать, жена меня ждет. И ушел…

— Странно, — в задумчивости произнес Вася. Когда же это такое было, чтобы от водки отказался!

— То-то и оно, — сказал Гриша. — Но ты когда упрешься, особенно когда сильно выпивши, то все. Как танк. С места тебя не сдвинешь.

— Это да, — согласился Вася и печально поник головой. Очевидно, ему стало жалко, что он тогда не остался с Гришей и Петрухой…

— Хорошо, — подвел я черту под судьбою четвертого пузыря. — Вы допили водку, а что дальше-то было?

— Покурили малость, — сказал Гриша. — А что еще делать-то?

— А дальше?

— Тоже пошли по домам…

— А кто ушел первый: вы или Петруха? — задал я главный вопрос нашей беседы.

— Я, — не очень уверенно произнес Гриша. — Кажись.

— А точнее? — попросил я.

— Ну, я тоже был хорош, — ответил Гриша.

— Это я понимаю, и все же? — требовательно произнес я.

— О! — Гриша встрепенулся и победно посмотрел на меня. — Вспомнил! Мы пошли вместе, но Петруха вдруг вернулся и сказал, чтобы я подождал его на улице.

— А зачем, объяснил…

— Не помню, — ответил Гриша.

— То есть он вам не сказал, зачем ему нужно было вернуться к Санину? — спросил я.

— Может, и сказал. — Гриша снова, похоже, что-то вспомнил. — Точно! Петруха так и сказал: дескать, ему нужно вернуться к Игорю Валентиновичу, чтобы… Подожди, мол, меня на улице.

— А для чего остаться-то? Чтобы поговорить о чем-то? Чтобы попросить автограф? — немного разнервничался я.

— Он сказал «чтобы» и поднял палец, — сказал Гриша.

— Вот так? — я нервно сжал кулак, поднял указательный палец вверх и приблизил его к лицу мужика.

— Так, — кивнул Гриша.

— И вы подождали? — задал я новый вопрос.

— Да, — ответил Григорий и задумался. — Но, кажись, не дождался…

— Так вы дождались или не дождались Петруху?

— Н-не помню, — ответил Гриша. — Мы сколько выпили…

— Ясно, — подытожил я. — А Санин изрядно был выпивши?

— Ну, он еще до нас был малость датый, — ответил Гриша. — Но когда я уходил, на ногах он стоял нормально вроде…

— Понял, — подвел я итог уже всей нашей беседе. — Спасибо за помощь. Если вдруг понадобится, можно будет еще к вам прийти?

— Подходи, — разрешил Гриша, ухмыляясь. — Таксу ты уже знаешь… — он посмотрел на Васю, и тот согласно кивнул:

— Тыща… Без проблем!

* * *

Кафе «Мечта» на Садовнической — скорее, ресторан, нежели кафе. Дорогонько, конечно, но разик-другой в месяц посетить это заведение вполне позволительно. Мы выбрали зал поменьше, уселись на диванчики друг против друга и сделали заказ из пары салатиков и по фирменному блюду. В иное время можно было бы разместиться на большой летней веранде, но нынешняя весна не похожа на классическую. Какая-то скандинавская, что ли…

Разговор начали, когда нам принесли заказ. И то не сразу, поскольку оба были голодны, усиленно налегли на мясо. Первым начал Коробов…

— Значит, ты ведешь собственное расследование убийства Санина? — хмыкнув, спросил Володя.

— Я лицо подневольное… Поручили, и веду.

— Особой исполнительностью, насколько мне известно, ты никогда не отличался, — наполнил фразу иронией Володя. — Выслушивал распоряжения начальства, истово кивал головой и делал серьезные глаза, соглашаясь для видимости, еще и верноподданнически каблуками щелкал, а сам делал все по-своему.

— Есть такое, — с легкой улыбкой признался я. — Но иначе же не интересно… А что, это было действительно убийство? — спросил я в свою очередь.

— Мы классифицируем случай как «нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека», — сухо ответил Коробов, как отвечают работники пресс-служб на вопросы журналистов.

— Потому что после нанесения удара по голове Санин был еще жив?

— Да, — коротко ответил мой университетский товарищ, отрезав от мяса еще маленький кусочек.

— И его потом кто-то добил… — продолжил я.

— Похоже, — нехотя произнес Коробов.

— А почему он не кричал, не звал на помощь? — спросил я.

— После того, как его ударили и он на время лишился чувств, ему заклеили скотчем рот, — ответил Володя. — Так что сам понимаешь: промычать еще что-то можно, а вот крикнуть в полный голос — нельзя…

— Про скотч официально установлено?

— Да, — снова коротко ответил Коробов.

— Понятно, — я отхлебнул из фужера минералки. — Но ты сам говоришь — убийство? А это совсем другое, нежели пьяное выяснение отношений и «нанесение тяжких телесных повреждений»…

— Все указывает на то, что убийство замышлялось заранее, то есть было тщательно спланировано, — сказал Володя. — Отсюда и скотч, и отсутствие следов. Все тщательно стерто. Стерильно! Если, конечно, не считать потоков крови… После бытовухи, как правило, следы остаются, даже если их и пытались уничтожить…

— А следы должны быть, — уверенно сказал я и демонстративно посмотрел в сторону.

— Почему? — попытался поймать мой взгляд Володя, что у него не получилось.

— А когда было совершено убийство? — ответил я вопросом на вопрос. — Что говорит заключение?

— Я и так тебе много уже сказал, — ответил Коробов немного обиженно.

— Но я дал вашему управлению мужика в кепке, — парировал выпад. — Кстати, что с ним? Дает показания?

— Ищем, — коротко ответил Коробов. — Так почему же в квартире Санина должны были остаться какие-то следы? И какие? — поймал, наконец, мой взгляд Володя и строго посмотрел на меня.

— Ты не ответил, когда убили Санина, — выдержал я его взгляд.

— Медицинское заключение гласит: время убийства — от шести до девяти часов вечера, — неохотно ответил Коробов.

— А о чем еще гласит медицинское заключение? — мягко и ненавязчиво поинтересовался я.

— Ты мне не ответил, почему в квартире Санина должны были остаться следы? — спросил Володя, уже имея на то полное основание. — Ты знаешь что-то конкретное?

— Знаю… Потому что чуть ранее и в означенные медицинским заключением часы Санин пил на своей квартире водку с тремя мужиками, — сказал я и победно посмотрел на собеседника.

— Что за мужики? — стараясь не выказать особого интереса, спросил Володя Коробов.

— А что еще написано в медицинском заключении? — не собирался отвечать первым я.

Следователь Главного следственного управления по городу Москве Коробов какое-то время молчал. Очевидно, прикидывал, можно ли говорить то, что он намеревался сказать. А потом, правильно решив, что сказанное им сейчас мне, так или иначе, но все равно в скором времени станет известно ушлым московским журналистам либо через доктора, проводившего вскрытие, либо через других работников управления, ответил:

— Еще в медицинском заключении написано, что на теле Игоря Валентиновича Санина имеются многочисленные гематомы. У него ссадины на коленях, что указывает на то, что он падал на колени и потом полз, и в кровь разбиты костяшки пальцев на правой руке. Это свидетельствует, что он оказывал посильное сопротивление, и на теле напавшего или напавших на него тоже должны быть синяки и кровоподтеки. — Коробов замолчал и уже без обиняков и с нескрываемым интересом и даже волнением спросил: — Ну, говори теперь: чего накопал про этих мужиков?

— И скажу, — я задиристо и с некоторым превосходством посмотрел на Володьку: — Мне известно, исходя из разговора, или показаний по-вашему, соседки Санина с третьего этажа гражданки Монаховой Милицы Васильевны, что Санин в день и вечер убийства выпивал с тремя мужиками у себя на квартире. Причем денег на водку он дал сам и сам же пригласил их к себе на квартиру. Что? — Я с удовольствием посмотрел на слегка вытянувшуюся физиономию Коробова. — Интересная информация?

— Интересная, — признался он. — А она, тетка эта, ничего подобного нам не сказала…

— Потому что вы об этом ее не спрашивали, — иронически заметил я. — Вас ведь только шум интересовал, который мог доноситься из квартиры, чтобы определить время убийства, да не появлялись ли подозрительные посторонние личности. А эти мужики — не подозрительные и не посторонние, а свои, со двора…

— Молодец, — сказал Коробов. — Признаю. Ты научился работать.

— То-то же, — улыбнулся я. — И с двумя мужиками из трех, что пили на квартире Санина, я уже поговорил, — добавил я и победно посмотрел на собеседника, быстро проглотившего кусок мяса, не дожевав. — Одного мужика зовут Гришкой, а другого — Васькой.

— И что же они говорят? — остро посмотрел на меня мой собеседник из Главного следственного управления.

— Ишь, какой быстрый, — усмехнулся я. — А что говорит протокол осмотра места происшествия?

— Ну-у… что, в комнате ничего не пропало, да там и пропадать было нечему, поскольку квартира куплена Саниным для того, чтобы ото всех прятаться на время, — вполне охотно произнес Коробов. — Убогая, надо сказать, комнатенка… Тело его лежало ногами к двери, головой к балкону. Вся квартира, включая и кухню, испачкана в крови. Одет он был в брюки, футболку и куртку. На ногах обуви не имелось, и носки были пропитаны кровью, что указывает на то, что он был еще жив после удара по голове…

— Ну, это мне все известно, — насмешливо сказал я. — Ты мне скажи то, чего я не знаю.

— А откуда тебе это известно? — спросил Володя ради того, чтобы оттянуть время и прикинуть в уме, что еще можно сказать мне, а чего нельзя.

— От той же самой Милицы Васильевны, — ответил я. — Ей ваша основная свидетельница, Клавдия Печенкина, все рассказала. Как и остальным жителям подъезда, а может, и всего дома, кто ее об этом спрашивал. Так что ты пока мою карту не покрыл.

— А что тебе надо, чтобы покрыть? — посмотрел на меня Коробов.

Я глянул на Володьку. Близкими друзьями мы в университете не были, но всегда симпатизировали друг другу. Так бывает: увидишь человека и мгновенно чувствуешь к нему расположение. И если завести с ним разговор и познакомиться ближе, то можно сделаться хорошими приятелями и даже друзьями. Или наоборот. Ничего не знаешь о человеке, но после взгляда или первой же фразы он становится неприятен. То есть возникает антипатия. Никакого знакомства и развития отношений после этого, конечно, не наступает. Напротив, вы не хотите больше встречаться с этим человеком никогда и ни при каких обстоятельствах.

Потом, в процессе учебы, мы с Володькой Коробовым и познакомились, и пировали не раз в его общаге (он был приезжим), и в свою компанию я его брал всегда с удовольствием, а он меня — в свою. Словом, мы были с ним меньше чем близкими друзьями, но больше чем большими приятелями. Что, согласитесь, тоже немало…

— Мне нужны ваши версии, — просто сказал я. — И то, чего не знаю я, но на что должен обратить внимание, ведя расследование. Над чем сейчас работает ваше управление по этому делу?

— Послушай, Аристарх, а не многого ли ты хочешь? — снова нахмурился Коробов.

— Нет. Я ведь, Володь, могу опять раскопать чего-нибудь такого, чего ваши следаки знать не найдут…

— И будешь обязан поделиться информацией, — не дал мне договорить мой собеседник. — По закону!

— Ну, так я ею и поделюсь, поскольку понимаю, что утаивать информацию от следствия не имею права, — сказал я. — Но поделюсь я ею в своей передаче. На всю Москву и ее окрестности…

Закончив говорить, посмотрел на Володьку. Тот, похоже, склонялся к тому, чтобы ничего мне больше не говорить и на этом завершить наш разговор, по крайней мере, на тему убийства Игоря Санина. И я решил добить его:

— Если ты мне это расскажешь, тебя ждет бонус.

— Какой еще бонус? — Коробов недоверчиво посмотрел на меня.

— Не беспокойся, очень интересный, — заверил я его и сделал очень честные глаза.

— Хорошо, — подумав, ответил Коробов. — Есть в этом деле один примечательный момент… — Он на какое-то время замолчал.

— Слушаю тебя внимательно, — на полном серьезе промолвил я, заполняя возникшую паузу.

— У нас имеется версия, что, возможно, убийство Санина связано с одним денежным долгом, — наконец решился Володька. — Санин дал взаймы крупную сумму своему товарищу по кинематографическому цеху актеру Антону Путятину…

— Знаю такого, — сказал я. — Хороший актер, но все время почему-то на вторых ролях…

— Нет, у него были и две главные роли, — поправил меня Коробов. — Просто эти фильмы прошли как-то незаметно, а во время проб, когда они рядом, из них двоих всегда выбирают Санина…

— Понял, — сказал я. — Так бывает с невезучими людьми.

— Именно, — посмотрел на меня Володька. — Путятину именно не везет. А вот Санину — как раз наоборот.

— Ну, тогда Путятин должен завидовать Санину, — раздумчиво произнес я. — Это, как минимум. А как максимум — ненавидеть. И смерть Санина Путятину крайне выгодна, — добавив это, я посмотрел на Коробова и увидел, что он со мной согласен.

— Молодец, соображаешь, Аристарх! Я тоже так думаю. И выгодна смерть Санина Путятину по двум причинам, — он сделал театральную паузу. — Первую ты уже назвал: зависть и, возможно, ненависть. Без него первым будет он. А вторая причина — долг. Со смертью Игоря Валентиновича деньги отдавать некому. Вот тебе и мотив…

— Даже два мотива, — заметил я.

— Да, два, — согласился Коробов.

— А сколько дал Санин Путятину взаймы? — спросил я.

— Три миллиона рубликов, — не сразу ответил Володька.

— Не хило, однако, — заметил я.

— Не хило, — согласился со мной Коробов. — Такие деньги не каждому можно дать. Кроме того, мало кто знал, что Санин дал в долг три миллиона Путятину.

— А кто знал? — поинтересовался я.

— Да никто, кроме самого близкого друга Санина Вениамина Сурина, — сказал Коробов. — О долге мы и узнали с его слов.

— А что, и жена Санина не знала, что ее муж дал в долг кому-то три миллиона рублей? — удивился я, но совсем немного. У каждого мужика своя сумма в заначке: у кого-то триста рублей, у кого-то — три миллиона… Судя по всему, Санин был из вторых.

— Говорит, что не знала, — ответил Коробов.

— А может, этот Сурин врет? — предположил я.

— Не похоже, — призадумавшись, ответил Володя. — Да и зачем ему это?

— Чтобы в поле вашего зрения попал Путятин, — снова предположил я. — Может, у него с ним какие-то личные счеты.

— Нет, не думаю, — не сразу ответил Коробов. — Но, пожалуй, проверить, не снимал ли Санин со своих счетов такую сумму, — стоит.

— А мне скажешь? — спросил я.

— А твой бонус этого стоит? — усмехнулся Володька.

— Стоит, — заверил я его.

— Ну, тогда скажу, — пообещал Коробов.

— Благодарствуйте, господин следователь, — сказал я шутейно и спросил: — А с Путятиным вы беседовали?

— Конечно.

— И что он, отрицает, что брал у Санина взаймы?

— Отвергает, — сказал Володька. — И прижать его нечем, ведь он давал взаймы своему другу. По-русски, то есть без всяких нотариусов и даже личных расписок.

— Значит, основная ваша версия — Антон Путятин, — скорее, заключил я, а не спросил.

— Да, была, пока ты про трех мужиков не сказал, с которыми выпивал Санин, — как-то даже осуждающе посмотрел на меня Коробов. И добавил: — Теперь выкладывай свой бонус.

— Хорошо, — согласился я. — Мой бонус таков: третий мужик, который был вместе с Гришей и Васей на квартире Санина, — приблудный. Представился он Петром, но где живет, ни Вася, ни Гриша конкретно не знают. Сказал только, что живет в соседнем дворе. Прибился он к ним с неделю до убийства, а может, и меньше. Этот Петруха — так они его зовут — мужик неприметный. И ходит в кепке…

— В кепке? — переспросил меня Володька.

— В кепке, — подтвердил я.

— Это что, тот самый мужик в кепке, из твоей передачи? — Коробов даже привстал с диванчика.

Я, конечно, выдержал паузу для пущего эффекта и сказал, когда Володя уже начал терять терпение:

— Нет, не тот самый. Я показывал мужикам распечатку его изображения из передачи. Это не Петруха. Но, как сказали они, похож на него.

— Похож? — переспросил Коробов. — Может, он просто загримировался?

— Нет, просто похож, — сказал я. — Так бывает. Грим же при близком общении заметен. А Гриша и Вася с этим мужиком неоднократно пили вместе, и вообще… Хороша интрига? Два мужика в кепке, один из которых хотел убить Санина, а другой, возможно, убил.

— А почему ты думаешь, что этот Петруха и убил Санина? — посмотрел на меня следователь Главного управления по городу Москве Следственного комитета Российской Федерации. — Может, он и правда из соседнего двора? Прибился к этим Грише и Васе, чтобы вместе квасить…

— Ну, это вы проясните сами, — усмехнулся я. — Вы ведь займетесь этими мужиками? — посмотрел я на Коробова, на что тот лишь криво усмехнулся: мол, еще как займемся. — А насчет того, почему я думаю, что этот Петруха и порешил Санина… — снова выдержал небольшую паузу. — Ну, так это потому, что когда Вася и Гриша покинули квартиру Санина, выпив четыре бутылки водки на четверых, то Петруха — остался. И когда он ушел от Санина, ни Вася, ни Гриша не ведают…

— Да-а, — после некоторого молчания протянул Коробов. — Вот и еще версия появилась.

— Ну, — улыбнулся я. — А ты встречаться со мной не хотел.

— Кто не хотел? — удивился Володька. — Я не хотел?

— Ты, — подтвердил я.

— Я как раз хотел, — сказал Коробов. — А сколько мы не виделись-то?

— Полтора года, — ответил я.

— Да ладно, — отмахнулся Володя.

— Точно, — подтвердил я. — Заметил, чем старше становимся, тем время течет быстрее?

— Ты знаешь, заметил, — поднял на меня глаза Володька. — Наверное, время для каждого возраста имеет разную скорость…

— А может, время идет с разной скоростью для разных людей, — добавил я. — Поэтому одни умирают рано, а другие, для кого время идет медленно, живут долго.

— Может быть, — сказал Коробов. — Так что, может, водочки еще закажем? Как говорится, за встречу, — спросил он, посмотрев на пустой графинчик.

— Не против…

Мы еще посидели в этой «Мечте» какое-то время. Но наши разговоры никакого отношения к убийству Санина уже не имели…

Глава 5. Черные полосы в жизни Антона Путятина, или неожиданная встреча

— Телеканал «Авокадо», программа «Кто убил Санина». Позвольте задать вам один вопрос?

— Только один?

— Если по правде, то два. Или три, — я был сегодня в ударе, поскольку вчерашняя передача из цикла «Кто убил Санина?» наделала в столице фурор и повлияла на рейтинг канала так значительно, что шеф даже поздоровался со мной сегодня первым.

— Задавайте! — похоже, у Антона Путятина сегодня было тоже неплохое настроение. И вообще, светило солнце, текли ручьи и весело звенела разная птичья мелочь, что этой весной было редкостью и навевало бодрость и охоту жить.

— Вопрос первый, — торжественно заявил я. — Вас утвердили на главную роль в сериале «Поймать пересмешника». Вы рады этому?

— А вы как думаете? — Путятин посмотрел сначала на меня, а потом прямо в камеру. — Сценарий — восхитительный! Его написал Артемий Швайнер, тот самый, что написал сценарий для сериала «Группа преступных лиц», в котором снимался наш незабвенный Игорь Санин, — лицо Путятина помрачнело, но глаза все же оставались веселыми. — Конечно, факт гибели заслуженного артиста России, столь любимого публикой, весьма горестный и печальный, но жизнь движется вперед, и нам ничего более не остается, как двигаться вместе с нею. Этого ждет от нас наш зритель, для которого мы живем и творим. А Игорь Валентинович Санин навсегда останется в наших сердцах и в нашей памяти как один из лучших актеров современности.

— А три миллиона рублей, которые вы заняли у Санина, тоже останутся в вашей памяти или вы предпочтете о них забыть? — язвительно-ласково спросил я Путятина.

Я, наверное, такой вопрос никогда не задал бы, или задал бы не столь зло, не узнай того, что Санин со своего тайного ото всех (и даже семьи) счета снял за несколько дней до смерти ровно три миллиона рублей. Все сходилось: Путятин попросил взаймы, Санин, считая его своим другом, дал ему денег без всяких нотариальных проволочек и расписок, а теперь Путятин отрицает долг. Подстроил Антон Михайлович смерть Санина или просто воспользовался благоприятной для него ситуацией, чтобы погасить свою задолженность, для определения истинной сути человека не столь важно. Поскольку, так или иначе, но человек по имени Антон Михайлович Путятин — полное дерьмо! А как с таким человеком разговаривать? Правильно: брезгливо и с презрительной миной на лице…

Как бы я, к примеру, ответил на такой вопрос? Скорее всего, вспылил и послал куда подальше. Но Антон Путятин был личностью публичной. И уход от вопроса мог бы неблагоприятно отразиться на его популярности и общем впечатлении о нем. Поэтому, недобро посмотрев на меня, он снова лучезарно улыбнулся и ответил:

— Никакого долга перед Игорем Валентиновичем за мною не числится. По крайней мере, материального, в рублях, долларах или евро. Про моральный долг — да, это я допускаю. Мы все в долгу перед Саниным, потому что мы живы, а он мертв. И мы должны продолжить его дело так же хорошо, как делал его сам Игорь Валентинович…

Выдержка! Эффектно. Публика это оценит. Да и говорилось это для публики и на публику, хотя в данный момент многомиллионную экранную территорию представляли лишь я да Степа.

— Достойный ответ, — сказал я после недолгого молчания. — Тогда последний вопрос: вы намерены играть роль следователя Рябинина в сериале «Поймать пересмешника» иначе, нежели ее играл бы Санин? Ведь эта роль в фильме предназначалась для него?

— Да. — Путятин кинул острый и недобрый взгляд в сторону, после чего стал смотреть на меня достаточно доброжелательно (а я ему, похоже, крепко не понравился) и несколько насмешливо. — Первоначально роль следователя Рябинина в новом сериале «Поймать пересмешника» предназначалась Игорю Валентиновичу Санину. Конечно, он стал бы ее играть в своем, всем знакомом ключе. Я буду играть ее несколько иначе, делая упор на личностные характеристики Рябинина, прописанные в сценарии очень выпукло и ярко. Мы, актеры, все разные. Творчество только тогда является творчеством, когда художник — писатель он, живописец или актер — преподносит публике свое, личностное видение предмета, о котором он говорит или который представляет, учитывая, конечно, то реальное или рациональное зерно, послужившее начальным толчком к данному творению… — Путятин замолчал и сделал немного виноватый вид: — А теперь извините меня, но мне нужно работать над ролью. Очень приятно было с вами побеседовать.

— Да, конечно, — сказал я. — Спасибо, что уделили нам время.

Мы интервьюировали Путятина в его небольшом загородном доме, выросшем на месте дачи, принадлежавшей его родителям. Я тщательно подготовился к интервью, узнал обо всем: родился, учился, увлекался, поступил, окончил, сыграл. Был дважды женат, теперь завидный обеспеченный холостяк в возрасте сорока двух лет. Похоже, по жизни Антон Михайлович не очень везуч: поступая первый раз во ВГИК, банально завалил экзамен из-за волнения, начисто забыв нужный текст. Когда поступал второй раз — едва не опоздал. Обучался в мастерской Георгия Тараторкина и в две тысячи первом году закончил курс. Еще будучи студентом, снялся в фильме «Группа криминальных лиц» в роли второго плана. Какое-то время работал в Театре имени Моссовета, где познакомился с актрисой Валентиной Калужко, которая и стала его первой женой. Развелся через два месяца: был уличен супругой в измене. Причем совершенно случайно: Валентина Калужко, задумавшись о роли, вошла не в свою грим-уборную, а в гримерку актрисы Маши Полупановой. А в ней Маша и Антон Путятин предавались на крохотном диванчике горячей и поспешной любви…

Но на этом невезение в жизни Антона Путятина не закончилось. Спускаясь однажды с лестницы в подъезде своего дома, он оступился и сломал в двух местах ногу. Как это могло произойти — уму непостижимо. Путятин уже прошел пробы и был утвержден на главную роль в фильме-мелодраме «Личный шофер Анастасии Романовны». Режиссер решил не откладывать съемки и взял на роль Кирилла Завьялова, личного шофера героини фильма — министра легкой промышленности Анастасии Романовны, Игоря Санина. Роль эта принесла Санину известность за границей (фильм «Личный шофер Анастасии Романовны» собрал несколько призов на международных кинофестивалях).

Вторично Антон Путятин женился на бизнес-леди Кире Моргулис, владелице престижного ресторана и нескольких кафе в Москве. Какое-то время он был вполне успешен и даже получил две главных роли в фильмах, заполучивших весьма лестные отклики от маститых критиков, но потом узкая белая полоса в жизни закончилась, и вновь началась полоса черная и широкая. Его супруге было лестно, что муж ее — довольно известный актер. Первое время. Потом это чувство притупилось, а, поскольку иного чувства у нее к Путятину не имелось, то у Киры Моргулис незамедлительно появился другой мужчина. Вернее, другие. Один из них стал часто бывать у них в доме на правах друга семьи и на этих же правах совокупляться с женой Путятина в его отсутствие прямо на супружеском ложе. Их вместе видели то на Кузнецком мосту, то в «Ноевом ковчеге» в Малом Ивановском переулке, то в «Пушкине» на Тверской. Путятин почти физически чувствовал, что на лбу у него разрастаются мощные рога… Разговоры с супругой ни к чему не привели: Кира лишь фыркала и запиралась в своем будуаре, не выходя даже к гостям Путятина. Все вылилось в прилюдный скандал в одном из известных московских клубов. Скандал этот муссировался желтой прессой без малого целую неделю. После чего супруги развелись к обоюдному облегчению: Путятин освободился от рогов, а его бывшая супруга получила возможность без всякой конспирации предаваться плотской любви со своими друзьями и партнерами по бизнесу, ибо Россия в этом плане — весьма свободная страна. После развода Антон Михайлович Путятин публично зарекся жениться и заявил, что намерен оставаться холостяком до скончания века. Своего или календарного, без разницы…

Но невезуха его на этом не закончилась. Когда Путятин стал пробоваться на роль капитана Семена Коновалова в сериале «Коновалов» и был почти утвержден, продюсер сериала вдруг раздумал его снимать, в результате чего легендарного оперуполномоченного МУРа Семена Коновалова сыграл Игорь Санин. Обошел Санин Путятина и в фильме «Рано умирать», где Игорь Валентинович сыграл главную роль. Путятин тоже играл в этом фильме, — роль лучшего друга главного героя, которого, как окажется в самом конце фильма, он предал, когда они были еще юношами, о чем главный герой узнает лишь в самом конце картины.

Быть всегда вторым, конечно, удручало. И злило. В одной из московских вполне приличных газет появилась даже статья известного киноведа и кинокритика Эммануила Лисина-Моршанского «Вечно второй». Она напрямую касалась Антона Путятина, его творчества и причин, по которым ему не удавалось быть первым. Статья заканчивалась обидным абзацем: «И быть первым ему не удастся до тех пор, — гласил автор, — пока актер Путятин не перестанет разговаривать, как Александр Абдулов, молчать, как это умел делать Вячеслав Тихонов, и забудет про манеры, позаимствованные у Владимира Машкова, то есть когда найдет свой, собственный, стиль игры».

Конечно, Антон Путятин постарался парировать нанесенный ему удар и довольно остро ответил в одном интервью, сказав, что зазорно быть вторым после заурядного актера или актера несостоявшегося, как некоторые киноведы и кинокритики. Идти же следом за Саниным для него — большая честь. В интервью Путятин казался искренним и вполне довольным жизнью, но это была неправда. Санин явно мешал Путятину. Без него он был бы, несомненно, первым. И вот его мечта сбылась: он первый!

И, возможно, в исполнении этой мечты путем устранения Санина с дороги есть и его участие…

Мы задержались на крыльце дома, поскольку одна из ножек треноги никак не хотела складываться. А когда сошли с него, к дому подъехала серебристая «Мазда». И из нее вышла… Наталья Кудашева. Правда, в роскошной даме, что вышла из модного авто, я едва признал «девчонку с нашего двора» и мою первую любовь, но это была именно она. Наталья скользнула по Степану взглядом, потом мельком посмотрела на меня и открыла двери. Затем остановилась и оглянулась, снова встретившись со мной взглядом. Я увидел, что она узнала меня. Теперь ей уже трудно было просто так уйти, сделав вид, что она меня не помнит, хотя, как мне показалось, она собиралась сделать именно так. Вернулась. Подошла ко мне и спросила:

— Аристарх? Это ты?

— Я, конечно… А вот ты очень изменилась, — заметил я, крепко обескураженный. — И от прежней Натальи в тебе почти ничего не осталось. Но я все равно тебя узнал… Что ты тут делаешь?

— А ты? — посмотрела она на меня с любопытством.

— Снимаю передачу «Кто убил Санина?», — сказал я. — Вот, приходил брать интервью у его друга и соратника по актерскому цеху Антона Путятина.

— Какое броское название у твоей передачи, — удивленно произнесла Наталья. — Сейчас только все об этом и говорят. Ты что, ведешь журналистское расследование? — она пытливо посмотрела на меня и тронула за рукав (имелась у нее такая привычка): — Хочешь выяснить, кто убил Санина?

— Вроде того, — не очень определенно ответил я.

— Ну, Путятин Санина не убивал, — усмехнулась Наталья.

— Откуда такая уверенность? — как бы мимоходом спросил я.

— Не умеет и даже не знает, как это делается, — ответила она.

— А кто знает, как это делается? — поинтересовался я. Право, она сильно изменилась.

— Убийца знает, — на полном серьезе ответила Наталья. — Ты прости, я спешу. Если хочешь, можем сегодня вечерком встретиться и поболтать.

— Конечно, хочу, — сказал я. — А где?

— Ну, давай в «Мечте», — немного по-думав, сказала Наталья. — Знаешь такое кафе на Садовнической?

— Знаю, — ответил я и внутренне усмехнулся: «Мечта» на Садовнической улице становится постоянным местом встреч или вторым местом моей работы… Впрочем, это не столь и плохо, там великолепные австрийские шницели!

— В шесть, идет? — посмотрела она на меня своим прежним взглядом, столь мне знакомым.

— Идет, — сказал я, на какую-то минуту вернувшись в страну юношеских грез.

— А теперь извини, меня ждет Антон, — сказала Наталья, возвращая меня в действительность, и поправилась: — Антон Михайлович.

— Конечно, конечно, — ответил я и придержал перед ней дверь, пока она входила в дом.

* * *

Мы росли с Наташкой Кудашевой в одном дворе. Ходили в один садик, потом учились в одной школе, правда, в параллельных классах. Мы дружили. Особенно сблизились после того, как однажды она спасла меня, вернее, мою честь от дворовых хулиганов, пытающихся отнять у меня деньги на обед.

А дело было так…

Нам тогда было по восемь лет. В школу мы ходили вместе, поэтому частенько я поджидал Наташку в нашем дворе, когда она выйдет. Однажды, ожидая ее у выхода, я сел на лавочку и задумался. И не заметил, как ко мне подошли трое пацанов, двое из которых были намного старше меня.

— Ну, чо, предки на пирожки денег дали? — спросил самый старший из пацанов, которому было лет тринадцать.

Я промолчал, чувствуя недоброе…

— Язык, что ли, проглотил? Или уже в штаны наделал?

Я продолжал молчать.

— Послушай, — пацан подошел ближе, и от него пахнуло табаком. — Когда с тобой разговаривают, надо отвечать. Тебя этому твои предки не учат, что ли? Деньги давай!

— Нет у меня никаких денег, — буркнул я.

— Чево-о-о? — протянул пацан. — У тебя нет денег? А если обыщем?

— Нечего меня обыскивать, — снова буркнул я и сжался, предчувствуя, что сейчас начнется самое ужасное.

— А ну, пацаны, держите его, — сказал тринадцатилетний и полез в мои карманы.

Я дернулся, и в это время две пары рук крепко схватили меня и прижали руки к телу. А третья пара рук стала шарить у меня по карманам, выискивая обеденные деньги.

Вырваться не представлялось возможным. К тому же ранец, висящий за спиной грузом, лишал верткости и маневренности. Я извивался, мотал головой, сопротивлялся, как мог, однако помешать грабежу не мог. Но когда руки старшего пацана залезли во внутренний карман моего пиджачка, где как раз и лежали выданные мне на обед деньги, хватка одного пацана, что меня держал, вдруг ослабла, и у меня получилось вскочить со скамейки. И тут я увидел, что Наташка вцепилась в одного из пацанов и принялась яростно оттаскивать его от меня. А когда это у нее получилось, она вцепилась уже в тринадцатилетнего и громко и требовательно воскликнула:

— Не трогай его, гад!

— Это кто гад? — обернулся к ней пацан.

— Ты! — она с яростью посмотрела на него и сказала: — Отпусти его, иначе закричу!

— Ну и ори себе, — спокойно отозвался пацан, стараясь снова залезть рукою, которую я не пускал, в мой карман.

Она завизжала так, что у пацанов и у меня разом заложило уши. Пацаны опешили и быстренько ретировались. А Наташка взяла меня за руку. И так мы, моя ладонь в ее ладони, и пришли в школу. Тогда я по-настоящему ощутил, что такое счастье.

— Тили-тили тесто, жених и невеста, — увидев нас, держащихся за руки, закричали сразу несколько мальчишек и девчонок. И так было на следующий день, и через неделю, и через месяц. Точнее, за руки мы уже больше не держались, но женихом и невестой с «тили-тили тестом» нас дразнили по-прежнему. Однако я ничуть не злился. И не лез драться с обидчиками. Поскольку и обиды-то никакой не было. Я ничего не имел против того, чтобы Наталья считалась моей невестой, а сама она, когда нас дразнили, посматривала на меня странно и даже как-то загадочно…

С этого момента я в нее влюбился. Она была рядом и во дворе, и в школе. А потом, в восьмом классе, пришла настоящая любовь. Мы почему-то стали стесняться друг друга, хотя раньше ничего подобного никогда не случалось. Вечерами гуляли по городу и молчали. Но с ней хорошо было даже молчать. Просто разговаривал с ней мысленно, а она мне мысленно отвечала…

А в десятом классе у нее появился этот хлыщ.

Богатый. Его папа был каким-то значимым человеком. А хлыщ был избалован и капризен. И высокомерен. Даже с Наташей он старался подчеркнуть какую-то свою исключительность. Оказались однажды в одной компании. Там были такие же, как и он. Вот только я был другой. Наташа в тот вечер все никак не могла расстаться со мной, зачем-то я был ей нужен. Позже у меня возникло чувство, что она тогда цеплялась за меня, как утопающий за соломинку. Она чувствовала, что уходит в иную жизнь, которая никак не будет пересекаться с моей. Даже по касательной. После окончания школы мы расстались: как-то так незаметно, по-простому. Сначала стали реже видеться, потом перестали видеться вовсе. А потом отпала надобность звонить друг другу: у каждого из нас появились свои привязанности, свои друзья. Растаяли общие интересы.

Учиться поступили в разные вузы. И на этом наша любовь разладилась окончательно. И дружба тоже…

* * *

Наталья пришла ровно в шесть. Без нее я не заходил в кафе, ждал на улице, возле входа, благо погода позволяла, и вглядывался в лица прохожих девушек, как двенадцать лет назад, когда мы с ней расстались. Я тогда все надеялся встретить ее и поговорить, отыскивая взглядом в толпе прохожих. Говорят, такое бывает со всеми, когда они расстаются с любимыми. Покинутые женщинами мужчины надеются на случайную встречу, чтобы объясниться и все вернуть и поправить. Хотя и знают в глубине души, что поправить уже ничего нельзя. Так и я… Искал ее даже там, где ее не могло быть, прекрасно понимая, что мне, которого везение все время обходит стороной, ее больше никогда не встретить, ибо Госпожа Судьба развела нас окончательно в разные миры, определила в движение по разным орбитам, между которыми не существовало сообщения. И вот — на тебе! Эта неожиданная встреча у дома человека, который, возможно, имеет отношение к убийству актера Санина.

Что такое случайность? Это существование возможности для иного развития событий. Судьба подарила нам шанс, значит, в книге предназначений, написанной еще задолго до моего рождения, такая встреча не исключалась, а значит, она была для чего-то нужна. Возможно для того, чтобы я раскрыл это преступление, а может… Так или иначе, но это был знак, пренебрегать которым не следовало.

— Привет. Давно стоишь?

Это была она, Наталья. А я и не заметил, как она подошла. Высматривал, выискивал глазами среди проходящих мимо девушек, а смотрел, оказывается, совершенно в другую сторону.

— Привет, — ответил я. — Нет, только что пришел…

Ну вот, с какой стати соврал? Язык сам повернулся на ложь совершенно без моего желания и участия. Зачем?

На мгновение застыл, глядя на нее. Наталья представляла тот самый идеал женщины, который я давно нарисовал и закрепил в своем уме. Без всяких натяжек и компромиссов, один в один. А может, этот идеал бессознательно срисовал с нее? Той самой, прежней, которая была моей первой любовью?

Она была хороша, впрочем, как во все времена… Почти тридцатник, возраст мог бы добавить к её личику пару морщинок, ан нет! Щадит! Кожа, как у восемнадцатилетней студентки.

И что это хорошеньких женщин вечно тянет к плохим парням? Это что, глупость? Инстинкт самки, нуждающейся в возможной защите, или обыкновенная испорченность и некая природная порочность?

— Ну что, пошли?

Ее голос тоже был идеален…

Вот так все просто.

— Пошли, — пришел, наконец, я в себя и галантно раскрыл перед Натальей дверь…

Через полчаса мы снова были старыми друзьями, как будто и не существовало этих двенадцати лет, проведенных порознь. Казалось, Наталья совсем не изменилась, но — нет, проскальзывало иногда в ее словах и взгляде то, чем во многом характеризуются люди нашего поколения: безразличие к чужим проблемам, замкнутость на себе и личном благополучии и комфорте, цинизм и стеб над тем, во что свято верили наши родители.

— А ты давно знаешь Путятина? — задал я вопрос Наталье, когда мы уже вдоволь навспоминались и нахохотались.

— Пару лет, — как-то неопределенно ответила она.

— И ты его хорошо знаешь? — посмотрел я на Наталью.

— Достаточно хорошо, — сказала она, немного помедлив. — А что?

— Ничего, — ответил я. — Просто был удивлен, увидев тебя, подъезжающей к дому Путятина. А что вас связывает? Какие у вас общие дела? Ты же, насколько мне помнится, филолог по образованию? — спросил я, кажется, начиная ревновать и не имея на это абсолютно никаких прав.

— У меня два образования, — она надолго задержала на мне свой взгляд, думая, наверное, о чем-то своем или догадавшись, что я ревную. — Филологическое и экономическое. Я окончила еще Высшую школу экономики по специальности «реклама».

— Так ты пиарщица? — догадался я.

— Да, — ответила она. — Я работаю пиарщицей фильмов. В том числе и нового сериала «Поймать пересмешника», где в главной роли будет сниматься Антон Путятин. Вот какие у нас с ним общие дела. И приезжала я к нему затем, чтобы обсудить некоторые детали будущей пиар-кампании фильма и его самого, как актера, занятого в главной роли.

— Я-а-асно, — протянул я. — И что ты можешь о нем сказать?

— Ты что, все же думаешь, это он убил Санина? — насмешливо посмотрела на меня Наталья.

— У него был мотив, — ответил я. — Даже два.

— Какие? — быстро спросила она. — Или тебе нельзя об этом говорить?

— Почему же нельзя? Можно. Я же не следователь прокуратуры или Следственного комитета.

— Тогда поделись…

Ее манера разговора была весьма жесткой. Наверное, так и надо в рекламном бизнесе.

— Первый мотив — желание стать первым, — сказал я. — Санин всегда его обходил по ролям и по жизни…

— Слабенький мотив, — слегка поморщившись, констатировала Наталья. — Актеров, которых кто-то обходит, — тысячи и тысячи. Если бы они стали убивать тех, кто впереди их, — она на мгновение замолчала, — у нас были бы горы трупов. Представляешь? — она усмехнулась и продолжила: — Иванов впереди Сидорова, а Сидоров — впереди Петрова. Сидоров убивает Иванова и становится первым. Потом Петров убивает Сидорова и тоже делается первым. А потом, чтобы стать первым, какой-нибудь Фомичев убивает Петрова и первым становится он. До поры, пока его не убьет Ковалин, который тоже хочет сделаться первым. Эдак через пару лет у нас и сниматься некому станет…

— В том-то и загвоздка, что убивать соперника отважится не всякий, — попытался парировать я. — Для этого надо иметь внутри себя что-то такое, что…

— Этого «что-то такого» внутри Путятина нет, — уверенно произнесла Наталья, не дав договорить. — Поверь мне.

— Вот как? — я задержал на ней взгляд. — Ты настолько хорошо знаешь Путятина?

— Я его знаю достаточно, — ответила она, и в ее голосе снова прозвучали жесткие нотки. — Ну, а какой второй мотив?

Здорово у нее получилось перевести тему разговора совсем в иное русло. Не хочет она говорить со мной про отношения с Путятиным. Почему? У них все так сложно, что она просто не знает, что сказать? Или, напротив, все очень ясно, и поэтому она не хочет говорить. И если между ними все ясно, то это — любовь…

— Второй мотив — это три миллиона рублей, — прогнав печалившие меня мысли, сказал я. — По заверению лучшего друга Санина, Вениамина Сурина, твой Путятин…

При этих словах Наталья метнула на меня быстрый взгляд, что еще больше укрепило меня во мнении, что между ними взаимная любовь, ну, или любовь с ее стороны… Мне сделалось грустно, Наталья упорхнула куда-то далеко, хотя и сидела всего лишь в метре от меня.

— … занял у Санина три миллиона рублей. Но следователю Главного следственного управления Следственного комитета сказал, что никаких денег у Санина не брал. Наверное, легче убить заимодавца, нежели возвращать ему такую крупную сумму, как ты думаешь?

— Для кругов, в которых вращался Санин и вращается Путятин, три миллиона рублей вовсе не заоблачная сумма, — сдержанно заметила Наталья. — За нее не убивают. У иных и вовсе это два-три съемочных дня.

— Может быть, — согласно кивнул я.

— А юридические документы на такой заем какие-нибудь имеются? — посмотрела на меня Наталья. — Или расписка, пусть от руки написанная на тетрадном листочке в клеточку? Может быть, ресторанная расписка, извини меня, может, туалетная бумага, где фигурируют эти циферки…

— Ничего такого нет…

— Ну, значит, и факта займа никакого нет, — безапелляционно констатировала моя собеседница.

— А ты стала жесткой, — заметил я.

— Жизнь научила, — ответила Наталья и открыто посмотрела на меня: — А твой Санин, кстати, скотиной был изрядной.

— То есть, — опешил я. — Ты и его знала?

— Я работала с ним, — криво усмехнулась Наталья. — Пиарила картины с его участием.

— И почему же он был скотиной?

— Однажды послал на… помощника режиссера, — сказала Наталья, без обиняков и четко выговорив слово, состоящее из трех букв. Её грубоватость слегка покоробила, она и в самом деле стала другой. Девочка с короткими и строптиво торчавшими косичками умерла в ней окончательно. — Когда помреж обиделся и спросил, почему Санин позволяет себе такие вольности, знаешь, что ответил твой Игорь Валентинович?

— Что? — превратился я в записывающее устройство.

— Он ответил, что «с утра настроение фуевое»…

— Ну, может, у него и правда было… скверное настроение, — сказал я.

— И что? — Наталья удивленно посмотрела на меня. — Значит, его можно срывать на людях? И обижать их почем зря?

— Нет, конечно, — улыбнулся я. — Чего это ты завелась вдруг?

— Потому что Санин был скотиной. Он мог запить во время съемок, и никто ему был не указ. Некоторые продюсеры просто отказывались с ним работать, — сказала раздраженно Наталья. — Фамилии их тебе назвать?

— Ну-у… — протянул я.

— Это Владимир Лиситский и Борис Казаков, — не дождавшись от меня вразумительного ответа, сказала Наталья.

— Это который «Алмазы Сталина» снимал?

— Да, он самый.

— Марк Шульгин тоже терпеть не мог с Саниным работать…

— Ну, с актерами такое случается, — заметил я.

— Да ладно бы только выпивал… — чуть помолчала Наталья. — Но этот Санин был просто самодовольным и самоуверенным жлобом… Я понимаю, конечно, что о мертвых либо хорошо, либо ничего… — Наталья налила в свою рюмку водки и по-мужски опрокинула ее в рот (а водку как раз пил я, Наталья же пила какое-то терпкое испанское вино). — Но правда все равно всплывет наружу, а значит, нечего о ней и молчать… Я сама была несколько раз свидетельницей. Он срывал съемки просто по собственной прихоти или капризу. Он считал, что все ему должны, а он — ничего и никому не должен… Он был совершенно неуправляем и непредсказуем… — щечки Натальи покрылись гневным румянцем, и она стала очень хороша…

— Талантливые люди все неуправляемы и непредсказуемы, — чуть помолчав, заметил я. — У них у всех сложный характер. К ним подход нужно иметь…

— Ну, не настолько он был и талантлив, чтобы считать себя на съемочной площадке царем и богом, — махнув рукой, парировала мою реплику Наталья. — Есть и более талантливые актеры, однако ведут себя куда скромнее…

— Погоди-погоди, — осенило вдруг меня, — позволь я догадаюсь, кто один из более талантливых актеров, чем Санин? Сейчас, секундочку… — я усиленно почесал лоб, а потом вскричал: — Один из этих актеров — Путятин!

— Зря ерничаешь, Аристарх, — тихо ответила Наталья и кольнула меня взглядом, после чего ко мне снова пришла мысль о ее чувствах к этому Антону Михайловичу. По крайней мере, я был уже уверен, что ее с актером Путятиным связывает не только пиар, а нечто большее… — Антон Путятин — великолепный актер. Таких сейчас очень мало. Пластика. Искренность. Все это в нем присутствует.

— Не спорю, что он хороший актер, и даже очень, — не стал накалять обстановку. — Но он — жив. А Санин — мертв. Вот факты, которые не признать ты не можешь…

Она снова колко и холодно посмотрела на меня, и я вновь почувствовал, что прежняя Наталья, которую я знал двенадцать лет назад и которую сумел почувствовать в первые полчаса нашей беседы в «Мечте», когда мы вспоминали наши школьные годы, давно испарилась. Улетучилась. Ее уже не существовало в природе. От нее остался один дух. Матрица. Передо мной сидела совсем другая Наталья, чужая, незнакомая, холодная и четко знающая, чего она хочет в этой жизни. А вот я чего хочу…

Вот и поговорили. Друзья детства, блин.

Перекинувшись еще парой ничего не значащих фраз и обменявшись телефонами для проформы, в твердой уверенности, что перезваниваться не будем, мы разошлись.

Совсем как чужие…

Глава 6. Хорошенькая хозяйка квартиры номер семь, или азарт охотника

Вчерашний солнечный день оказался единственным в череде сереньких, наполненных моросящим дождем дней, на которые была богата нынешняя весна. Сегодня снова моросил дождь весь день, наполняя воздух и человеческое нутро сырой промозглостью, от которой мерзнешь хуже, нежели в лютые морозы.

Черт его знает, что это творится с погодой. Точнее, с непогодой. Наводнения, пожары, ураганы. Зимы, похожие на осень, и весны, опять же, похожие на осень. Хотя, конечно же, для творческого человека осень — преотличная пора! Работается хорошо, легко, а печальная поэзия, заложенная в этом времени года, стимулирует к размышлениям и продуктивной созерцательности, приносящим подчас весьма значительные плоды. Однако если осень будет длиться не три месяца, а девять или пускай даже шесть, впадение в депрессию, что также свойственно человеку творческому, будет ему гарантировано. А если к тому же нет особых оснований для бодрости и веселья, то и совсем худо…

Снимать что-либо в такую погоду не было смысла, да и снимать особо нечего. И я отправился один, а точнее, с Сан Санычем на редакционном «Рено» к дому Санина. Ведь мне так и не удалось побеседовать с соседями Санина из квартиры номер семь.

На сей раз там кто-то пребывал. По крайней мере, в квартире играла музыка. Я нажал на кнопку звонка. Потом еще и еще. Никто не открывал. Наконец, после моего восьмого нажатия на звонок дверь на ладонь приоткрылась (больше не позволяла цепочка), и показалась половина человеческого лица с любопытным карим глазом и мокрыми волосами.

— Вам кого? — услышал я приятный девичий голос.

— Возможно, вас, — ответил я.

— А вы кто?

— Меня зовут А-а-Алексей. Я журналист. Тележурналист, — представился я. — Хотелось бы побеседовать с кем-нибудь из взрослых.

— Я уже взрослая, — ответили мне из-за цепочки. — А у вас есть с собой какие-нибудь документы?

— Есть, — показал удостоверение сотрудника телеканала «Авокадо».

— Вы один? — снова спросили в дверной проем.

— Один, как перст, к сожалению… — с некоторой тоской в голосе ответил я. — Открывайте, не бойтесь. Вы же посмотрели мое удостоверение.

Любопытный глаз скользнул вправо, влево, убедившись, что я и правда пребываю в одиночестве. А потом двери закрылись, звякнула о дверь откинутая цепочка, и музыка оглушительным торжеством ворвалась в подъезд через распахнутые двери.

— Входите. А я вас знаю, видела как-то по телевизору, — произнесло прелестное милое существо лет восемнадцати в небесного цвета халатике, под которым, похоже, был минимум одежды. — Вы передачи интересные ведете. В какой-то степени я ваша фанатка.

— Весьма польщен.

Я вошел в прихожую, снял ботинки и вопросительно посмотрел на юную хозяйку:

— Куда прикажете пройти?

— Проходите на кухню, — услышал я ответ. — Можете пока сварить себе кофе. Банка на столе.

— А на вас сварить кофе? — спросил я девушку в халатике, под которым был минимум одежды (а может, и минимума даже не было, в самом деле, не спрашивать же!).

— Нет, я кофе не пью, — ответила она и добавила: — Ничего, если я вас оставлю на пять минут? Только что из душа…

— Да ради Бога, — снисходительно разрешил я.

Девушка ушла в ванную комнату. Музыка бухала басами так, что я вынужден был прикрыть кухонную дверь, чтобы сохранить свои барабанные перепонки в целости.

Баночка с молотым кофе стояла на столешнице. Открыв дверцу шкафчика, обнаружил в уголке турку, взял ее, положил в нее две ложечки кофе и залил наполовину водой. Затем включил газовую горелку, поставил турку на огонь и принялся ждать…

Неожиданно музыка сделалась тише. Очевидно, она так громко звучала для того, чтобы девушке хорошо было слышно ее в ванной. А теперь, когда приняла душ и вышла из ванной комнаты, она просто убавила громкость. Еще через мгновение дверь кухни открылась, и вошла хозяйка. Девушка по-прежнему была в халатике, а на голове сооружение из полотенца, весьма напоминавшее тюрбан. Ее лицо со вздернутым носиком и тонкая шейка светились молодостью и чистотой, под запахнутым халатиком угадывалась вполне созревшая грудь, а сильные икры ног заканчивались тонкими щиколотками (мне, признаться, очень не нравятся у женщин толстые щиколотки), которые, судя по всему, должны были гарантировать небольшие аккуратные ступни (большие ступни у женщин мне не нравятся тоже).

— У вас кофе не убежит? — спросила она, когда я закончил ее разглядывать.

Я спохватился и быстро убрал с плиты турку, в которой кофейная пена уже начинала подниматься.

— Спасибо, что напомнили, — поблагодарил девушку и наполнил подставленную чашку. — Я просто не мог отвести от вас взора, — честно признался я.

— Да? — она улыбнулась, и глаза ее сузились до небольших щелочек. — Делать девушкам комплименты тоже входит в вашу обязанность?

— Вовсе нет, — сказал я и подул на кофе. — Я делаю девушкам комплименты, лишь когда сражен…

— Значит, я вас сразила? — она снова улыбнулась.

— Наповал, — признался я.

— Тогда что вы не падаете?

Я закатил глаза и стал клониться на бок, и если бы она не уперлась мне в плечо, я бы, наверное, так и плюхнулся с табурета на пол, пролив на себя горячий кофе.

— А вы веселый, — констатировала девушка. — У вас там, на телевидении, все такие?

— Нет, — серьезно ответил я. — Такой только я один.

Она засмеялась, показав мелкие ровные зубки. И вообще, она походила на маленького пушистого зверька, ласкового или сильного в зависимости от обстоятельств.

— Интересная у вас, наверное, работа, — она вопросительно посмотрела на меня, ожидая подтверждения.

— Когда как, вот, например, можно с такими девушками, как вы, пообщаться, — сказал я и отхлебнул из чашки: — А сахар у вас есть?

— Да, конечно, — засуетилась она и достала из шкафа сахарницу: — Пожалуйста.

— Спасибо…

— И что вас привело ко мне? — спросила она, когда я сделал несколько глотков и поставил чашку на стол.

— Желание поговорить, — загадочно произнес я.

— Желание? — переспросила она.

— Желание, — подтвердил я. — Ну, и некоторая необходимость…

— Вы хотите пригласить меня работать в вашей телекомпании? Угадала? Знаете, я могу быть проницательной, — она хитренько так улыбнулась, ожидая ответа. Движения ее были кокетливы, но настолько гармоничны и милы, что казались естественными. И в этом был высший пилотаж природного (не специально натренированного) кокетства. То есть эффектной и веками проверенной техники обольщения мужчин…

— А вы живете одна? — вдруг спросил я неожиданно для самого себя, что означало только одно: обольщение уже начинает действовать.

— А что, от моего ответа на ваш вопрос зависит, примете вы меня на работу или нет? — она пытливо посмотрела мне в глаза, и в ее взоре замелькали искорки смеха.

— Нет, не зависит, — ответил я. — Просто любопытство.

— Я живу с мамой, — девушка сделалась немного серьезнее. — Но она сейчас в другом городе. И пробудет в нем еще почти неделю…

— Ладно, вы меня уговорили…

Она удивленно вскинула ровные бровки:

— Уговорила — в чем?

— В том, чтобы я еще раз вас посетил, — ответил я, как само собой разумеющееся. — Пока отсутствует мама, — добавил я.

— Что ж, может быть, и уговорила. А может, и нет. — Она хитренько посмотрела на меня: — Но это будет зависеть не только от меня.

— А как вас зовут? Я вам представился, а вы нет.

— Ирина, — ответила девушка. — Сейчас вы спросите, сколько мне лет?

— А сколько вам лет? — спросил я и отхлебнул из чашки.

— Почти восемнадцать… через месяц будет, — ответила девушка. — И в этом году я заканчиваю школу.

— Замечательно! — радостно воскликнул я. — Значит, вам уже можно жениться?

— Жениться? — она заулыбалась.

— Ну, в смысле, выходить замуж, — поправился я.

— Да, можно, — ответила она. — А вы что, меня уже замуж зовете?

— Нет, — сказал я и сделал лицо серьезным. — Денек-другой все же нам надлежит повременить.

Она расхохоталась. Звонко. Громко. Как смеются люди, еще не обремененные черными пятнами на душе и нечистой совестью.

— Хорошо, повременим, — сказала она, отсмеявшись. — И все же, зачем вы ко мне пришли?

— Задать несколько вопросов про вашего соседа, — уже серьезно ответил я.

— А его что, и правда убили? — посмотрела на меня девушка, погрустнев. — Говорили же вроде, что это несчастный случай. Упал, ударился головой, потерял много крови…

— Точно ничего пока не известно. Но такой вариант, как убийство, вполне возможен…

— Жалко, — Ирина сморщила носик, но ничуть не стала от этого менее хорошенькой.

— Вы с ним виделись, Ирина? Сталкивались на площадке? Разговаривали? — задал я сразу несколько вопросов и приготовился слушать.

— Да, виделись. И сталкивались. И разговаривали, — утвердительно ответила Ирина на все мои вопросы. — Немного… Он тоже был смешным. И тоже звал меня замуж…

— Да ты что? — притворно удивился я.

— Да, — она кивнула, и с ее головки едва не свалился тюрбан. — Мы встретились с ним на площадке: он заходил в свою квартиру, а я вышла уже и закрывала дверь. Ну, я поздоровалась. Он тоже. Потом посмотрел на меня и сказал:

«Вам, девушка, в кино можно сниматься с вашей внешностью».

Я ему:

«А вы можете это устроить?»

А он мне:

«Ну, если вы выйдете за меня замуж, то — придется».

И засмеялся…

— Когда это было? — спросил я.

— За день до его гибели, — ответила Ирина.

— Он был трезвый?

— Трезвый, — ответила Ирина. — И в хорошем настроении.

— А в тот последний день вы видели его?

— Да, видела, — спокойно ответила Ирина.

— Где, как? — быстро спросил я.

— В окошко, — умерила она мой пыл. — Я к подруге собиралась. Выглянула в окно, чтобы посмотреть, какая погода, и сообразить, что надеть. Так он с местными алкашами стоял. Простой, видать, был мужик, — добавила она с сожалением.

— Это с какими местными алкашами? — прикинулся я незнайкой.

— С нашими, — ответила Ирина. И стала перечислять: — С дядей Гришей с пятого этажа, дядей Васей — он живет то ли на восьмом, то ли на девятом, и еще одним мужиком, из соседнего дома. А потом он ушел, а они трое пошли в наш подъезд…

Врубился я не сразу. А потом меня пробило:

— Погоди, погоди, — взволнованно произнес я. — Давай уточним: кто ушел, а кто остался?

— Остались Санин и Гриша с Васей, — немного удивленно ответила Ирина.

— А кто ушел? — сморгнул я.

— Третий алкаш, из соседнего дома. Я не знаю, как его зовут, — ответила Ирина.

— А из какого «соседнего дома»? — вкрадчиво и чрезвычайно осторожно спросил я.

— Встаньте, — вдруг приказала девушка.

— Что? — не понял я.

— Встаньте, встаньте…

Я поставил почти допитую чашку кофе на стол и встал.

— Подойдите к окну, — снова приказала Ирина.

Я повиновался и подошел к окну. Иногда слушаться девушек весьма полезно, а в некоторых случаях и приятно.

— Посмотрите на улицу…

Я стал смотреть на улицу.

— Вон, видите желтый дом? Ну, он еще как будто подмоченный, словно водой пропитался, видите? — стала она смотреть в окно вместе со мной.

— Вижу, — ответил я.

— Вот в том доме, во втором подъезде на четвертом этаже, тот третий мужик и живет, — она прислонилась к моему плечу, и я почувствовал ее упругую девичью грудь. Искусством соблазнения она, похоже, владела в совершенстве. Откуда у молоденькой девушки такие глубокие и профессиональные, я бы сказал, познания? А все эта женская природа, блин… — У меня подружка Катя в том подъезде на той же площадке живет, — услышал я над самым ухом ее голос и дыхание, показавшееся мне невероятно горячим. — Я к ней пришла как-то, видела его выходящим из соседней квартиры.

— Ты ничего не путаешь? — скосил я на нее глаза, не меняя положения.

— А мы уже на «ты»? — спросила она немного игриво.

— Да, — коротко ответил я.

— Нет, я ничего не путаю…

Вот так и бывает. Вы находите то, что когда-то потеряли в совсем неожиданном для вас месте. Причем уже после долгих поисков, окончательно потеряв всяческую надежду.

Что это? Обыкновенное везение или помощь свыше? Или некая издевка: когда искал — найти не давали, а когда разуверился в поисках — просто выложили: на, дескать, бери и радуйся.

А может, это маленькое чудо? Из тех чудес, что происходят каждый день и что подтверждает наличие Высших сил. Только мы эти чудеса не замечаем, а если и обращаем на них внимание, то как-то мимоходом и чудесами вовсе не считаем. А просто говорим — повезло. А везения, скорее всего, в чистом виде и не существует. Как не существует в чистом виде и случайностей…

Надо полагать, азарт охотника известен многим. Это когда, завидев зверя или идя по его следу, все в вас подчинено одной цели: достать этого зверя. Вы не делаете ни одного лишнего движения, что могли бы отклонить вас от намеченной цели. Вы стараетесь не забивать голову мыслями, что могли бы рассеять ваше внимание. Мозг и тело абсолютно едины в точном и понятном стремлении овладеть намеченной добычей. И все преграды, встречающиеся на пути, преодолеваются без лишних размышлений, а потому достаточно легко и быстро (ибо, стоит только подумать, что преграда может быть неодолимой, как она тотчас и становится таковой). Это и есть азарт, и я подвержен ему, как и все прочие…

— Спасибо, Ирина, — я поцеловал ее в щечку, что, как мне показалось, совсем не явилось для нее неожиданностью, и пошел к двери.

— Вы куда, Алексей? — услышал я за спиной.

Это было явным приглашением остаться. И обещанием, что я не пожалею, если сделаю это… А я… Это было из разряда тех случаев, о которых потом долго сожалеешь. Они потом всплывают в памяти печальным укором: вот-де, братец, был момент, да ты его упустил. Чудак ты, братец. Такие случаи больше не повторяются, зато происходят другие, о которых позже сожалеешь с той же печалью и тоской. Наверное, прав писатель Андрей Платонов: «Жизнь есть упускаемая и упущенная возможность». Ведь ни исправить, ни вернуть ничего уже невозможно…

— Мне… надо, надо… спасибо, — пробормотал я, быстро надел ботинки и прощально улыбнулся.

Ответной улыбки не увидел… Жаль!

* * *

Второй подъезд, четвертый этаж… А квартира, какая квартира-то, я не спросил? Ничего, попробуем вот эту…

Нажал на кнопку звонка, и мне тотчас открыли. Без всяких «кто там» и «зачем». Девушка улыбалась, но улыбка мгновенно стерлась с лица, когда она меня увидела. Очевидно, она ждала кого-то другого.

— Вам кого? — удивленно спросила она.

— Вы — Катя? — спросил я наугад.

— Катя, — подтвердила девушка.

— Я только что от Ирины, вашей подруги. Она просила вас показать мне, где живет Петр, — соврал я.

Зачем я так сказал? Разве нельзя было сказать просто: покажите мне квартиру, где живет Петр, которого мужики из соседнего двора зовут Петрухой? Так нет, нужно было обязательно врать. Водится такое за мужиками: врать женщинам. Причем на ровном месте, безо всякой на то причины! Стыдно как-то за себя! А не соврешь, так ведь и не поверят. К примеру, пошел мужчина на футбол. Поболел, пивка попил. А когда вернулся домой — ему в лоб прямой вопрос:

«Где был?»

Сказать, что был на футболе, так точно не поверят. Станут косо поглядывать, проверять мобильный телефон на наличие «левых» звонков, высматривать необычное поведение… А вот если бы соврали, да еще себе во вред, сказав, например, что были у Гаврилы, стародавнего друга и выпивохи, и дыхнуть спиртными парами, вам поверят. Пожурят, конечно: дескать, какого черта поперся к этому алкашу и зачем выпивал, но — поверят непременно…

Мужское вранье, оно ведь не направлено на получение выгоды, тем более материальной. В нем не присутствует меркантильный интерес. И оно не наполнено до краев изворотливой коварной хитростью, в отличие от вранья женского… Да еще эта их недоговоренность. Женщина никогда не расскажет все до конца, обязательно что-нибудь утаит. А что такое недоговоренность, если не маленькая ложь?

Мужчина врет по привычке.

Врет от скуки. Или для поднятия настроения: соврал, и появляется некий азарт — уличат или не уличат.

Мужчина врет, чтобы лишний раз не обидеть. И часто для того, чтобы сохранить в семье мир и покой.

Врет, защищаясь. Чтобы не выглядеть поверженным. Ну, и привирает, конечно, дабы произвести впечатление.

Я соврал, похоже, по привычке. Что ж, надо как-то поработать над собой в этом плане…

Девушка посмотрела на меня и указала на противоположную дверь:

— Вон там.

И задала встречный вопрос:

— А Ирину вы давно видели?

— Только что, — ответил я.

— Она ко мне не собиралась зайти?

— Не думаю. Она только что приняла душ и у нее мокрые волосы.

— Душ? — хмыкнула девушка, с заметным интересом поглядывая на меня.

— Ага, — сказал я. — Спасибо.

Подошел к двери Петрухи и позвонил.

— А его дома нет, — сказала мне девушка.

— Да? А где он?

— В больнице, — получил неожиданный ответ.

— Он что, заболел? — обернулся я в ее сторону.

— Нет, — ответила девушка. — Его вчера зарезали…

— Вот так штука!

* * *

Дверь, где живет Петруха, мне открыла заплаканная женщина.

— Здравствуйте. Я — журналист. Моя фамилия Русаков. Пришел поговорить о вашем Петре и о том, что с ним вчера случилось. — Я посмотрел на девушку Катю из соседней квартиры, которая все не уходила. А ее любопытство мне было совсем ни к чему… — Вы разрешите войти?

Женщина молча посторонилась, пропуская меня в квартиру. И закрыла дверь.

— Меня зовут Аристарх, — представился я, не соврав и не назвав себя Алексеем (мысленно похвалив себя за это). — Вот мое журналистское удостоверение…

Раскрыл корочки и показал женщине. Но ей, похоже, это было совсем без надобности. Она уныло кивнула и повела меня на кухню. Там мы уселись друг против друга.

И я начал…

— Расскажите, пожалуйста, что случилось с вашим сыном.

— Его зарезали, — всхлипнула женщина. — Прямо в нашем подъезде.

— Но ведь не насмерть?

— Нет.

— А кто это был, вы не знаете? — вопрос этот был дежурным, и прямого ответа я на него не ждал.

— Нет, — снова коротко ответила женщина.

— Его увезли на «Скорой»? — задал я промежуточный вопрос.

— Да, — коротко ответила женщина.

— А кто вызвал «Скорую помощь»? — этот вопрос был уже иным и более важным.

— Я и вызвала, — ответила женщина.

— Так он что, зарезанный домой пришел? — удивленно спросил я.

— Нет… — непонятно ответила мать Петра.

— А… как тогда?

— Я увидела его в окно, — вздохнула женщина. — Когда его жду, так всегда смотрю в окно. Высматриваю — не идет ли?

— Он у вас выпивает? — я пытливо посмотрел на женщину, зная, что она сейчас ответит «нет».

— Нет, — сказала она. — Он не пьет уже пять лет.

— То есть он был трезвый, когда вы его увидели? — спросил я.

— Да, — ответила женщина. — Когда закодирован, нельзя пить…

Она прикусила язык, но было уже поздно…

— Что, Петр закодирован?

— Да, — тихо ответила женщина и опустила голову.

— Срок кодировки закончился, и он сорвался, так? — задал я новый вопрос.

— Так, — еще тише ответила она. — Связался с какими-то алкашами из соседнего двора…

— Понял, — я не стал говорить, что знаю этих алкашей. — Зачем? — Значит, он снова стал крепко выпивать и?…

— И я упросила его снова пойти закодироваться, — закончила за меня женщина.

— Вы пошли вместе с ним? — спросил я.

— Да, — ответила женщина. — За руку, можно сказать, его привела.

— А он что, сам не хотел идти?

— Хотел, — посмотрела на меня женщина. — Я ходила с ним так, для пущей верности.

— Его закодировали? — задал я новый вопрос.

— Не сразу, — ответила женщина. — Там сначала ведут с ними подготовительные занятия. Готовят их. А потом кодируют. Но при повторной кодировке эти занятия сокращенные.

— Значит, с ним провели пару занятий и снова закодировали? — спросил я.

— Да, — ответила женщина.

— На какой срок? — сочувственно посмотрел я на женщину.

— Снова на пять лет… — тихо сказала она.

— А почему не на всю жизнь? — поинтересовался я.

— Это стоит дороже, — сказала женщина. — А у меня таких денег нет.

— Понял, — промолвил я. — А зачем вы тогда его высматривали?

— По привычке, — ответила женщина и замолчала.

— Вы увидели — он идет. И что дальше?

— Он вошел в подъезд… — Женщина всхлипнула и закрыла лицо руками. С минуту она молчала, пытаясь совладать с собой, чтобы не разрыдаться. А потом продолжила: — За ним парень какой-то вошел. Бегом бежал, чтобы дверь подъездная не успела защелкнуться.

— Что за парень? — напрягся я.

— Обыкновенный парень, — посмотрела на меня женщина.

— Ну, знакомый он вам? Из вашего дома? Вы его узнали? — закидал я бедную женщину вопросами.

— А кто его знает, — немного подумав, ответила женщина. — Может, и из нашего. Я хорошо только жильцов с нашей площадки знаю, да кое-кого снизу. А кто выше нас живет, так и не знаю вовсе никого.

— Ну, а как он был одет? — спросил я, уже предполагая, что следующие мои вопросы ни к чему не приведут.

— Как, как… — наморщила лоб женщина, напрягая память. — Куртка на нем была. Серая, такая, с башлыком. Башлык у него на голову был надет. Да чего там разглядишь, сверху-то…

— Хорошо, что вы делали потом?

— А потом я прошла в коридор и открыла Петеньке дверь, — снова сморщилась бедная мать, собираясь заплакать. — А он не идет. Все не идет и не идет…

Она все же заплакала. Уже в голос. Я не стал пока ее терзать вопросами, — пусть успокоится, — и, встав из-за стола, выглянул в окно. И правда, как разглядеть сверху внешность человека, да еще с капюшоном на голове? Да никак!

— Вы успокойтесь, — сказал я, вернувшись от окна за стол. — Все же Петр жив, и это главное… Уверен, что он обязательно поправится!

— Не дождавшись, я стала спускаться вниз, — продолжила говорить женщина, пересиливая рыдания. — И нашла его на площадке между первым и вторым этажами. Он лежал в луже крови, держась руками за живот и подогнув к животу колени…

— А того парня, в башлыке, вы не видели больше? — спросил я.

— Нет, не видела, — ответила женщина и вытерла передником слезы.

Ну, конечно, сделав свое дело, он вышел из подъезда, и его уже не могла видеть мать Петра.

— Непутевый он у меня, — горестно произнесла женщина. — Невезучий какой-то. И с работой ему не везло, и жена от него ушла… Вот он и стал пить.

«Вот и этот тоже, — подумалось. — Я невезучий. Путятин невезучий. И еще сотня моих знакомых и малознакомых — люди невезучие. Кому ж в нашей стране везет? Есть ли вообще такие? Вот разве что олигархи какие-нибудь?»

— А из полиции к вам приходили? — спросил я.

— Приходили, — ответила женщина. — И из полиции, и следователь из… этой… как ее… следственной управы…

— Следственного комитета? — переспросил я.

— Из него, — подтвердила женщина.

Ага. Значит, они нашли Петруху раньше меня. А может, они и того мужика в кепке тоже нашли?

Решив, что пора переговорить с Володькой Коробовым насчет обоих мужиков в кепках, я задал матери Петра последний вопрос:

— Скажите, а в какой больнице он лежит?

— А вы навестить его собрались? — благодарно и немного удивленно посмотрела на меня женщина.

— Да, — ответил я. — Ну и, по возможности, поговорить.

Женщина назвала мне больницу, куда Петруху отвезла «Скорая помощь», и добавила:

— Только вас к нему не пустят, если вы чего узнать у него хотите. В реанимации он…

— Спасибо вам, — стал прощаться я. — И не теряйте надежду. Все будет хорошо…

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — произнесла женщина и проводила меня до двери. — Если вам удастся поговорить с ним раньше моего, передайте ему, что я его жду… И что очень…

Она не договорила. Подумала, наверное, что зря расчувствовалась перед посторонним человеком. И все же ей стало немного легче. И чуть спокойнее.

Глава 7. Что сказал Петруха перед ножевым ранением, или шерше ля фам?

— Я хочу вас поздравить, — сказал я в трубку, когда она отозвалась Володькиным голосом.

— С чем это? — настороженно спросили из трубки.

— Ну, как же, — укоризненно произнес я. — Вы нашли Петруху. Ну, второго мужика в кепке, так? Он у вас что, главным подозреваемым стал?

— Ну, как утверждают твои хорошие знакомые Василий и Григорий, все ушли тогда, а он остался, — прозвучало в трубке. — А потом замечательного актера Игоря Санина не стало…

— Да, актер он был замечательный, — сказал я. — А вот как человек — похоже, не очень.

— Откуда ты знаешь? — настороженно спросил Володя.

— Знаю, — ответил я. — Один источник мне поведал… Близкий, так сказать, к актерским кругам.

— Поделишься? — осторожно спросил Коробов.

— Чем?

— Источником…

— Нет, — ответил я. — Источники — это святое…

— А информацией? — спросил Володя.

— Информацией поделюсь, — пообещал. — Так, значит, вы с Гришей и Васей уже успели потолковать?

— Да, мы ребята шустрые, — даже в трубку было слышно, как Коробов улыбается.

— А вы успели с ним поговорить? — спросил я, имея в виду Петруху.

— С Самохиным? — переспросил Володя.

— Его фамилия Самохин? — задал я вопрос, ответ на который, собственно, и сам давно должен был бы знать.

— Самохин, — сказал Коробов. — И до его ранения мы с ним переговорить успели.

— Поделишься? — в моем голосе была явная просьба.

— Чем? — спросил Коробов, как незадолго до этого его спрашивал я.

— Ну, не Петрухой же. Информацией, ра-зумеется.

— Но учти, — предупредил Коробов. — Информация мутная и полного доверия не заслуживает.

— Значит, на него все же думаете… — я на мгновение задумался. — А кто его самого тогда ножиком пырнул?

— Ну, а как поступают со случайными киллерами? Вернее, с нанятыми на один раз? — голос в трубке был уверен в своей правоте. — Сделал дело, стал не нужен, как человек, знающий либо нанимателя, либо посредника, вот и пырнули… Но видишь, неудачно, слава Богу, он живой. Мы к нему охрану прикрепили, чтобы в палате не добили.

— Значит, все же убийство Санина заказное, а не рядовая бытовуха?

В трубке на это мое замечание промолчали.

— А Путятина, что же, совсем со счетов списали? — так и не дождался я ответа от Коробова. — Что, не подозреваете его больше? Так у него хоть мотив был… Даже два.

— Нет, Путятина не списали, — ответил Володя. — Будем продолжать разрабатывать и его.

— Значит, двое подозреваемых, — констатировал я.

— Да, — коротко ответили в трубке.

— А что все же вам сказал Петруха?

— Это не по телефону, — немного помолчав, ответил Володя.

— Хорошо, — согласился и предложил: — Тогда что, опять в «Мечте»? Кухня там хорошая.

— В ней, — услышал я ответ.

— Во сколько?

— Давай в шесть вечера…

— В шесть, — повторил я и нажал на кнопку «отбой»…

* * *

А хорошо сидеть в «Мечте» вечерами! Особенно хмурыми, колючими и с моросящим пронизывающим дождиком.

Здесь уютно и благостно. Народу немного; приглушенно и как бы вдалеке играет музыка; тепло, мягко. Даже слышно иногда, как потрескивают дрова в камине. Так бы и остался здесь после ужина ночевать, улегшись на мягком диванчике и прикрывшись пледом. А под голову положил бы две своих ладошки, как в детстве, когда был совсем маленьким.

Так нельзя же, попросят!

Однажды увидел в каком-то старом фильме, как потерявшийся мальчик улегся на скамейке в парке и так же подложил под голову свои ладошки. И я тоже хочу подложить обе свои ладошки под голову, как тот мальчик из черно-белого фильма… А утром пусть меня разбудит запах только что сваренного кофе с кусочком мягкого белого хлеба с хрустящей корочкой, на котором тонкий слой сливочного маслица, а на нем — черная икорка, слоем, скажем, с большой палец. И я откусываю от такого славного бутерброда кусочек за кусочком, смакуя вкус и запивая все это горячим кофе…

— А здесь очень уютно, — в унисон моим мыслям звучит голос Коробова. — Так бы здесь и остался до самого утра.

Я улыбнулся. Стопроцентное попадание! В мои мысли и желания. Он такой же, как и я, этот Володька Коробов…

— Ну, ты что, дремлешь? — снова донесся до меня голос Коробова.

— Блаженствую, — расплылся я в улыбке.

— У меня мало времени, давай по делу, — сказал Володя.

— Ты же хотел остаться здесь до утра? — удивленно посмотрел я на него.

— Хотел бы, но не останусь, — мой университетский товарищ посмотрел с укоризной. — Давай, что ты там накопал по Санину…

— Игорь Валентинович был не такой уж и приятной для окружающих личностью, — начал я. — Один человек, который рядом с ним работал, говорит, что Санин запросто мог нахамить на площадке персоналу только потому, что у него плохое настроение, послать даже на три буквы, не считаясь ни с полом, ни с возрастом. Считал, что ничего никому не должен, что он царь и бог, и мог сорвать съемку по пьянке или капризу. Некоторые продюсеры просто отказывались с ним работать.

— А их фамилии тебе известны? — спросил Володька.

— Да, — ответил я.

Он достал записную книжку и ручку, вопросительно посмотрел на меня:

— Давай мне их…

— Записывай: Владимир Лисянский и Борис Казаков, — я назвал имена, которые поведала мне Наталья. — Да, еще некто Марк Жулин, тоже терпеть не мог с ним работать.

— Значит, кроме Путятина у него еще могли быть недоброжелатели… — в задумчивости произнес Коробов, записав имена.

— И не один, как видишь, — заметил я.

— Выходит, нельзя исключать и месть за обиду, как мотив, — сокрушенно произнес Володя.

— Выходит, — согласился я.

— И зачем ты мне это сказал? — посмотрел на меня Коробов. — Прибавил столько работы. Сейчас надо будет прощупывать всех, кого он крепко обидел. А если таких — сотня?

— Это ваша работа, — мягко заметил я.

— Да шучу, — сказал Володя, но не улыбнулся. — Конечно, правильно сделал, что сказал.

— Помогаю следствию, как могу…

— Молодец, — похвалил Володя.

— А медаль дадут?

— Даду-ут, — ответил Коробов голосом Дикого прапора из фильма «ДМБ». — Еще как даду-ут…

— А как вы на Петруху-то вышли раньше меня? — спросил я Володьку.

— Участковый помог, — просто ответил Коробов. — Участковый путный попался. Работает долго, всех алкашей и дебоширов на своем участке знает. А Петруха твой знатным алкашом был лет пять назад. Потом с пьянкой завязал. И ходит в кепке, — вот, собственно, и все. Вполне достаточно для того, чтобы человека найти.

— Ясно, — сказал я. — А кто его порезал? Есть какие-нибудь наметки?

— Опера над этим работают, — сказал Коробов. — Блатных шерстят. Но пока безрезультатно…

— Ясно…

Мы замолчали, потому что принесли ужин. Ибо принцип «пока я ем, я глух и нем» никто не отменял…

Когда, насытившись отличным ужином, влетевшим нам обоим в немалую копеечку, мы откинулись в довольстве и блаженстве на спинки диванов, я спросил:

— Что сказал вам Петруха про тот вечер, когда они пили с Саниным? Не отрицал, что ушел от него последним?

— Нет, не отрицал, — ответил Коробов. — Сказал, что вышел следом за Григорием, но потом спохватился, забыл кепку. И вернулся. Санин стал его задерживать разговором про какие-то киношные дела, мол, завистников много, палки ему в колеса вставляют, но он, мол, со всеми справится. Когда Санин говорить перестал, Самохин ушел, домой пошел, не хотел волновать мать. Когда спускался, навстречу ему попалась женщина. Он невольно оглянулся на нее, поскольку, как выразился сам Петр, она была «ничего себе». Женщина остановилась на площадке второго этажа и тоже оглянулась. Петр стал спускаться дальше, и в какую квартиру позвонила эта женщина — не видел.

— Ну, это можно выяснить у соседей, — заметил я.

— Уже выяснили, — ответил на мое замечание Коробов. — Никакая женщина ни к кому из соседей Санина по площадке в день его убийства не заходила…

— А Самохин хоть как-то ее описал?

— Ну, учитывая его состояние, даже вполне, — сказал Володя. — Во-первых, брюнетка. Во-вторых, по его словам, очень красивая. В-третьих, «деловая»…

— А как это он определил, что — деловая ?

— Вот и я такой же точно вопрос ему задал, — посмотрел на меня Коробов.

— И что он сказал? — я был доволен, что в своем расследовании задаю настоящие «следовательские» вопросы. А вот когда я проводил свое журналистское расследование по хищениям и нецелевому использованию денежных средств чиновниками Департамента градостроительной политики Москвы, выделенных на программу «Народный гараж», то понаделал массу глупостей и ошибок. Но это же было мое первое журналистское расследование в качестве тележурналиста телекомпании «Авокадо»…

— Он сказал буквально следующее: «Ну, видно же»… — усмехнулся Володька. — Конкретно объяснить ничего не смог.

— А что? Деловых и правда видно, — сказал я.

— Но, вот как всему этому верить после принятых на грудь четырех бутылок водки?

— Ну, четырех бутылок на четверых, — сдержанно заметил я. — Это по одной на нос. Хотя тоже немалая доза. Особенно для алкаша, которому много не надо… И что думаете делать с его показаниями?

— Пока что эти показания только приняты к сведению, — ответил Володя. — Проверяются. Если бы ее кто-нибудь еще видел, кроме него. А так… — он замолчал.

— Не может быть, чтобы ее никто не видел, если она, конечно, была, — произнес я. — А камеры наружного наблюдения есть поблизости?

— Какой ты стал грамотный, — заметил Володька. — Нашли мы несколько камер, недалеко от дома Санина. Но не факт, что мимо них проходила наша фигурантка. Да и материала столько, что денно и нощно его отсматривать надо. Без перекуров и обедов.

— Но этим кто-то занимается все же? — посмотрел я на Коробова.

— Конечно, — ответил он. — Наши ребята из отдела.

— А она что, такая из себя вся деловая пешком ходит? — посмотрел я на Коробова.

— Нет, конечно, — заинтересованно принял мой взгляд Володька. — Ездит, надо полагать. Или сама, или ее возят.

— Верно, — констатировал я. — Если она приехала к Санину с целью его убить, то какие-то правила конспирации она обязана была соблюсти. То есть надеть парик, одежду, которую она обычно не носит…

— Не парковать машину у подъезда, чтобы не привлечь внимание, — продолжил Коробов.

— Точно. Поищите-ка припаркованные дамские авто недалеко от дома Санина в предполагаемые часы убийства… — сказал я. — Может, повезет, и вы увидите, как из машины выходит или садится в нее деловая дамочка в парике, делающем ее брюнеткой.

— Ну, спа-а-си-ибо, дорогой друг… — протянул Володька. — Без тебя мы бы не догадались этого сделать, — так иронически он отреагировал на мою последнюю фразу.

— Всегда пожалуйста, — великодушно и широко улыбнулся я. — Так что же, шерше ля фам?

Это был новый поворот в деле Санина. Неужели Петрухе не померещилось с пьяных глаз, и он не перепутал один день с другим? И к Санину действительно в часы его предполагаемого убийства приходила женщина?

Но это невероятно. Шарахнуть мужика бутылкой по голове, а когда он потеряет сознание, заклеить рот скотчем и потом добивать его, пытающегося защищаться и мечущегося по комнате и кухне, оставляя за собой кровавые следы? Для этого и правда надо быть о-очень деловой .

— Что молчишь? — вопрос Володи донесся до меня глухо и издалека, как будто я был снаружи, а он сидел в колодце. Или я сидел в колодце, а он находился снаружи…

— Задумался, — ответил я, возвращаясь в свою оболочку.

— О чем?

— О том, что это не все, что вы там накопали, — предположил я. — Нутром чувствую, что у тебя есть что-то еще.

— Есть, — ответил Коробов.

— Говори. В прошлый раз я тебе презентовал очень хороший бонус. Теперь получать бонусы — моя очередь.

— Ну, бонус, так бонус, — благодушно согласился Володька. — Мы нашли того, первого мужика в кепке. Из твоей передачи «Последнее желание»…

— Не может быть! — с восхищением посмотрел на Коробова. — Как вам это удалось?

— Есть методы… — неопределенно ответил Володя. — Но про них мы говорить не будем, это табу.

— Понял, не дурак, — сказал я. — Был бы дурак, не понял бы…

— Именно, — усмехнулся Коробов.

— Ну, говори, говори, — заторопил я своего хорошего приятеля. Первый мужик в кепке меня тоже сильно интересовал…

— Найти его было не очень легко, — произнес Володя Коробов, очевидно, решив немного поиграть у меня на нервах и испытать терпение. Но я был спокоен, как удав, уползший переваривать проглоченного ягненка. После хорошего ужина я всегда такой благодушный. И поэтому ответил просто:

— Надо полагать…

— Твой первый мужик в кепке — это бывший возлюбленный нынешней жены Санина, вернее, вдовы, некто Леонид Красиков, — начал Коробов. — У него с теперешней вдовой Санина была некогда романтическая история… Двое молодых людей любили друг друга со школьной скамьи. Только один, Красиков, любил по-настоящему, а другой лишь казалось, что она любит, хотя она и не понимала пока, что ей это только кажется… Иногда отличить реальное от кажущегося не так-то и просто, верно? Те же эмоции, те же переживания… И глаза видят одно и то же. Да… Бальзак, кажется, сказал, что кажущееся обходится нам так же дорого, как и реальное.

— Да, это сказал Бальзак, — подтвердил я. — «Провинциальная муза»…

Володька кивнул и замолчал. Видно, переживая в памяти что-то свое, похожее на ситуацию с этим Леонидом Красиковым. Я даже пожалел его малость, поскольку лицо его на это мгновение приняло такое страдальческое выражение, что не пожалеть его было просто нельзя. Потом тень с лица исчезла, и Коробов снова стал прежним непробиваемым железобетонным парнем…

— Так вот… — продолжил он. — Так или иначе, но дело у них все же шло к свадьбе. Красиков был от счастья слеп и не заметил появления на их общем горизонте Игоря Санина. Когда же заметил, до свадьбы оставалось две недели. А поскольку Красиков влюблен был по уши, то не сумел проявить решительность и запретить невесте видеться с Саниным. Ну, как запретить что-то делать любимому человеку? Настаивать… Спорить… Язык ведь не повернется… Игорь Валентинович, напротив, был решителен и настойчив и увел невесту у жениха буквально за несколько дней до свадьбы. Представляешь, — он посмотрел на меня, и я опять заметил в его глазах глубокую печаль, — гости приглашены, снят в ресторане банкетный зал, в предстоящую свадьбу уже вбухана уйма денег, и тут — на тебе! — свадьба отменяется, потому что невеста вдруг разлюбила жениха и влюбилась в известного актера. Скандал! Красиков, как он сам нам поведал, едва не повесился с горя. Сколько лет прошло, а он все никак не может успокоиться и смириться. Он и названивал ей, пытаясь объясниться, и караулил её у подъезда, и милиция его несколько раз забирала за скандалы и разборки с Саниным. Бывшая невеста даже заявления на бывшего жениха писала в милицию, чтоб его привлекли к уголовной ответственности за постоянные посягательства на ее личную жизнь и нанесение оскорблений, унижающих человеческое достоинство. К уголовной ответственности его, правда, не привлекали, оснований было недостаточно. А может, участковые и следаки, что с ним имели дело, и сами бывали в подобной ситуации, поэтому и закрывали дела за недоказанностью или за неимением оснований. Проявляли мужскую солидарность, так сказать. А вот к ответственности административной он привлекался, и не раз. Штрафов он по этому поводу заплатил — немерено! Есть такие раны, — Коробов как-то беспомощно посмотрел на меня, — которые на всю жизнь…

Он снова замолчал, и я все понял. То, что рассказывал сейчас Володька про Красикова, было и про него. И про меня. И про многих и многих мужиков… И, вообще, имеются ли на свете мужчины, которых не кинул хоть однажды «слабый пол»? Раздавив, отняв смысл жизни, пусть даже и на время. А вот у Красикова, похоже, все это было отнято навсегда…

— Когда я разговаривал с ним, — признался Володька, — у меня было ощущение, что кинула его эта баба только вчера. Ну, или неделю назад. Он говорит, а сам едва не плачет. И голос дрожит.

— Ты что, сам его допрашивал? — спросил я, когда Коробов замолчал.

— Да, — коротко ответил Володька. — Теперь это дело веду я.

— Здорово…

— Чего тут здорового-то? У меня своих дел в производстве было четыре. А тут еще и пятое.

— Ну, вместе мы его быстро раскроем, — успокоительным тоном произнес я.

— А ты не говори гоп! — посветлело его лицо, и он, наконец, улыбнулся. Ну, или попытался улыбнуться.

Мы махнули по последнему стопарю. Закусили, посмотрели друг другу в глаза…

— Так, значит, первый мужик в кепке, Красиков этот, Санина не убивал, — утвердительно произнес я фразу, которая, по идее, должна была содержать вопрос.

— Нет, не убивал, — ответил Володька. — У него алиби. Мы уже проверили. Хотя планы убить Санина он строил вполне конкретные…

— Ну, мы все, наверное, в мыслях хотели бы кого-нибудь убить, — произнес я весьма убедительно. — Но за мысли же не сажают… Пока, по крайней мере…

— Именно, пока , — сказал Володька. — Но у нас еще все впереди…

— Ты думаешь? — с некоторой опаской посмотрел я на Коробова.

— Да это так, к слову… — он стал выискивать глазами официантку, чтобы рассчитаться за ужин.

— А вы меня в расследовании этого дела обошли, — вынужден был признаться я. — Не зря хлеб налогоплательщиков едите.

— А ты как думал? — усмехнулся Володька. — На то мы и Главное следственное управление.

Ему, похоже, и правда не хотелось уходить из «Мечты». Или не хотелось расставаться со мной.

— Слушай, Володь, — сказал я, когда мы уже вышли из кафе. — А все, что от тебя узнал сегодня, могу включить в передачу?

— Можешь, — ответил он. И добавил: — Кроме этой деловой женщины. Помолчи о ней пока. А то можем спугнуть…

— Понял… Значит, кроме Путятина и Петрухи, деловая брюнетка тоже теперь в подозреваемых? — спросил я.

— Тоже, — ответил он.

— Ну, что, на связи? — протянул я ему руку.

— На связи, — ответил он, и я ощутил крепкое рукопожатие.

И мы разошлись, каждый по своим делам.

И в одиночество…

Глава 8. Кто убил Петра Самохина, или ситуация накаляется

На третью передачу программы «Кто убил Санина?» материала хватило. А вот на четвертую надлежало что-то подсобрать, ведь одними отрывками из фильмов и сериалов с участием Санина передачу не выстроишь. К тому же планка этой программы была поднята уже на достаточную высоту, и эту высоту нужно было выдерживать, иначе рейтинг программы и нашей телекомпании в целом упадет, как осенний лист: медленно, но верно.

И мы со Степой и Сан Санычем поехали в больничку. Ту, где лежал в реанимации порезанный Петруха Самохин. Может, он уже переведен в общую палату, и мне удастся с ним переговорить? А может, он видел того, кто на него напал. Это поможет узнать, кто это был: сам убийца Санина или нанятый им сторонний исполнитель?

На машине на территорию больницы не пустили. Мы взяли все нужное оборудование и, пройдя через калитку, пошли к больничным корпусам.

В регистратуре полно народа. Я, когда оказываюсь в медицинских учреждениях, будь то поликлиника или больница, всегда поражаюсь количеству народа в них. Сколько, оказывается, у нас больных и страждущих врачебной помощи! Мы прямо-таки какая-то нездоровая нация: большие очереди в приемных к врачам, огромные очереди на процедуры, под завязку заполненные больничные палаты. Даже в коридорах койки… А здоровые люди у нас вообще есть? И кто работает на предприятиях и в конторах, если столько людей болеют?

Узнав, где лежит Петруха (помогла камера и удостоверение работника телекомпании), мы со Степой потопали к указанному корпусу. И тут вслед за нами пронеслась полицейская машина, распугивая всех сиреной. Когда мы подошли к корпусу, она уже парковалась. Потом из нее вышли сотрудники полиции и проследовали к двери корпуса.

— Степа, ты снимаешь? Такие кадры могут нам пригодиться… — повернулся я к оператору.

Степан промолчал. Это означало, что он уже давно работает.

— А вы откуда, господа? — услышал я возле самого уха и вздрогнул от неожиданности.

— Меня зовут Аристарх Русаков, телекомпания «Авокадо», — представился я. — А вас?

— Эта тот самый канал, у которого передача «Последнее желание»? — не пожелал назвать себя человек в форме охранника. — Хотите на предмет «Последнего желания» расспросить наших больных? Забавно! А разрешение у вас имеется?

— Какое разрешение? — посмотрел я в насмешливые глаза охранника.

— Разрешение от главврача на проход в больницу и проведение съемок, — пояснил охранник.

— А у вас что, режимное предприятие? — я начал уже злиться. — Или вы производите в ваших тайных подвалах незаконные опыты над больными под руководством доктора Менгеле? А может, у вас в больнице еще у живых людей вырезаются органы, а потом продаются за огромные деньги за границу? Хотите, мы все эти вопросы зададим прямо с экрана?

Человек в пятнистой форме сморгнул и стал куда-то названивать. Мы со Степаном тем временем вошли в холл больницы.

— Как зовут вашего главврача? — поинтересовался я у молоденькой блондинки в коротком халатике, торопливо проходившей мимо меня.

Она осмотрела нас и ответила, улыбнувшись:

— Нашего главврача зовут Александр Николаевич.

Очевидно, она любила быть в центре внимания. Впрочем, заслуживала…

— А что тут у вас случилось? — спросил я.

— У нас неприятности, — ответила девушка, перестав торопиться.

— Что, кого-нибудь убили? — я округлил глаза, спросив наугад первое, что пришло в голову.

— Вы уже знаете? — удивилась девушка.

— Такая у нас работа, — ответил я, стараясь придать своему голосу значительность. — А кого конкретно убили?

Девушка замялась, поглядывая на камеру.

— Степа, не снимай пока, — сказал я, сделав упор на слова «не снимай».

— Ага, — донесся до меня сосредоточенный Степин голос.

— Если я вам это скажу, то у меня могут быть неприятности, — понизив голос, произнесла девушка.

— А мы никому не скажем, что это сказали нам вы, — также понизив голос, сказал я. — Верно, Степа?

— Ага, — ответил тот.

— Хорошо, — ответила девушка. — У нас в реанимации убили человека. Задушили по-душкой. Как в кино…

— В реанимации? — переспросил я, невольно бросив взгляд на камеру: горит ли на ней красный глазок, показывающий, что она работает. Глазок на камере алел… — И кого же?

— Одного больного, недавно к нам поступившего…

— Петра Самохина? Того, что с ножевым ранением у вас лежал? — поежившись от мурашек, побежавших по коже, спросил я, выказывая, и правда, большую осведомленность. Чему блондинка уже не удивилась…

— Кажется, так его зовут, Петр Самохин, да, — кивнула она. — Вернее, звали… — поправилась девушка.

— А когда это произошло?

— Минут сорок назад, — ответила девушка. — Нет, немного больше. Это я узнала минут сорок назад… Ну, все, мне пора, — она снова сделала вид, что куда-то торопится. — Не говорите никому, пожалуйста, что это я вам сказала о Самохине. Вы обещали…

— Могила, — ответил я и показал движением пальцев, будто заклеиваю скотчем рот.

Она улыбнулась и пошла по своим делам той же торопливой походкой, что и прежде. Я тоже так делаю иногда, когда хочу показать, что по уши занят и ужасно тороплюсь…

— Спасибо, — сказал я ей вслед, и она, не оглядываясь, кивнула.

В кабинке возле вертушки опять же сидел человек в пятнистой форме.

— Пропуск, — механически произнес он.

— Мы по поводу убийства Петра Самохина, что лежал у вас в реанимации, — сказал я охраннику безапелляционным деловым тоном, решив показать ему свою полнейшую осведомленность и тем самым поразить его и лишить мотивов к возможному отказу. Чего, мол, теперь нас не пускать, если нам и так все уже известно. Но мой номер не прошел…

— Какому убийству? — охранник, кажется, был искренне удивлен. А может, он и правда ничего еще не знал? А может, он артист от рождения? Кто поймет их, этих охранников!

— Ах, вот оно что-о-о, — крайне недоверчиво протянул я. — А полицейские прошли?

— Прошли, — ответил охранник.

— У них вы тоже спрашивали пропуск? — прищурился я.

— Нет, им разрешено везде без пропусков проходить, — опешил от моего напора страж. — Они свои служебные удостоверения показали. Как и положено…

— Хорошо, а вот мое служебное удостоверение, — я раскрыл зеленые корочки Международной карточки журналиста и прислонил их к стеклу кабины. — Видите, здесь написано «оказывать необходимое содействие держателю карточки в выполнении им профессиональных обязанностей»?

Охранник приблизил лицо к стеклу и протянул:

— Ну-у?

Я было хотел ответить на этот его возглас двумя короткими словами, но… И по-доброму сказал:

— Вы препятствуете мне выполнять мои профессиональные обязанности.

Охранник промолчал.

— Хорошо, звоните Александру Николаевичу…

— Какому? — прозвучал неожиданный вопрос.

— Вашему главврачу! — начал я терять терпение. Хотя, такого дуболома и нужно держать в охранниках. Такие стоят на своих постах насмерть… — И скажите ему, что телекомпания «Авокадо» в одной из своих передач обязательно расскажет о том, что служащие больницы, да и он сам, имеют что скрывать от журналистов. Например, вы можете истязать и ставить опыты в своих тайных подвалах над безнадежно больными людьми…

Охранник открыл было рот, но потом вопросительно посмотрел поверх моей головы.

— Не надо никуда звонить, — раздался за спиной знакомый голос. — Эти господа со мной…

Я обернулся. За моей спиной стоял Володька Коробов собственной персоной и показывал охраннику удостоверение следователя Главного следственного управления Следственного комитета.

— А они-то зачем? — спросил Володьку смуглый человек, что был рядом с ним (наверняка они из одной организации).

— Это господин Русаков с телеканала «Авокадо», познакомьтесь, — произнес Коробов вместо ответа.

— А-а, это тот, который ведет программу «Кто убил Санина»? — посмотрел на меня спутник Коробова с любопытством.

— Именно так, — ответил Володька. — Ему бесполезно ставить препоны и рогатки на пути. Он все равно их сметет! Или обойдет…

Мы со смуглым обменялись рукопожатием. У него оно было вялым, будто его силы были на исходе, и он вот-вот должен закатить глаза, повалиться на пол и испустить дух, мелко и часто подергивая своими конечностями.

Честно говоря, не люблю я вялых рукопожатий. Когда пожимаю человеку руку, а он в ответ едва обозначает подобное действие, это говорит о его ко мне безразличии. По барабану я ему. Или он по натуре скрытен и бесхребетен, а, стало быть, опасен. И ухо с ним надо держать востро…

— Ты откуда узнал об убийстве Самохина? — спросил Коробов, когда мы уже поднимались по лестнице — Да еще раньше меня?

— Работаю…

— И я работаю, — парировал мою реплику Володька. — Получается, что твои методы эффективнее.

— Просто мне иногда везет.

— А тебе, вообще, что здесь нужно?

— Мне нужно набрать материала на передачу, — честно ответил я. — Ну, и узнать, кто замочил Петра Самохина.

— Мне тоже хотелось бы узнать, — промолвил задумчиво Володя Коробов.

Собственно, в реанимационном отделении не было ничего интересного. Аппаратура, капельница, трубочки и труп, лежащий на кушетке. У входа в палату стояли двое полицейских, из которых один выглядел убито. Почти как Самохин, только рот его не был полуоткрыт в последней надежде вдохнуть воздуха. Третий служитель благочиния и правопорядка в нашем рыночно-базарном государстве писал протокол внутри палаты, очевидно, описывая место преступления, тоже выглядел угрюмо. Видно, переживал по усопшему. Подушка лежала на груди Самохина. Сам же он… В общем, скажу так: асфиксия или насильственное удушение были налицо. То есть на лице Петрухи…

— А что, Самохина не охраняли? — тихо спросил я Коробова, когда его смуглый товарищ куда-то подевался.

— Ну, как же не охраняли… Охраняли, — почти не пошевелив губами, ответил мне Володька. — Похоже, охранник на пару минут в сортир вышел, вот в это время Петруху и задушили.

— Когда вы обнаружили труп? — обратился Коробов к полицейскому с убитым видом.

— В одиннадцать сорок, — ответил тот.

— Когда у вас смена?

— В двенадцать, — угрюмо ответил полицейский.

— Кто вас должен был сменить? — снова спросил Коробов.

— Я, — ответил второй полицейский.

— Вы обычно опаздываете на смену? — задал Володька не совсем понятный вопрос для полицейского, но я понял, к чему клонит мой университетский товарищ.

— Никак нет, никогда! — второй полицейский был почти возмущен.

— Тогда какого черта, — обратился Коробов к первому полицейскому, что стоял с убитым видом, — вы не дождались смены?

— Да я не мог уже терпеть, — ответил тот. — Я и ушел-то всего на пару минут. Кто ж знал, что все так выйдет?!

— Тот, кто ждал такого момента, — ответил Коробов. — И дождался…

— А как убийца прошел через охрану? — спросил я. — Нас со Степой вот не пустили.

— Вряд ли он шел через охрану, — уверенно предположил Коробов. — Прошел служебным входом, выждал момент и убил. Значит, камеры на входе его не зафиксировали.

— Но тогда его должны были видеть сотрудники больницы, — резонно заметил я. — Заведующий отделением, врачи, медсестры… Кто там еще бывает из персонала?

— Мой товарищ уже опрашивает персонал реанимационного отделения, — сказал Володя. — Он хоть звезд с неба не хватает, но уж коль вцепится, не оторвать. Как бульдог.

— Ценное качество, — произнес я.

— Весьма, — согласился Коробов.

— Ну что? — Я посмотрел на Володьку. — Теперь только двое остались на подозрении? Актер Путятин и деловая брюнетка?

— У меня — да, — сказал Коробов, и на его лицо набежала тень. — А вот как у других, не знаю…

Ответа я не понял, но переспрашивать не стал. Вместо этого решил заняться своими непосредственными обязанностями.

— Что нам здесь можно поснимать? — спросил я, оглянувшись на Степу и заметив, что глазок на камере уже в оперативной работе.

— Да снимай что хочешь… — как-то странно отозвался Володька, что мне совершенно не понравилось. Был вынужден поинтересоваться:

— А ты что не в настроении? Из-за убийства Самохина? Такое случается. Он же опасный свидетель. И его устранили бы так или иначе…

— Понимаю, — сказал Коробов. — Но, боюсь, на этого Петра Самохина убийство Санина и спишут…

— Вот оно что-о-о… — протянул я.

— Мое начальство уже склонно полагать, что Санина убил Самохин, — произнес Коробов.

— Ну, конечно, посчитать убийцей Санина алкаша Самохина и представить дело как бытовое убийство, после чего объявить столь громкое дело закрытым, причем в очень короткие сроки, выгодно всем, — наполнил я свою фразу едким сарказмом, предназначенным, конечно, не для Коробова, а для тех, кто стоял над ним. — Все довольны. Все смеются. Получают чины и премиальные. И аплодируют друг другу… А что: «нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека»… Не зря ваша контора выдвинула именно такую формулировку…

— А что тебе не нравится? — злясь, конечно, не на меня, а на тех, кого не было рядом, произнес Володька. — Раз такой исход дела всех устраивает…

— Мне все не нравится, — заявил я. — Да, и кто тогда убил самого Самохина? И зачем? Если просто так, то где мотив? Проникнуть в больницу, все же обеспеченную какой-никакой, но охраной, рискуя быть замеченным… Следить за полицейским, который сидит у двери в палату и охраняет уже самого Петра Самохина, опять же, рискуя, что тебя заметят… Выждать удобный момент, когда охранник отлучится… Убить затем Самохина… После чего, опять же, уйти, вновь рискуя быть замеченным кем-либо из персонала больницы… Это что, просто так было затеяно, что ли? Для чего такие сложности? Ежу понятно, что устранение Самохина выгодно и нужно только заказчику убийства Санина. Ну, или исполнитель убийства Санина заметал за собой следы. Подчищал, как это у них называется… Надо искать заказчика убийства Санина, исполнителя этого убийства и человека, убившего Петруху. На мой взгляд, это все разные люди. Дел — непочатый край! Как можно списывать все на несчастного Самохина?! Да и потом — какая здесь бытовая драка, если рот Санину залепили скотчем, после чего его попросту добивали, а он только отбивался…

— Врач, к которому поступил Петр Самохин после ножевого ранения, сказал, что у Петра на теле и руках были обнаружены ссадины и гематомы, — промолвил Коробов. — Вот тебе и следы побоев, которые успел нанести ему Санин. Все как бы сходится…

— Именно как бы ! — едва не вскричал я.

— Это как раз всех и устраивает, — уныло отозвался на мое восклицание Коробов.

— Но ты же сам не веришь тому, что Самохин — убийца Санина? — посмотрел я на Володьку сочувственно.

— А знаешь, меня попросту могут и не спросить… — хмуро заметил Коробов.

— А что по брюнетке? — перевел я разговор на другую тему. — Удалось что-нибудь накопать?

— Пока ноль целых ноль десятых, — мрачно ответил Володя. — Но ребята ищут…

— Вот и пусть продолжают искать, — горячо сказал я (горячее, чем нужно). — Не может быть, чтобы эта брюнетка нигде не засветилась. Она же не бесплотный дух!

— Если, конечно, она была, эта деловая брюнетка, — так пессимистически отозвался на мои разглагольствования Коробов…

Подошел главврач со свитой, на которую мало кто обратил внимание. Александр Николаевич покосился на меня, на Степу с камерой, но ничего пока касательно съемок не сказал, хотя, похоже, и собирался. А вот прочих слов он наговорил предостаточно. И что случай, произошедший в реанимационном отделении с Петром Самохиным, — редкий и совершенно случайный с точки зрения статистики (при чем тут какая-то статистика?). И что в гибели пациента, которого врачи больницы непременно бы спасли и поставили на ноги (а иначе, мол, у них и не бывает), — персонал ответственности не несет, поскольку этого Самохина ненадлежащим образом охраняли те, кому это было положено делать. И, наконец, что съемки во вверенной ему больнице следовало бы производить с его согласия и не своевольничать…

На это Володька Коробов ответил, что ответственности за смерть пациента с него, как главного врача больницы, никто не снимает, ибо руководитель ответственен за все. И что вина в том, что по больнице разгуливает убийца, неизвестно каким образом проникший в реанимационное отделение, где лежат самые тяжелые больные, целиком и полностью лежит на нем, занимающем пост главного врача и отвечающем, опять же, за все, что происходит на территории и в корпусах его больницы…

Они не договорились ни до чего и разошлись по своим углам ринга недовольные друг другом.

«Ничего, — подумал главврач со злорадством. — Вот прижмет тебя со здоровьем, и обратишься ты в нашу больницу. Тут мы тебе и покажем, за что несем ответственность, а за что — нет…»

«Ничего, — думал Володька. — Вот столкнешься ты с бесправием в нашем «правовом» государстве — а с этим ты обязательно столкнешься, — обратишься к нам за помощью, тут-то мы тебе и объясним, кто и за что несет ответственность, и какую…»

А потом вернулся смуглый товарищ Коробова и сказал, что никто из персонала больницы, так или иначе связанного с отделением реанимации, не видел никаких подозрительных личностей: все как всегда, и даже спокойней было, нежели обычно.

— А посетители? Родственники с фруктами, товарищи с работы и прочая публика? — спросил его Володька.

— И это, говорят, как обычно, — ответил смуглый. — А за всеми посетителями, мол, и не уследить, да и не приставлены они, врачи да медсестры, за посетителями следить…

— Вот, такие пироги, — Коробов хмуро посмотрел на меня. — Что, пошли отсюда?

— Я тебя попрошу, — сказал я Володьке, когда мы выходили из больницы. — Пусть ваши ребята все же пока не прекращают искать брюнетку и отсмотрят все записи по камерам наружного наблюдения в радиусе квартала от дома Санина. Не может быть, чтобы она нигде не засветилась…

— Может, — не согласился со мной Володька. — Если умна и опытна. Сегодняшний убийца нигде не засветился? А народу в больнице — уйма… И никто при этом его не видел!

Мы вдруг быстро посмотрели друг на друга:

— Ты подумал то же самое, что и я? — спросил Коробов.

— А ты? — в свою очередь спросил я.

— Наверное, — ответил Володька. — А что ты подумал?

— Я подумал, что, возможно, Петруху Самохина убила та самая деловая дамочка-брюнетка, умная и опытная, как ты сказал, которую он видел в подъезде Санина и которая, возможно, и замочила нашего прославленного артиста, — произнес я.

— Точно, — сказал Коробов.

— А ситуация накаляется, — заметил я.

— Ага, — машинально согласился со мной Володька. — Надо вернуться и снова опросить персонал больницы, уже на предмет брюнетки.

— Возвращаемся.

Через бюро пропусков и пятнистого охранника брюнетка не проходила.

— Женщины были, конечно, — ответил охранник, — как же без них! Но той, про которую вы говорите, не было. Не проходила мимо меня такая. Я бы заметил. На то мы здесь и приставлены…

Служебный вход с тылу больницы был открыт настежь: входи, кто хочешь. Возле него стоял и курил мужчина лет за сорок в халате, который смотрелся на нем, как на мне смотрелась бы, к примеру, балетная пачка.

— Здравствуйте, — поздоровались мы с мужчиной (нас было только двое, поскольку Володька отослал смуглого опрашивать персонал больницы на предмет дамочки-брюнетки, а я отослал Степу к Сан Санычу в машину).

— Здравствуйте, — бесцветно ответил нам мужчина.

— А что, этот вход всегда у вас открыт? — спросил Коробов.

— А вы кто? — в свою очередь спросил мужчина.

— Я — следователь Главного следственного управления Следственного комитета Владимир Коробов, а это, — Володька посмотрел на меня, — мой помощник Русаков. Слышали, наверное, что у вас в реанимационном отделении случилось?

— Слышал, конечно… А документики у вас при себе имеются? — спросил мужчина.

— Да, — ответил Володька и показал мужчине свое удостоверение.

Мужчину это вполне устроило, и у меня он удостоверение спрашивать не стал.

— А вы кто будете?

— Я завхоз, — просто сказал мужчина.

— Понятно… Бдительный вы, однако.

— Не без того, время нынче такое.

— А почему служебный вход не заперт? — продолжал любопытствовать Володька.

— Служебный вход открыт потому, что нам привезли кровати. Не хватает кроватей-то для всех больных. Вот мы и уплотняем палаты. Ставим дополнительные койки, чтобы размещать больных. Много их нынче… Выгрузку кроватей мы только что закончили, так что вот покурю и закрою вход.

— Понятно, — сказал Володька. — А во время разгрузки вы тут находились?

— Конечно, — ответил завхоз. — Контролировал процесс выгрузки и размещения кроватей по палатам.

— И никто посторонний через этот вход не проходил? — задал новый вопрос Володька.

— Никто, — уверенно ответил завхоз.

— А вы все время здесь стояли? — спросил я.

— Все время, — подтвердил завхоз и посмотрел на меня. — Как пришла машина с кроватями, так я здесь и появился. Без контроля, брат ты мой, ныне никак нельзя…

— А раньше что, можно было? — поинтересовался Володя.

— Можно, — сказал завхоз.

— А где машина, что привозила кровати? — спросил Коробов.

— Так ушла уже, — ответил завхоз. — Чего ей здесь делать?

— Давно?

— Минут пять назад… — ответил завхоз и посмотрел на часы.

— А сколько времени вы разгружали кровати? — спросил Коробов и тоже зачем-то посмотрел на часы.

— Часа полтора, — ответил завхоз. — Грузчиков-то у нас нет. Водитель помогать отказался. Ну, нашел я двоих ребят…

— Что за ребята? — спросил Коробов. — Вы их знаете?

— Конечно, — сказал завхоз. — Они в больнице работают…

— Ну, а из персонала больницы вы здесь кого-нибудь видели? — спросил я. — Кто-нибудь проходил через служебный вход, когда вы выгружали кровати?

— Проходили, — кивнул мужчина и затянулся сигаретой.

— Кто проходил? — спросил Коробов. — Кого вы видели?

— Только врача Карапетян, — ответил завхоз и выпустил изо рта и носа голубоватый дым.

— Карапетян — это мужчина или женщина? — спросил Володя.

— Мужчина, — ответил завхоз.

— А он входил или выходил? — задал новый вопрос Коробов.

— Входил и выходил.

— Один?

— Нет.

— А с кем? — продолжал наседать на завхоза Коробов.

— С женщиной, — сморгнул завхоз.

— С какой женщиной? — быстро спросил Володя Коробов, мельком глянув на меня.

— А я почем знаю? — пожал плечами завхоз.

— Но вы же только что сказали, что через служебный вход никто из посторонних не входил, — строго посмотрел на завхоза Коробов. А тут — женщина какая-то.

— Это не тот случай, когда документики надо спрашивать. Она же была с Карапетяном, — ответил мужчина и бросил недокуренную сигарету в урну. — На ней был халат. Застегнутый. Я по-думал, что это какая-то молодая врачиха из другого корпуса.

— А почему вы подумали, что это врачиха , а не медсестра? — спросил я.

— Ну, медицинские сестры… они… проще, — подумав, не очень твердо ответил завхоз.

— А эта, стало быть, не простая ? — снова спросил я.

— Ну… да, — ответил мужчина.

— Она брюнетка? — перехватил у меня инициативу Коробов.

— Да, темненькая такая, — посмотрел на Володю завхоз.

— Опишите нам эту женщину, — потребовал Коробов.

— Ну-у, темненькая, симпатичная и даже весьма, я бы сказал… — произнес мужчина и замолчал.

— Рост, возраст, цвет глаз, телосложение, — быстро спросил Володя.

— Роста среднего, — немного подумав, ответил мужчина. — Возраст — лет двадцать пять, может, немного постарше, их теперь не поймешь…

— А раньше было понятно? — спросил Коробов.

— Да, раньше было понятно, когда я молодой был… — ответил завхоз.

Он снова замолчал.

— Ну, а цвет глаз, фигура… — снова потребовал ответы Коробов.

— Цвет глаз не помню, в очках она была…

— В очках? — разом спросили мы с Володькой.

— В очках, — подтвердил завхоз. — А фигура… Стройная фигура. Следит, наверное, за собой.

— А особые приметы у нее какие-нибудь были? — задал новый вопрос Коробов.

— Да какие особые приметы? — разнервничался завхоз. — Я ж ее только мельком видел: они с Карапетяном прошли мимо, и все. И что, я на нее пялиться должен был?

— А Карапетян потом, значит, вышел? — спросил я.

— Вышел, — ответил мужчина.

— Один? — задал я еще вопрос.

— Один.

— А женщина в очках, она вышла? — спросил я.

— Вышла, только много позже Карапетяна, — сказал завхоз.

— А когда вы узнали, что в реанимации пациента убили: до того, как вышла эта женщина, или после того? — задал вопрос Володя.

— После того, как она вышла, — ответил завхоз. — Ребята-грузчики мне сказали…

— Ну, вот, она вышла, — сказал Коробов после недолгого молчания. — И куда пошла?

— К тому корпусу, — указал рукой на соседнее здание мужчина. — Наверное, к Карапетяну.

— А он кто, Карапетян? — посмотрел на мужчину Володя.

— Врач…

— Это понятно, — нетерпеливо произнес Коробов. — А что за врач? Терапевт, хирург или вообще, гинеколог?

— Хирург, — ответил мужчина.

— Ясно, — подвел итог беседе Володя. — Вам придется посетить на днях наше Управление, не возражаете?

— Как скажете, — равнодушно промолвил мужчина (а по глазам читалось — вот угораздило!).

— Вы получите повестку, придете и расскажете все, что вы нам рассказали, под протокол, — пояснил Володя слегка опешившему мужчине. — Теперь вы свидетель, и давать показания — это ваш гражданский долг…

— Я понимаю, — сказал завхоз. — А идти теперь мне можно? Понимаете, дел очень много…

— Понимаю. Идите, — отчеканил Володя.

— Ну, что? Накаляется ситуация? — спросил я, когда завхоз ушел.

— Да, накаляется, — согласился со мной Володька. — Пошли к этому Карапетяну?

— Пошли. Я для него опять твой помощник?

— А тебе материал на твою передачу нужен? — спросил Коробов.

— Еще как…

— Значит, помощник, — ответил Володя.

— Понял, — сказал я.

И мы пошли искать Карапетяна…

Глава 9. «Очень красивый женщина», или такая здесь не живет

По удостоверению Коробова в хирургию мы прошли беспрепятственно. Пятнистый человек на входе, как только глянул на корочку Володи, так тотчас и нажал на секретную педальку, снимающую блокировку входной вертушки. Похоже, в этом корпусе уже знали про убийство пациента у соседей…

У Карапетяна имелся собственный кабинет, куда нас проводила миленькая медсестра с доисторическими косичками, торчащими в разные стороны. Точно такие косички были у Наташки Кудашевой, когда она бросилась меня защищать. А потом косички пропали. Вместе с прежней Натальей…

Карапетян пил чай с печеньем. Хирургу лет под сорок — самый мужской расцвет. Мы представились. Я снова в роли помощника Коробова… Карапетян очень удивился. Он так прямо и спросил:

— А зачем ка мнэ?

— У нас имеются к вам вопросы, — так же прямо ответил Коробов. — Вы слышали, что произошло в соседнем корпусе?

— Эта в реанимации? Об этам вся балница шумит, — сказал хирург.

— А что вы делали в этом корпусе незадолго до убийства? — прямо в лоб спросил Карапетяна Володя.

— Хадил па делам, — ответил хирург. — Нада была.

— А что нада была ? — мягко поинтересовался Коробов.

— А ви что, миня падазреваэте, што ли? — поднял начинающие седеть брови Карапетян.

— Нет, мы вас пока не подозреваем, но вы подпадаете под категорию «свидетель», — ответил Володя. — А это значит, что вы обязаны честно и правдиво отвечать на наши (ну, точно, Володька хотел сказать «мои вопросы», но вовремя спохватился) вопросы…

— Канэшна, я буду отвечать честна… — произнес Карапетян. — А я свидэтель чего, хачу паинтересаватца.

— Вы свидетель преступления, — спокойно пояснил Коробов.

— Какой такой преступлений? — искренне удивился хирург. — Не видел я никакой преступлений!

— Ну, как же, а сказали, что в курсе того, что произошло в соседнем корпусе, причем правильно назвали и отделение, в котором произошло убийство пациента, — заметил Володя и слегка прищурил глаза.

— Но я толка в курсе таго, что случилось, — начал уже волноваться Карапетян, судя по усиливающемуся акценту. — Все аб этом говорят, слюший… А сам я никакой преступлений не видал! Зачем я свидэтель, э?

— Возможно, вы в убийстве и не участвовали, — сказал Коробов. — И не видели, как оно совершалось. Возможно… — он еще больше прищурился и пристально посмотрел на хирурга. — Но вы провели в соседний корпус постороннего человека, минуя больничную охрану.

— Какой пастароний, слюший… — сделал недоуменное лицо Карапетян. Но было видно, что он уже догадался, о ком идет речь…

— Это женщина. Брюнетка. Вы еще дали ей халат, чтобы пройти в больницу под видом молодого врача, — сказал Коробов, не спуская с хирурга взора.

— Какой женщина, какой халат? — развел руками Карапетян. Получилось как-то театрально и неубедительно.

— Женщина — брюнетка. Среднего роста. В очках, — продолжал терпеливо и умело «колоть» Карапетяна Володя. — Халат — врачебный… Кстати, это она попросила у вас халат, или вы ей предложили?

Хирург промолчал и ничего не ответил.

— Отпираться бесполезно, завхоз вас видел вместе с ней входящими в соседний корпус через черный ход. Эта женщина подозревается нами в убийстве, — с этими словами Володя посмотрел на меня, и я кивнул. — А вы из свидетеля очень просто можете превратиться в соучастника убийства и пособника преступника. Говорите, кто она такая?

— Я, — тихо ответил Карапетян.

— Что — «я»? — спросил Володя.

— Эта я предлажил ей надэт халат, — сказал хирург.

— Зачем? — спросил Коробов.

— Чтобы спадручнее и нэзаметней можна било прайти в балничный корпус, — опустил голову Карапетян. — Толка я нэ знал, что ана — убийца, клянус магилами предкав…

— Мы ничего пока не утверждаем и только подозреваем ее в этом деянии, — пояснил Володя. — А зачем ей нужно было пройти в тот корпус незамеченной? Она как-то пояснила?

— Видитэ ли, ана журналистка. Па крайней мере, ана так мине сказала, — продолжал «колоться» Карапетян. — Ана пишет балшой журналистский матэриал пра масковские балницы, паэтаму хатела оставатца инкогнитэ, панимаэте? «Я хачу пасматрет все изнутри, штоб никто нэ знал, кто я такая», — так ана сказала мине. А я сказал: «Пажалуста. Нам все равно нечего скрыват». Я проста нэ устоял перэд ней, такой абаятельной жэнщина… Ну, ви миня панимаэте? — он посмотрел сначала на Коробова, а потом на меня, видимо, ища сочувствия и понимания… — Очень красивый жэнщина…

— Когда вы с ней познакомились? — сухо спросил хирурга Коробов.

— Вчера вечером, — ответил Карапетян.

— Как это произошло, при каких обстоятельствах? — задал вопрос Володя.

— Ана въехала мине в зад, — мрачно ответил хирург.

— То есть? — быстро спросил Коробов, и я понял, что он напал на золотую жилу, поскольку его глаза заблестели азартом. — Что значит в зад?

— Ана на сваем автамабиле задела на светафоре мой автамабиль, кагда я ехал с работы дамой, — пояснил Карапетян.

— То есть произошла авария? — быстро уточнил Володя.

— Ну… да… мелкая такая авария, проста стукнулись бамперами, — сказал хирург. — Я вишел из машины, чтобы пасматрет, насколко силна ана миня ударила. И ана тоже вишла, стала извинятца. Патом стала дават мине денги, но я не взял, сказал: «падумаеш, бампер»… На нем даже трещины не бил. Ана тагда предложил пайти в кафэ. Сказала, что далжна миня угастит, раз я не беру денги. Я сагласился, патамушта ана силна мине панравился. Очень красивый женщина бил…

— Марка машины? — быстро спросил Володя.

— Чия? — сморгнул Карапетян.

— Ее, — нетерпеливо промолвил Коробов. — Какая у нее была марка машины?

— У нее бил «Мазда», — ответил Карапетян. — Ну, такая, на которых женщины эздят…

— Цвет?

— Светлый, — посмотрел на Коробова Карапетян и добавил: — Такой, еще переливается на свету.

— Перламутровый?

— Нэт, не перламутровый, — ответил, по-думав, Карапетян.

— Платиновый? — снова спросил Володька.

— Нэт, — опять немного подумав, ответил Хирург. — Другой…

— Ну, какой другой? Может, жемчужный? Или серебристый? — задал уточняющий вопрос Володя.

— Ну, навернаэ, серебристый, — не очень уверенно сказал Карапетян.

— А номер?

— Что? — сморгнул хирург.

— Номер этой «Мазды» вы запомнили? — жег взглядом хирурга Коробов.

— Нэт. На номер иё машины я нэ сматрел, — печально произнес Карапетян. И добавил: — Я на нее болше сматрел. А что, это она убил, да?

— Пока этого мы утверждать не можем, — ответил Володя. — Рассказывайте дальше…

— Далше мы паэхали в кафэ, — ответил Карапетян. — Пасидэли, пагаварили…

— Как она вам представилась? — Коробов достал записную книжку и стал что-то в ней писать.

— Ана сказал, что ее завут Марина, — ответил Карапетян.

— Так, — констатировал Володя, — и что было дальше?

— Ми разговаривали, — сказал хирург.

— О чем?

— Аба всем, — чуть помедлив, ответил Карапетян. — А ее работе. А маей работе…

— А что она говорила о своей работе? — спросил я.

— Што журналистом стала работать трудна, — ответил хирург. — Что сегодня читател избалован, и его мала чем можна удивит. Паэтаму приходитца крутитца, как белка в калесе, чтобы дабыт интересный материал. Сказал, что хочет написат балшой материал о масковских балницах…

— Она не сказала, где работает? — спросил я.

— Пачему не сказал, сказал, — посмотрел на меня Карапетян.

— Так, и где же она работает? — сорвал вопрос с моих губ Володя Коробов.

— В «Вечерней Маскве», — повернулся к нему хирург. — А еще на тэлэвидении… Как его… Фырукт такой ест тропичэский… Ага, высыпомнил, «Авакадо»!

— Хм… Это она вам так сказала?

— Да, — ответил Карапетян.

— Что потом, — задал вопрос Коробов.

— Патом стали гаварит а маей работе, — продолжал свою печальную повесть в словах хирург Карапетян. — Ее мая работа силна заинтересовал. Она многа вапросов задавал. Я отвечал, — у Карапетяна от волнения опять усилился акцент. — Патом я ее правадил да дома, и мы условились, что ана придет ка мне на работу и вазмет у миня интервью. А патом ей нада будет пахадит па балницэ, праникнутца иё атмоферой, как она сказал, и чтобы никто нэ знал, что ана журналистка…

— Вы сказали, что проводили ее до дома, — напомнил Карапетяну Володя Коробов.

— Да, — ответил хирург воодушевленно.

— А что за дом, на какой он улице? — приготовился Коробов записывать в записную книжку.

— Абыкнавенный такой дом. Двенадцать этажэй… — ответил Карапетян. — А стаит он на улице… Череповецкой.

— Номер дома помните?

— Нэт, — немного подумав, ответил Карапетян.

— А подъезд? — ничего еще пока нового не записал в своей книжечке Володя.

— Падъезд самый крайний.

— Первый или последний? — снова спросил Коробов.

Карапетян задумался. Потом ответил:

— Нэ знаю. Крайний…

— А она вошла в подъезд? — перехватил я у Володьки инициативу.

— Нэт, она праважала миня, — сказал хирург.

— Как провожала? — спросил я.

— Стаяла и махала мне рукой, пака я нэ уехал, — ответил Карапетян.

— Романтично, однако… Значит, в подъезд она так и не вошла? — снова уточнил я.

— Я нэ знаю, нэ видел… — посмотрел на меня хирург. — Жэнщина машет, я уехал.

Похоже, в этом подъезде, как и в самом доме, к которому Карапетян проводил молодую женщину, она не жила. И никакой Мариной, равно как и журналисткой, она не являлась. Коробов, похоже, думал то же самое…

— А как вы встретились с ней сегодня? — помолчав, спросил Володя.

— Ана пришла ка мне, как и абещала, очэн правилный жэнщин, — ответил хирург. Он был совершенно растерян и не знал, как себя вести. Поэтому его выбор говорить правду был самым удачным…

— Ну, вы встретились, и что было дальше? — спросил Коробов. И повесть хирурга Карапетяна продолжилась далее:

— Ана сказал, что уже давольна много увидел в этом корпусе и папрасила правадит миня в саседний. Я дал ей врачебный халат. Сказал, что в нем ана будет савсем пахож на молодой врач. Ана надел халат и стал савсем пахож на доктор. Когда мы вышли, то увидели, что в саседнем здании с чернаго входа грузят койки. И ана сказал, что для нее будет лучше, если я проведу ее в этат корпус черным входом. Я сагласился, патамушта ана так мине панравился, что я нэ в чем не смог бы ей ужэ атказат. Да ище ана сказал, что после таго, как ана сабирет дастатачно материала для сваей статьи, ми сможем вместе правести вечер. Я, эсли честно сказат, болше думал уже аб этом вечере, чем а том, правилно я делаю или неправилно, правадя ее в балницу. Мы прашли каридорам на втарой этаж, ана всем интэресовался, расспрашивал миня, а патом спрасил, где у нас атделение реанимации. Я сказал, что на втаром этаже и что я праважу. Кагда ми вашли в реанимационное атделение, ана папрасила аставит ие адну, чтобы, как ана сказал, самастаятельно асматреться, и чтобы нас вместе не видал балничный началство. «Я нэ хачу, чтоби у вас бил нэприятности», — сказал она и упрасил миня уйти к сибэ. Сказала, что ище с полчаса пабродит и пасмотрит, а патом вернетца ка мне. У миня был многа дел, и я аставил ие адну… — Карапетян замолчал и вопросительно посмотрел на Володю.

— Что было потом? — спросил он.

— Патом я пашел к сибе, — ответил хирург.

— Значит, она обещала зайти к вам после экскурсии по реанимационному отделению? — задал вопрос Коробов.

— Обещала, — ответил Карапетян.

— И не зашла, — скорее, констатировал, нежели спросил Володя.

— Не зашла, — уныло произнес Карапетян.

Я невольно улыбнулся, — еще один кинутый мужчина. Володя какое-то время не отводил взгляда от Карапетяна. Нет, на сообщника он был не похож. Да и незачем ему было помогать «журналистке Марине» убивать Петра Самохина. Он, наверное, и услышал-то об этом больном только тогда, когда по больнице разнеслась весть, что в реанимационном отделении убили пациента.

А может, они познакомились не вчера, а много раньше? И Карапетян, обольщенный и очарованный «журналисткой Мариной», просто был использован ею втемную?

В том, что она использовала его, у меня не было и тени сомнения. И у Коробова тоже. Никакой Карапетян не соучастник. Просто пошел на поводу у красивой женщины, поддавшись ее лести и очарованию…

— Вам надо проехать со мной, чтобы составить фоторобот этой особы, — произнес, наконец, Коробов, приняв для себя какое-то решение. — А потом мы с вами поедем к тому дому, до которого вы ее провожали. И вы покажете тот подъезд, в который она намеревалась войти.

— А мне можно с вами? — спросил я Володьку, когда мы вышли из кабинета Карапетяна, поджидая, когда он переоденется.

Коробов посмотрел на меня. Потом нехотя ответил:

— Ладно…

* * *

У Карапетяна была черная «Toyota Corolla» этого года, — приземистый довольно агрессивного вида седан, уже одиннадцатого поколения (если не сбился со счета!). Симпатяга, сил нет. Аккуратно и не отставая, Карапетян следовал за Володькиным «Фордом» до самого Главного следственного управления по городу Москве. С собой меня Коробов не взял, велел ждать в машине. Но я не обиделся: предался раздумьям относительно убийства Санина, разгадка которого, как мне казалось, уже не за горами.

Что мы имели на данный момент?

Первое — актера Антона Путятина. Человека, крепко заинтересованного в смерти Санина по двум причинам: устранение конкурента, без которого роли первого плана, слава, успех и деньги ему гарантированы. Кроме того, долг в три миллиона рублей теперь некому отдавать, ибо супруга Санина про этот долг ни сном, ни духом не ведает.

Второе — имеется неизвестная женщина возраста неопределенного, но, наверное, не старше тридцати лет. Она весьма приятной наружности, даже красивая, умеет очаровывать и обольщать и быть в нужное время в нужном месте, — качество, свойственное именно деловой женщине, так ее метко назвал убиенный Петруха Самохин. Она среднего роста, брюнетка, надевает, когда ей нужно, очки и ездит на светлой «Мазде». Очки и волосы вполне могут быть просто камуфляжем. И под ним может скрываться, к примеру, блондинка с прекрасным зрением. Поскольку именно на таких деталях — очки и цвет волос — и акцентируется внимание. Кроме того, за очками не ясны черты лица… А может, это не парик вовсе, а настоящие волосы. И очки она носит от рождения? Но Самохин видел ее без очков. И вполне мог ее узнать без парика. Вот и поплатился… Так или иначе, но именно она, надо полагать, задушила беспомощного Петра Самохина, как свидетеля своего появления в подъезде Игоря Санина в означенные часы его гибели. Она же, в этом можно уже почти не сомневаться, ударила Игоря Валентиновича бутылкой по голове, а потом добила. Да-а, интересная женщина вырисовывается. В смысле, весьма необычный фигурант — убийца в юбке…

Пока я рассуждал, строил умозаключения, Коробов и Карапетян составляли фоторобот «журналистки Марины». Как это делается, известно по фильмам. Сидит за компьютером специалист с художественным образованием, лишенный нервов, и спрашивает про брови, глаза, про форму носа, про прическу, показывая человеку, видевшему преступника, разные лицевые элементы, забитые в специальной программе. Конечно, эта работа не на три минуты, и по двум-трем приметам нарисовать приемлемый портрет преступника, конечно, невозможно. Ибо настоящий фоторобот — это никак не стопроцентное сходство с оригиналом, а лишь типаж. И художественное образование габитоскописта как раз позволяет наиболее полно приблизиться к типажу преступника, путем наложения светотени, довоображения характерных черт. Так что на составление приемлемого фоторобота уходит час-полтора минимально.

Так оно и случилось.

Коробов и Карапетян вернулись часа через полтора с распечатанным фотороботом. Когда мне дали взглянуть на него, я понял, что по картинке нам реальную женщину никогда не найти. Глаза спрятаны за стеклами очков, овал лица скрыт длинными волосами, лоб закрыт челкой…

— Этот портрет хотя бы процентов на пятьдесят походит на «журналистку Марину»? — поинтересовался я.

— Карапетян сказал, что очень походит, — как-то слишком оптимистично ответил мне Володя. — Говорит: «вылытый Маринэ»…

Ехали мы довольно долго — пробки. Ох, уж эти пробки… Бич больших городов. Невозможно что-либо планировать: все равно опоздаешь или пропустишь. «Москва сегодня — город одного дела», — как сказал «Дежурный по стране» Михаил Жванецкий. И верно. Два-три дела за день сделать получается очень редко…

Наконец добрались до нужной улицы и нужного дома.

— Вот этат дом, — указал нам рукой вышедший из своей «Тойоты» Карапетян. — А вон тот падъезд, — он повернулся в сторону первого по счету подъезда, у которого стояли две старушки.

— Вы свободны, — сказал хирургу Коробов. — Можете ехать домой.

— Какой дамой! — почти возмутился Карапетян. — У миня столка дел асталось низаконченных из-за вас…

— Из-за нас? — поднял брови Володя. — Так это мы с Русаковым, выходит, провели возможного убийцу в больничный корпус, проводили до реанимационного отделения, где немногим позже было совершено убийство? — Володя серьезно и внимательно посмотрел на Карапетяна, видно ожидая дискуссии, и, не дождавшись таковой, солидно продолжил: — А может, это мы пытались поначалу говорить неправду, что могло ввести следствие в заблуждение и затруднить поиск преступника?

— Но я же ни знал, что ана убийца! — едва не простонал после услышанных слов Карапетян.

— Ладно, езжайте по своим делам, — разрешил ему Володя.

— Можно, да? — с надеждой в голосе уточнил хирург.

— Можно, — ответил Коробов.

— Спасибо, — Карапетян, кажется, не верил своим ушам.

— До свидания, — вместо «пожалуйста» сказал Коробов.

— До свидания, — ответил Карапетян и сел в свою машину. А потом вдруг вышел и подошел к нам: — Я вспомнил. Может, эта важно, — он посмотрел сначала на Коробова, а затем на меня: — Ана, кагда с вами разгаваривает, за рукав вас трогает. Привычка, навернаэ…

Что-то невидимое кольнуло меня туда, где находится сердце.

— Простите, как вы сказали? — переспросил я.

— Ана, кагда гаварит с вами, за руку трогает, — произнес Карапетян.

— Ну, привычка такая, наверное, — сказал Коробов, искоса глянув на меня. — Или она так специально делает. Касается руки… Мол, я тебе доверяю, и никаких черных мыслей относительно тебя не имею. Прием такой есть, — добавил Володя. — В технике завоевания доверия у людей и последующей манипуляции ими.

— Да, да, — встрепенулся хирург, — ана явна мною манипулиравала, верно гаварите…

— Вы, это, езжайте себе, — посмотрел на Карапетяна Володя. — У вас же уйма незаконченных дел…

— Да, верно, уйма дел, — согласился Карапетян. А потом сел в свою машину и уехал.

— А что это ты так заинтересовался привычкой «журналистки Марины» трогать собеседника за руку? — снова посмотрел на меня искоса мой проницательный университетский товарищ.

— Ничего. Просто так…

— Просто так? — спросил Володя. И опять покосился в мою сторону, уже недоверчиво.

— Ага, — ответил я.

— Знаешь, — произнес он многозначительно. — Просто так и чирей не вскочит…

— Так то чирей, — как смог, парировал я.

Почему меня зацепила привычка «журналистки Марины» касаться руки собеседника при разговоре, я пока определить не мог. Думать об этом некогда. Потом, когда будет время, подумаю. А сейчас надо было узнать, проживает брюнетка «Марина» в этой высотке, или нет. Если проживает, то, возможно, она к смерти Петрухи Самохина и убийству Санина не имеет никакого отношения. Я сам иногда пользуюсь всяческими ухищрениями, чтобы проникнуть туда, куда мне нужно, и чтобы, по возможности, никто не знал, кто я такой. Настоящий репортер — это тот, который будет всегда в нужном месте в нужное время и влезет в окно, если его прогонят в дверь. А иначе — не видать зрителю интересного материала, а телеканалу — высокого рейтинга…

А вот если никакой «журналистки Марины» не существует, то подозрение, что она и есть та самая деловая дама, которую видел Петруха, когда уходил от Санина, и которая шарахнула Игоря Валентиновича бутылкой по голове, а потом добила, а самого Петруху устранила, как опасного свидетеля, — усилится.

Две старушки по-прежнему стояли у подъезда и о чем-то беседовали.

— Это с него, с Горбача, все началось, — донеслось до нас. — Не зря его Меченым прозвали…

— Верно, Маш, говоришь, — отозвалась другая старушка. — Бардак да безобразия всяческие именно с него и начались…

— Верно, ох, как верно…

— И Ельцин этот тоже натворил дел…

— И не говори…

— А когда они вроде бы о народе пеклись, в действительности друг с дружкой за власть боролись. Перед нами комедию ломали…

— Добрый день, — весело поздоровался с ними Володя, когда мы подошли к дамам пост-бальзаковского возраста. Он почему-то решил выбрать тактику весельчака и рубахи-парня. Надеюсь, у него для этого имелись веские основания.

— Да уж, почитай, вечер на дворе, — отозвалась та, которую вторая старушка называла Машей.

— Ничего, что мы прервали вашу дискуссию?

— Ничего, наговоримся еще.

— А мы к вам по делу, — сделался нарочито серьезным Володя Коробов. — Интересуемся, не проживает ли вот в этом подъезде, — он указал на подъездную дверь, недалеко от которой стояли старушки, — некая особа… Она брюнетка, среднего роста, ходит в очках и ездит на автомобиле марки «Мазда». Ей лет двадцать пять-тридцать…

— Касательно автомобилей, ты, сынок, у молодых спроси. А всех, кто живет в этом подъезде, мы и не знаем…

— Ты за себя отвечай, — строго посмотрела на подругу старушка Маша. — Ты в доме этом без году неделя живешь, и всех его жильцов, конечно, знать не можешь. А я, — она вскинула гордо голову и с вызовом посмотрела на Володьку, — с самого основания тут проживаю, когда только дом этот построили и в эксплуатацию сдали, и, стало быть, всех жильцов этого подъезда досконально знаю…

— Да как это без году неделю-то? Восьмой годок пошел, как мы сюда с сыном и снохою переехали…

— Не ссорьтесь, — встрял в спор дам преклонного возраста Володя. — Ответьте лучше на мой вопрос: проживает ли в этом подъезде или доме женщина, похожая вот на эту? — Коробов достал распечатанный фоторобот и показал.

— А с чего ты взял, что мы ссоримся, мил человек? Мы вовсе и не ссоримся, — старушка по имени Маша пристально посмотрела на Коробова, а затем перевела взгляд на свою подругу: — Верно?

— Верно, — подтвердила та и уставилась недоверчивым взглядом на Володю Коробова. — Мы так разговариваем. А вот ты кто таков, милок, будешь?

— Да! — совсем строго посмотрела на Володю старушка Маша. — И по какому праву ты вопросы нам задаешь, парень?

— Ну, право задавать вопросы я имею полное, — с этими словами Володька полез в карман и достал удостоверение следователя Главного следственного комитета. — А вот у вас имеется полная обязанность на мои вопросы честно и без утайки отвечать.

— Брюнетка, говоришь? — в крайней задумчивости промолвила старушка Маша и, подняв взгляд, скользнула по этажам дома.

— Брюнетка, — охотно подтвердил Коробов.

— В очках, говоришь, ходит? — снова спросила та, что звали Машей.

— Ага, — ответил Володя.

— И росточку, говоришь, среднего?

— Среднего, — снова подтвердил мой университетский товарищ.

— И годов ей под тридцать будет?

— Да, — ответил Коробов. — Лет двадцать пять — тридцать.

— Нет, такая здесь не проживает, — еще немного подумав, ответила старушка Маша.

— Не… Нет такой в этом подъезде, — уверенно произнесла старушка по имени Маша.

— А может, в других подъездах такая женщина живет? — спросил Коробов уже без всякой надежды.

— В этом подъезде и в том, — указала на соседний подъезд, — точно нет таких. А вот в третьем… — она крепко задумалась, наверное, перебирая в памяти жильцов, вернее, жиличек третьего подъезда. Надо признать, память у нее была далеко не старушечья.

— Так что — в третьем? — поторопил ее Коробов.

— В третьем подъезде имеется одна брюнеточка, — раздумчиво произнесла старушка Маша. — И машина у нее имеется. Только вот та это машина, про которую вы спрашивали или не та, не знаю…

— Это ты про Веронику, у которой муж в прошлом годе помер, говоришь? — спросила старушку Машу ее подруга.

— Ну да, — отозвалась старушка Маша. — Про нее.

— Так, какого же она среднего росту? Она ж высоченная, как телеграфный столб.

— И то верно, — согласилась с подругой та, что звали Машей. И после недолгого молчания заключила: — Нет, молодые люди. Такая в нашем доме не живет.

— Вы уверены? — на всякой случай спросил Володя. И получил исчерпывающий ответ:

— А то! Не первый год здесь живем. Всех жильцов знаем.

Мы поблагодарили старушек и удалились…

Глава 10. Время подбивать бабки, или Марина, да не та

— Итак, что мы имеем? — Володька довез меня до дома, и мы пошли ко мне перекусить и попить чайку.

— Бабки подбить хочешь? — спросил я.

— Ага, — ответил Коробов. — А ты что, не хочешь?

— Хочу…

— Итак, что мы имеем, — повторил свою фразу Володя. — А имеем мы некую женщину лет под тридцать, разъезжающую на своей или арендуемой «Мазде». Она брюнетка, если это не парик; носит время от времени очки, если это тоже не камуфляж, что, скорее всего, так и есть. Женщина имеет весьма решительный характер, очень привлекательна, умеет и знает, как обольщать мужчин, и не обременена моралью. Ибо, убив Санина, она затем задушила опасного для нее свидетеля.

— Она не боится рисковать, — добавил я. — Проникнуть в больницу, выждать, пока представится возможность убить, и выйти из больницы… На это не всякий мужик способен.

— Верно, — согласился со мной Коробов. — Расчетлива и осторожна: близлежащие к дому Санина камеры не зафиксировали ни ее, ни ее светлую «Мазду». Склоняюсь к тому, что волосы и очки — камуфляж. На самом деле она не близорука и не брюнетка.

— Согласен, — сказал я.

— Значит, надо искать в окружении Санина молодую женщину, которая не носит очков и не является брюнеткой, — сделал вывод из вышесказанного Володя Коробов. — И крепко им «униженную и оскорбленную». Она обид не прощает и склонна к мести…

И тут меня словно ударило током. Мама родная! Так ведь на светлой, а точнее, серебристой «Мазде» ездит Наталья Кудашева, если она, конечно, не сменила фамилию. Вот она-то запросто может обольстить любого мужчину. И привычка у нее: трогать за руку собеседника при разговоре… Но вот убить одного, а следом за ним другого? Да еще хладнокровно и расчетливо. Как это вяжется с той, прежней Натальей Кудашевой, какую я знал?

Да никак!

Однако прежней Натальи уже нет. И я это почувствовал еще в «Мечте», где мы встретились после столь долгой разлуки. Но значит ли это, что она может убить?

Хороший вопрос, верно?

При некоторых ситуациях люди могут измениться буквально в одночасье. Порой они проделывают то, чего сами от себя не ожидают.

Скажем, живет человек. Работает, делает карьеру. Он вроде бы хороший: поможет в беде, выручит, даст без сожаления в долг.

Он понимает и ценит юмор, сам умеет шутить. С ним хорошо и просто.

И вдруг он делается начальником. И все эти качества как по мановению волшебной палочки куда-то исчезают. Он перестает шутить. Становится холодным, как могильный мрамор. Язык уже не повернется попросить у него взаймы до получки. Да и не даст он, похоже, уже ни рубля. Чужие беды для него теперь по барабану. Он изменился. Он стал другим. Или все-таки всегда был таким, а до этого лишь мастерски маскировался?

Не знаю. Но примеров этому полно…

Но Наталья? Она точно не маскировалась, когда заступилась за меня. И до старших классов была вполне нормальной девчонкой, понимающей, что такое дружба, верность и честь. Что произошло с ней, если она так изменилась? А изменилась она точно. Совсем другой человек, нежели та, которую я знал прежде. Холодная, расчетливая, знающая, чего хочет. Именно этими качествами и обладал убийца Игоря Санина и Петра Самохина. Но вот могла ли она убить! Ведь женщина, в конце концов!

А что, если это она?

У нее явно не просто деловые отношения с этим Антоном Путятиным. С ее стороны — точно! И она устраняет его главного конкурента Санина, расчищая путь возлюбленному. Но тогда это уже не любовь, а болезнь. Мания… Как это доказать? Ведь тот, кто видел ее входящей в подъезд, — мертв. Камеры наружного наблюдения не зафиксировали в день убийства ни ее саму, ни ее машину. Попробуй докажи, что в день убийства Санина она была в его подъезде! Да даже поблизости! Нет доказательств…

А убийство Петра Самохина? Вот возьмет Карапетян, да и не узнает в очкастой брюнетке и «журналистке Марине» Наталью. Парик, очки, макияж — узнай, что под ними?

А если это простое совпадение? Светлая «Мазда» и привычка трогать за руку при разговоре? Касание руки собеседника при общении с ним — элемент техники соблазнения и построения доверительных отношений. Такой прием описан едва ли не во всех учебниках психологии. А вызвать доверие и соблазнить Карапетяна, очевидно, было совсем несложно… Надо полагать, он не особенно и сопротивлялся. Только вот с какой целью ей было это нужно?

А все просто. Чтобы проникнуть в больницу и написать большую статью, хорошую или плохую — неважно, про больничные порядки. Ведь она же журналистка…

— Надо узнать, не работает ли, и правда, в «Вечерней Москве» журналистка по имени Марина, — наконец, изрек я, освободившись от мучительных для меня раздумий.

— Я уже дал такое распоряжение, — сказал Коробов.

— И что? — спросил я.

— Жду звонка, — ответил Володя. — Вот-вот должны позвонить и доложить…

— А про «Авокадо» ты не спрашиваешь? Она ведь и про наш канал сказала.

Володька усмехнулся:

— Ты бы мне её уже давно за бонус какой-нибудь сдал.

Зазвонил сотовый. Володя взял трубку:

— Слушаю, Паша… Что? Есть такая? Тридцать два года? Значит, «Вечерка»?

Володя многозначительно посмотрел на меня…

— А какая она, ты узнал? — спросил он в трубку. — В очках? Брюнетка? Ну, спасибо тебе…

Коробов нажал на «отбой»…

— Что, поехали в «Вечерку»?

— Поехали, — ответил он.

— Адрес знаешь? — поинтересовался я.

— А что его не знать, — ответил Володя. — Северный округ, Бумажный проезд, четырнадцать.

— Правильно, — констатировал я.

* * *

Нам повезло. Марина оказалась на месте. Она, и правда, была корреспондентом отдела новостей, носила очки и волосы у нее темные. Правда, особенно хорошенькой назвать нельзя… Марина Остапчук, так ее звали, была чрезвычайно близорука, а ее комплекция никак не вписывалась в понятие обольстительной. Словом, Марина, да не та. А больше тридцатилетних Марин в «Вечерней Москве» не водилось…

Володя задал ей пару вопросов касательно того, что она делала и где была в день убийства Санина и во время удушения Петрухи Самохина. Но это так, для проформы. И чтобы как-то оправдать наш к ней визит.

Конечно, в доме Санина в день его убийства она не появлялась: ездила к своей тетке в Мытищи и до вечера пробыла у нее. Конечно, это надлежало бы проверить, но… Когда душили Самохина, она и вовсе находилась в редакции, что могли подтвердить аж целых три десятка сотрудников. Да и машины «Мазда» у нее не имелось: ездила она на «Дэу Матизе», лет пяти, если не более.

— Что ж, извините за беспокойство, — подвел черту под разговором с ней Коробов.

— Ничего страшного… — Марина Остапчук чуть помолчала и спросила: — Вы ведь расследуете убийство Игоря Санина?

— Да, расследуем, — подтвердил Володя.

— И у вас имеются версии, кто это сделал? — снова спросила она.

— Имеются, — нехотя согласился Володя Коробов. — Но, сами понимаете, поделиться ими с вами я не могу.

— А с ним, значит, делиться можете? — она перевела взгляд с Коробова на меня.

— Вы имеете в виду Аристарха Русакова? — Володя посмотрел на меня так, будто только что узнал, как меня зовут, да и увидел впервые.

— Его, — усмехнулась Марина Остапчук.

— Аристарх Африканыч ведет самостоятельное и независимое журналистское расследование по поводу гибели артиста Игоря Санина, и сам располагает достаточным материалом, чтобы выдвигать версии и строить догадки…

— Да? — Остапчук снова перевела на меня взгляд. — И как у вас идет расследование убийства Игоря Санина?

— С переменным успехом, — ответил я первое, что взбрело в голову.

— У него даже есть специальная передача: «Кто убил Санина?» — продолжал отводить от себя внимание Коробов, подставляя меня Марине. — Разве вы ее не смотрите?

— Видела первые два выпуска, — ответила Марина. — Телеканал «Авокадо», верно?

Я кивнул.

— Поэтому и спросила, как идет расследование, — добавила она.

— Тогда вам надо посмотреть еще два выпуска, — заметил я. — И вопрос, как идет мое журналистское расследование, отпадет сам собой.

— Я это учту, — сказала Марина.

— Отлично, — констатировал я.

— А сколько всего будет выпусков?

— Думаю, что пять, — сказал и поймал на себе любопытный взгляд Володи Коробова.

— Так, значит, вы уже близки к разгадке, — тоже с любопытством, только не с таким пронизывающе острым, посмотрела на меня журналистка «Вечерней Москвы» Марина Остапчук.

Я промолчал, стараясь не встречаться с Володькой взглядом.

Мы попрощались и минут через десять уже подъезжали к оживленной Масловке. Володя молча поглядывал на меня, собираясь, очевидно, что-то сказать, но выжидал, полагая, что я первый заведу разговор. А я продолжал молчать, тупо уставившись в окно и ничего за ним не видя. Наконец, он не выдержал и довольно нервно произнес:

— Давай, Старый, колись, чего это ты удумал.

— С чего ты взял, что я что-то удумал ? — посмотрел на Коробова чистым взором невинного агнца.

— Чую… — ответил Володя. — Все-таки у меня нюх следака!

— Да нечего еще чуять, — ответил я, поскольку сам еще не знал точно, что намеревался предпринимать. Но мысли кое-какие уже бродили в моей голове.

– Еще ? — переспросил Володя. — А когда будет — уже ? Четыре передачи по расследованию убийства Игоря Санина ты сделал. И сказал Марине Остапчук, что всего передач будет пять. Значит, пятая передача — заключительная? Знаешь, кто убийца?

— Предполагаю… Может, ошибаюсь?

— И ты знаешь, как убийцу изобличить? — задал Коробов тот самый вопрос, который меня больше всего волновал.

— Еще не определился, как это сделать, есть только образы, — сказал я сущую правду. — Нужно подумать, составить план…

— Ну, и когда ты определишься и разродишься этим планом? — явно нервничая, спросил Володя.

— Думаю, что завтра. Сегодня вечером все обдумаю и завтра доложу тебе, хорошо?

— Хорошо, — немного помолчав, ответил Коробов. — Буду ждать звонка. С нетерпением… Тебя подвезти до дома?

— Да. Будь так любезен.

Коробов хмыкнул.

— Спасибо… — И снова стал смотреть в окно, углубившись в свои мысли…

Глава 11. Иного выхода нет, или не стоит сомневаться в моих способностях

Мысль, что Наталья и есть убийца Игоря Санина и несчастного Петра Самохина, не имеющего возможности оказать сопротивление, все это время не давала мне покоя. Она превратилась в наваждение. А когда человек много думает о чем-то конкретном, решение приходит неминуемо…

Утром первым делом позвонил Володе.

— Привет, — сказал он в трубку и выжидающе замолчал.

— Привет, — сказал я и стал молчать тоже.

Так мы молчали примерно с минуту.

— Ну, и что? — первым не выдержал Володя.

— Что «что»?

— Не прикидывайся, — сказал Володя.

— Я и не прикидываюсь. Каков есть, таков и есть…

— Не думаю, — произнес Коробов и глубоко вздохнул. — Простачка из себя лепишь, опять начнешь что-нибудь выпрашивать, прежде чем сообщишь интересное.

— Да когда такое бы-ы-ыло, — протянул я тоном оскорбленного до глубины души человека. — Обижаете, гражданин следователь.

— Ладно, что за план ты придумал? — Коробову, похоже, надоело играть со мною в игры, а может, у него не было времени. Дело Санина ведь не одно в Москве: в столице грохают известных или значимых людей весьма часто, и Следственный комитет и его Главное следственное управление завалено работой по самые уши. А помимо убойных дел есть еще разбои, грабежи, мошенничество, вымогательства; преступления экономического характера, коррупция и преступления против личности. Всего этого в Москве — огромный воз и маленькая тележка. И все надлежит разгребать, и ком нераскрытых преступлений растет, папок с делами становится все больше, сотрудники все глубже погружаются в пучину дел, порой даже не зная, за что и хвататься-то. Поэтому свалить с плеч убийство заслуженного артиста Российской Федерации, известного актера Игоря Санина, а заодно и раскрыть задушение подушкой алкаша-неудачника Петра Самохина было бы кстати! А тут я со своими шуточками… В общем, стало стыдно, я проникся и сообщил о своем плане, не вдаваясь пока в детали.

Трубка молчала минуты полторы, переваривая сказанное. Я уж было подумал, что Володя все-таки обиделся на меня за неуместные шуточки, но дело было в другом…

— Наживкой, значит, хочешь выступить? — почти зло произнес в трубку Володя. — А если тебя грохнут?

— Не грохнут, — сказал я.

— Она осторожна, решения принимает мгновенно, так что…

— Во-первых, согласно моим условиям, вернее, не моим, а того человека, что позвонит, ей надо будет только принести деньги и оставить их в условленном месте. И мое появление в этом месте, именно мое, явится для нее неожиданностью, — парировал я слова Володи, не дав ему договорить… — Это значит, какой-то временной запас у нас будет. Потом ей наверняка будет интересно уточнить, не знает ли о ней кто-нибудь еще. А главное, насколько все это серьезно, и что именно он может знать. Ведь если я кому-то рассказал, то он столь же опасен для нее, как и я. И его тоже надо каким-то образом убрать со сцены…

— А может и так повернуться, — в свою очередь прервал меня Володя. — Она увидит тебя, достанет из сумочки пистолет, направит его тебе в лоб или в затылок и нажмет на курок. И все это молча, без всяких вопросов и вообще без каких-либо слов. Такой исход событий исключаешь? Ты что, из железа?

— Она еще никогда не использовала пистолет, — сказал я. — Может, его у нее и нет. В первом случае ведь она убила бутылкой, а во втором — подушкой, — сказал я и сам почувствовал, что прозвучало не очень убедительно. — Женщины вообще боятся крови!

— Ничего себе аргумент! Могу привести тебе столько случаев, когда женщина резала где-нибудь на кухне своего благоверного ножом из-за небрежно сказанного слова, что ты спать перестанешь! И при этом вид крови их совершенно не пугал, — голос Коробова под завязку был наполнен сарказмом. — Детский лепет какой-то, это просто… — он замолчал. Видимо, ему недоставало слов возмущения…

— Хорошо, а у тебя имеется иной вариант взять эту дамочку с поличным? Что молчишь? Другого способа схватить ее за руку больше не существует в природе! Как иначе уличить ее в убийстве? Петр Самохин, который видел ее остановившейся на площадке второго этажа, где проживал Санин, мертв, и не скажет уже ничего. А Карапетян без парика, очков и штукатурки на лице попросту не признает в ней «журналистку Марину». И что будет дальше, Володя? У вас образуется два нераскрытых преступления, которые в скором времени лягут на архивную полку, так и оставшись нераскрытыми. А она будет разгуливать на свободе, уверовав в свою неуязвимость… А при необходимости повторит содеянное, причем уже без всяких сомнений и колебаний. И снова уйдет от возмездия, поскольку крайне осторожна и умна. Нет, Володя, оставить все это просто так — нельзя! Конечно, если ты знаешь иной способ засадить ее за решетку, то скажи. Прямо сейчас. Я тебя внимательно выслушаю, приму его и не стану рыпаться. Жить мне еще не надоело. Но если больше способов нет, а уличить преступника и воздать ему по заслугам надо, то, будь добр, прими мой план и постарайся сделать так, чтобы все, что она будет говорить, было бы зафиксировано на видео и аудио и чтобы ей и правда не удалось меня грохнуть.

В трубке снова стало тихо. А потом я услышал Володькин голос:

— Да. Похоже, иного выхода нет. Но я должен все подготовить. Ты выбрал место, куда она должна будет прийти?

— Пока нет, — ответил я. — Давай думать вместе.

— Хорошо, — сказал Коробов. — Сейчас я к тебе приеду, и мы решим этот вопрос.

— Да, и еще, — выдержав паузу, сказал я. — Если все получится, мне нужна будет видеозапись нашей с ней встречи.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы вставить в свою последнюю передачу, — как само собой разумеющееся, ответил я.

— Это исключено, — твердо сказал Володя.

— Почему?

— Материалы оперативной съемки не подлежат выдаче посторонним лицам…

— А я, стало быть, лицо постороннее?

— Для Главного следственного управления — да, — сказал Володя.

— Ладно, понял, — согласился я, что для Коробова, похоже, явилось неожиданностью. И чтобы он не задавался вопросом, почему я так легко согласился, добавил: — Думаю, материала для заключительной передачи и так будет предостаточно.

— Тогда жди. Еду.

— Жду…

* * *

— Это я, шеф!

— Почему тебя нет на рабочем месте?

— Готовлю заключительную передачу цикла «Кто убил Санина», — ответил я деловым тоном.

— Последнюю? — шеф был явно удивлен тем, что услышал, и недовольно засопел в трубку.

— Мое расследование подходит к концу…

— Ты знаешь, кто убийца? — спросил шеф, и я почувствовал в его голосе недоверие.

— А вы сомневались в моих способностях, Гаврила Спиридонович?

— Нет, но…

— Никаких «но», шеф, — не дал я договорить своему боссу. — Один заключительный аккорд, и убийца Санина будет преподнесен вам на блюдечке с голубой каемочкой! Равно как и всем нашим зрителям.

— У тебя есть какой-то важный видеоматериал? — спросил шеф.

— Нет, но будет… И это станет настоящей сенсацией. Если вы, конечно, мне поможете, — добавил я.

После этих слов услышал вздох. Потом еще один. Это означало, что шеф склонен мне помочь, хотя и предчувствует немалые денежные затраты.

— Что надо? — спросил он без обиняков, закончив вздыхать.

— Нужна скрытая беспроводная видеокамера, которая бы записывала изображение и звук на флешку, — сказал я. — Кажется, у вас была такая…

— Гм, — раздалось в трубке.

— И мне надо, чтобы она была у вас под рукой, вместе со специалистом, который мог бы ее установить так, чтобы никто не заметил там, где я укажу.

— Ну, камеру, положим, я тебе найду, — задумчиво протянул шеф. — И специалиста найду. И мне что, сидеть с ним на телефоне и ждать, когда ты позвонишь?

— Ну, где-то так, — ответил я.

— Гм, — снова раздалось в трубке. А потом шеф спросил: — И сколько нам ждать прикажешь?

— Не более суток, начиная с этого часа…

— Суток? — удивленно переспросил шеф.

— Да. Сидите со спецом и камерой за вашим столом, пейте чай, травите байки…

— Только не надо указывать, что мне делать, — сердито произнес шеф, не любивший никакого давления на себя ни от подчиненных, ни от начальства. Впрочем, особого начальства над ним и не было, а подчиненные, кроме меня сейчас, никакого давления на шефа не оказывали, ибо делать подобное было бы, что называется, себе дороже…

— Я советую… Но как только от меня поступит звонок, специалист должен будет немедленно выехать в указанное мной место и установить там аппаратуру. Да так, чтобы ее никто не заметил, даже если будут специально искать.

— Если будут специально искать, то все равно заметят, — сказал шеф. — Есть соответствующие приборы.

— Полагаю, будет только визуальный осмотр, — произнес я. — Да и то беглый.

— Ну, тогда, возможно, и не заметят, — промолвил шеф. — Человек, который будет устанавливать аппаратуру, настоящий специалист.

— Хорошо. Ждите моего звонка.

— Надеюсь, овчинка выделки стоит? — спросил шеф напоследок.

— Стоит, — заверил я его. И завершил разговор.

* * *

Володя приехал не один. С ним еще двое мужчин, причем у одного под мышкой явно угадывалась кобура, а у другого в руке небольшой чемоданчик, скорее, саквояж, в котором, как я сразу догадался, была видеоаппаратура и необходимый инструмент для установки. Это тоже был специалист. Только Володин…

— Ну что, поехали? — спросил Коробов, после того, как познакомил меня с этими двумя.

— Поехали. А ты знаешь, куда?

— Есть тут пара местечек, — неопределенно ответил Володя, взглянув на того, что был с пистолетом под мышкой. — Надо все на месте посмотреть…

Первое «местечко» являло из себя недостроенный одноподъездный жилой дом на Маломосковской улице. Находился он в ее глубине; половина забора отсутствовала, и пройти на замороженную стройку мог любой желающий. Возле трех поднятых этажей недостроенной «башни» сиротливо стоял кран… Вообще, стройка представляла собой полную разруху. Всюду валялись расколотые бетонные плиты, куски сетки-рабицы, мятые ведра, обляпанные раствором, и прочий строительный мусор. На двери рабочей бытовки с дыркой вместо окна висел огромный амбарный замок, который, похоже, неизвестные личности не единожды пытались сломать, да не вышло. Умели делать замки при социализме!

Мы прошли на первый этаж. Здесь нам совсем не понравилось, поскольку и этажа практически не наблюдалось. А на железную арматуру устанавливать камеру, да еще скрытно, было бы весьма проблематично.

— Не пойдет, — сказал человек с чемоданчиком и посмотрел на того, у кого под мышкой была спрятана кобура, как если бы выспрашивал разрешение. — Надо ехать на Мостокинскую. Там высотка монолитная стоит…

Поехали… На проспекте Мира, как всегда, были пробки. Ехали по нему минут сорок, наблюдая за тем, как вырастает перед глазами недостроенный бетонный монолит без стен в тридцать этажей. Он представал перед нами, как гора: едешь к ней, едешь, а она растет и растет. И все равно до нее, оказывается, еще далеко. Зато если снимать «Кинг-Конга», то лучшего здания, по которому гигантская горилла будет взбираться, приняв ее за любимую гору, на которой она сиживала у себя на острове, любуясь на красный закат, и не найти. Помимо заката, горилла, отмахиваясь от надоедливых вертолетов, сможет еще полюбоваться на павильоны ВВЦ и на далекий Лосиный остров…

Наконец, мы поравнялись с бетонным каркасом, огороженным со стороны проспекта Мира забором с огромным щитом:

продажа квартир

жилой комплекс

«ТЕТРАКОЛОР»

Ниже под буквами имелся семизначный номер телефона, по которому гипотетический покупатель мог позвонить по вопросу приобретения квартиры в означенном доме, замороженном еще в самом начале мирового финансового кризиса.

С проспекта Мира к дому не подобраться, и мы свернули на Мостокинскую улицу. Высотка стояла в глубине, и, проехав дворами, мы попали на эту стройку. Здесь почти чисто: все, что можно упереть, — большое, да малое, — было давно уперто. Ворота забора открыты настежь, никакой охраны не видно. И правда, что сторожить? Бетонный тридцатиэтажный каркас? Остальное-то все уже растащили…

Мы прошли к дому, осмотрелись, поднялись по бетонным ступеням на второй этаж, повернули направо и вошли в будущую квартиру.

— Что ж, место вполне подходит, — сказал человек с пистолетной кобурой под мышкой, одобрительно покачав головой, как если бы намеревался здесь жить. — Как думаешь, Коля, — посмотрел на человека с саквояжем. Тот в ответ согласно кивнул и принялся за свое дело. Прошло минут сорок или около того, в течение которых специалист устанавливал камеру, что-то сверлил, замазывал, отходил от места, где установил камеру, оглядывая его и так, и эдак, как любитель живописи смотрит на понравившееся ему художественное полотно, подходя близко и отходя от него на несколько шагов, чтобы изменить ракурс.

Пока специалист занимался своим делом, человек с кобурой под мышкой поднялся сначала на третий этаж, потом спустился на первый, заглянул под лестничный проем, обошел все помещения на этаже, выбирая, наверное, место для засады. А мы с Володей тем временем вполголоса обговаривали детали операции. И он мне задал вопрос, который я совсем упустил из виду:

— А каким образом ты, или, вернее, тот человек, что якобы видел ее входящей в квартиру Санина в день убийства, и который станет просить у нее деньги за молчание, узнал номер ее телефона? Для этого ему как минимум нужно знать, кто она такая, как ее зовут и где она работает. Верно ведь?

— Верно, — я ошарашенно посмотрел на Коробова. — Блин, упустил этот момент.

— Точно, упустил, — промолвил задумчиво Володя. — Вот возьмет она и спросит, откуда, мол, вы меня знаете? Или как вы узнали мой номер телефона? И что ты ей ответишь?

— Могу ответить так: «Это неважно». Или «Не твое собачье дело», — произнес я не своим голосом, который, похоже, удовлетворил Володю. Но вот сам ответ его не очень устроил.

— Не убедительно. Если ты не ответишь прямо на ее вопрос, первое, что ей придет в голову, — это то, что звонит ей ее знакомый, который либо шутит, либо собирается срубить бабла на халяву, просто беря ее на пушку. Значит, он ничего не видел и не знает, а только догадывается. Денег платить она не будет и в условленное место их не принесет. И все на этом закончится…

— Ты прав, — сказал я. — Надо что-то придумать.

— Нужна легенда, — сказал Володя. — Убедительная, правдоподобная. Чтобы у нее не осталось сомнений в том, что человек говорит правду и просто не хочет раскрывать себя перед ней полностью. Что вполне оправданно.

Никакой путной мысли мне не приходило в голову.

— Ты… то есть тот человек, что видел ее входящей в квартиру Санина, тоже работает в рекламе, — сказал после раздумий Коробов.

— А в этом бизнесе все друг друга, в общем-то, знают, — добавил я.

— Только вот хорошо это для нас или плохо? — посмотрел на меня Володька. — А вдруг она примется вычислять, кто это может быть?

— У нее не хватит времени, — сказал я. — Звонить я ей буду сегодня вечером, так что на все про все у нее будет меньше суток. За это время она просто не успеет перебрать в уме всех своих знакомых и позвонить им, чтобы вызнать их настрой. Кроме того, этот человек, что будет ей звонить и требовать денег за свое молчание, может ее знать, а вот она его может и не знать. Да еще ей сумму надо набрать приличную: тридцать тысяч зеленых! Вряд ли она держит такие деньги дома, наверняка они у нее в каком-нибудь бизнесе. Ведь она — деловая, — добавил я с кривой ухмылкой.

Володька, похоже, за что-то зацепился. По крайней мере, лицо его посветлело, а в голосе зазвучала уверенность:

— Ты прав! — сказал он. — Он ее знает, а она — нет. И как бы она ни копалась в своем мозгу, вычисляя, кто ей звонил, она ни до чего не докопается. Ну, не знает она его, не помнит. Сколько таких встреч может быть! Возможно, и пересекались где-нибудь пару раз, да она не обратила на него внимания. Ведь она, судя по твоим рассказам, женщина эффектная, а он — так себе…

— Именно, — согласился я. — Она не обратила на него внимания, а он — обратил.

— А как он оказался у дома Санина? — задал еще один важный вопрос Володька.

— Пришел в гости, — с ходу ответил я, поскольку голова заработала. — К соседям с третьего этажа…

— И вышел покурить на лестничную площадку, — добавил за меня Коробов.

— И вышел покурить, — повторил я за ним.

— И увидел ее звонящей в квартиру Санина, — сказал Коробов.

— Более того, он видел, как Санин открыл дверь, и она вошла в квартиру, — добавил я.

— Что и требовалось доказать, — заключил Володька…

— Все? — спросил я.

— Все, — ответил Коробов.

И в это время человек с саквояжем сказал:

— Готово.

Это означало, что подготовка к моей встрече с убийцей с его стороны завершена. Затем он обозначил на полу камушками и остатками сгоревших электродов границы обзора камеры.

— За эти границы не заходить, — специалист сердито посмотрел на меня, словно на мальчика, который, играя, мог расшалиться и тем самым обидеть взрослых. — Иначе вы пропадете из обзора.

— Понял, — сказал я голосом провинившегося шалуна, которому только что сделали справедливое замечание.

— Вы определились, где расставите своих людей? — спросил Володя человека с пистолетом под мышкой.

— Да, — ответил он. — Сам я встану во-он за той колонной, — он указал на бетонный четырехугольник, — а Семенчук займет позицию этажом выше. С нее будет видна лестничная клетка, и когда фигурант ступит на второй этаж, Семенчук незаметно спустится и займет положение у него за спиной. Таким образом, преступник попадет под наш перекрестный огонь…

— Возможно, стрелять и не придется, — произнес Володя, поглядывая на меня так, словно прощаясь и стараясь запомнить таким, каким я был. Это мне, признаться, не очень понравилось. И навеяло грусть.

— Как знать, — многозначительно произнес человек с пистолетом под мышкой в ответ. — В нашем деле всегда надо допускать самый худший исход событий, чтобы все время быть к нему готовым.

— Это да, — сказал Володя и отвел от меня взгляд. — Значит, все? Мы ничего не забыли?

— Вроде нет, — ответил я.

— Мы с Семенчуком займем позицию ровно в шестнадцать ноль-ноль, — сказал человек с пистолетом под мышкой.

— Я приду где-нибудь в половине шестого, — сказал я.

— Не поздно? — спросил меня Коробов, почему-то глядя на оперативника, упорно не желая встречаться со мной взглядами.

— Нормально, — ответил человек с пистолетом под мышкой. — К этому времени мы все будем держать на контроле.

— Когда закончится, отзвонитесь, — сказал Володя, неизвестно к кому обращаясь: то ли ко мне, то ли к человеку с пистолетной кобурой под мышкой. — Буду неподалеку…

— Хорошо, — сказал я.

— Лады, — сказал человек с пистолетом.

— Тогда все? Расходимся? — спросил Коробов.

— Да, расходимся, — ответил опер, а человек с саквояжем просто кивнул головой.

— Тебя куда подвезти? — спросил Володя, когда мы покинули недостроенный дом и опер со специалистом уехали.

— Никуда. Я на метро. Есть еще кое-какие дела.

— А ты как, готов к завтрашней встрече? — внимательно посмотрел на меня Коробов.

— Готов, готов, — ответил, чтобы Володька поскорее от меня отвязался.

— До завтра? — он протянул руку.

— До завтра, — ответил я и пожал его ладонь.

— Если что вдруг… то звони, — сказал он.

— Непременно.

— Ну, пока…

— Пока, — сказал я и пошел по направлению к метро. А когда авто Володьки скрылось из вида, вернулся к дому, присел и позвонил шефу.

— Слушаю, — ответила трубка недовольным голосом шефа.

— Это я…

— Знаю, — ответил шеф.

— Время икс наступило…

— Да? — с сарказмом произнес шеф. — Не может быть!

— Жду специалиста с аппаратурой и инструментами по адресу Мостокинская улица, недостроенная тридцатиэтажная высотка, входные ворота.

— Понял, выезжаем, — уже бодрее отозвался шеф.

— Что значит выезжаем ? — спросил я.

— Это значит, что мы со специалистом уже едем, — ответили в трубке. — Жди!

— Понял…

Они подъехали, когда день начал клониться к закату.

Мы прошли на второй этаж, я указал специалисту на камешки, груду кирпича в углу и остатки сгоревших электродов:

— Вот граница обзора. Вот здесь примерно, — я встал на середину воображаемого круга, — буду находиться я. — Камера должна быть установлена так, чтобы охватывать именно указанное место и меня.

— А ты что такое удумал? — спросил шеф.

— Некогда объяснять, — ответил я ему.

— И что это будет? — снова спросил шеф.

— Репортаж с места событий, — посмотрел я на шефа. — Или, скорее, оперативная съемка…

— Гм, — произнес шеф и замолчал, искоса поглядывая на меня. — А тебя при этом не грохнут? А то, знаешь, нам такие сенсации не нужны.

— Надеюсь, что нет.

Специалист походил кругами вокруг обозначенного мною места, и выбрал тот участок, где установил свою камеру другой специалист, Володькин.

— Только не здесь, — остановил я его, довольный, что он не заметил первой камеры.

— Почему? — удивленно спросил специалист. — Это самое выгодное место. Панорама широкая.

— Оно уже занято, — пояснил я.

Специалист неопределенно мотнул головой, походил еще кругами и выбрал место, противоположное первой камере.

Потом он был занят ее установкой, а мы с шефом обговаривали, как подать последнюю передачу программы «Кто убил Санина?», чтобы она запомнилась зрителю надолго. В детали шефа я не посвящал, хотя хитрыми косвенными вопросами он и пытался вызнать, что все же здесь конкретно затеваю.

— Должно получиться интересно, — сказал я, подводя итог нашей беседе, так и не расколовшись. Шеф был недоволен, может, даже обижен, но вида не показывал.

Наконец специалист закончил свою работу.

— Готово, — в точности повторил он фразу, которую сказал и Володькин специалист.

— Тогда поехали, — подвел я итог нашей встрече на втором этаже недостроенной высотки-монолита. — Завтра вечером, даст Бог, все будет закончено.

— Что «все»? — спросил шеф.

— А все, — ответил я.

Мы молча спустились со ступеней, молча вышли за ворота ограды дома.

— Удачи, — сказал мне на прощание шеф, кажется, обо всем уже догадавшийся.

— Благодарствую, — сказал я и улыбнулся. Но улыбка получилась какой-то кривой и кислой…

Глава 12. Убить во имя справедливости, или сладкие секунды жизни

Я набрал ее номер с таксофона по пластиковой карте.

— Да?

— Слушай сюда, — сказал я чужим прокуренным голосом с неприятной хрипотцой.

— Кто это, простите?

— Неважно… Я знаю, что это ты убила Санина.

— Оставьте ваши шуточки, — сказала она и…

Вот сейчас она бросит трубку… Но лучше бы она это сделала. Ведь невиновный человек, наверное, так бы и поступил: не стал бы выслушивать весь этот бред до конца и просто нажал бы на «отбой». Но она на «отбой» не нажимала…

— Это не шуточки, — мой голос стал еще грубее. — Я тебя видел, когда ты звонила в дверь Санина. Видел, как он открыл тебе и ты вошла. В тот самый вечер, когда его убили.

— Я сейчас позвоню в полицию, и вас вычислят…

— Не будешь ты никуда звонить, — криво ухмыльнулся я, и поэтому моя фраза получилась наглой. — А вот я могу и позвонить. И кое-что о тебе рассказать, сечешь? Если ты не сделаешь то, что скажу…

В трубке наступило молчание. И я решил усилить напряжение разговора:

— Да ты не сомневайся. Я стоял на площадке третьего этажа, курил и видел, как ты входила в его квартиру.

Трубка какое-то время молчала. А потом я услышал глуховатый ответ:

— Это блеф.

— Зря ты так, красивая. Я тебя знаю, а ты меня нет. А ведь мы встречались, но ты не обратила на меня никакого внимания… Я для тебя ноль!

— Откуда ты узнал номер моего телефона?

— Ты что, глухая? — я пер, как танк. — Я ж тебе говорю, что знаю тебя. Где ты работаешь, с кем работаешь и как тебя зовут. Узнать твой номер телефона было совсем не трудно. Так что я узнал тебя. Был в гостях, вышел покурить, а тут — ты. Звонишь к Санину, входишь, а потом его находят мертвым и с разбитым черепом. Этого для полиции будет вполне достаточно…

В трубке наступило молчание.

— Слушаешь меня? То-то, — сказал я, обеспокоенный все же ее молчанием. — Много мне не надо: всего тридцать тысяч зеленых. Принесешь их завтра в шесть вечера на второй этаж недостроенной монолитной высотки, что по улице Мостокинской. Дом такой один там, так что не заплутаешься. Поднимешься на второй этаж и сразу повернешь направо. Это будущий коридор. Потом войдешь в комнату и увидишь в углу груду кирпичей. Сунешь пакет с деньгами между кирпичей, и свободна. С тобой не должно быть ни друзей, ни подруг. Все сделаешь одна. Если выполнишь, буду молчать, обещаю. Если не сделаешь — звоню в полицию, после чего даю показания… Вот так. Не опаздывай, красивая…

После этих слов я положил трубку и глубоко выдохнул.

* * *

— Ну, звонил ей? — голос Володьки был встревожен.

— Звонил…

— И что? — спросил он.

— Ничего, выслушала меня…

— Спрашивала, откуда знаешь ее телефон?

— Спрашивала, — ответил я.

— И что ты сказал?

— То и сказал: что, мол, мы как-то пересекались, и я обратил на нее внимание, а она нет. Поэтому она меня не знает, а я знаю, как ее зовут, где работает и так далее. Узнать номер ее телефона было проще простого.

— Думаешь, придет? — кроме тревоги в голосе теперь я услышал еще и волнение. Видимо, Коробову очень хотелось, чтобы она пришла, и тогда дело, взбудоражившее всю Москву, закрылось бы…

— Думаю, да, — ответил я.

— Надеюсь, ты будешь осторожен? — задал он мне еще один вопрос.

— А разве меня не будут прикрывать?

— Будут, конечно, — ответил Володя. — Но береженого, сам знаешь, Бог бережет.

— Хорошо, буду осторожен, — сказал я. — У меня еще есть в этой жизни кое-какие планы.

— Когда все закончится, позвони, — эта фраза прозвучала почти как приказ. — И через пять минут я буду на месте.

— Слушаюсь.

— Ну, что, ни пуха?

— К черту! — сказал я и положил трубку.

* * *

Что такое ждать и догонять, всем известно. Сначала я выжидал, когда настанет пора ехать на Мостокинскую улицу. Ходил из угла в угол по своей комнате, включал телевизор, надеясь отвлечься, но… Да еще эта мысль: а вдруг она, как только меня увидит, достанет из сумочки свой «пистик» и грохнет без обиняков и лишних расспросов. А ведь я, братцы, еще так молод! И наверняка в моей жизни еще не случилось всего, что должно случиться…

Наконец, время вышло, и я поехал на Мостокинскую. И, как это часто бывает, приехал к высотке намного раньше нужного времени. Так бывает, когда назначаешь понравившейся девушке первое свидание. Приходишь на него задолго до условленного времени, боясь опоздать, и потом ждешь, волнуясь и беспрестанно поглядывая на часы. И перегораешь, когда до назначенного времени остается минут десять — пятнадцать. А если девушка еще и задерживается, то, вообще, не находишь себе места. Тебя бьет мандраж, в голову лезут скверные мысли. И ты начинаешь походить на пойманную рыбу, выброшенную на берег. Которая от страха и неизвестности пучит глаза, открывает рот, бьется о берег и пытается как-то добраться до кромки воды, которая совсем недалеко. Но все ее усилия тщетны. И как итог — проваленное свидание и полнейшее разочарование. А ведь могло все случиться и по-другому…

Примерно такое состояние было и у меня, когда, постояв у ворот, притулившись у деревца, побродив возле будущего парадного крыльца высотки, наконец, поднялся на второй этаж и занял положение в середине мысленно очерченного круга с камушками и использованными электродами на его границах. Оперативников, кстати, не заметил, хотя знал, где они прячутся. Это хорошо. Если не заметил я, то человек, не знающий о засаде, не заметит их и подавно.

Потоптался в этом круге, а потом разложил захваченный с собой раскладной стульчик и сел. Затем достал из кармана «Судоку» и принялся разгадывать первый попавшийся «волшебный квадрат».

Где-то без двух минут шесть послышались шаги. Женские каблучки стучали по бетонным ступеням, словно отстукивали такт какой-то простенькой песенки. В голове моей даже зазвучал мотивчик такой вот песенки, но я постарался его отогнать, и у меня получилось.

Я скосил глаза на «свою» камеру. Вернее, на место, где она была установлена. Потом принял деловой вид, словно крайне захвачен своим занятием. И когда стук каблучков раздался уже в самой комнате, медленно поднял голову…

— Ты? — прозвучало удивленно.

Произведенным эффектом я был доволен.

— Да, — попытался улыбнуться. Наверное, у меня получилось довольно ехидно, поскольку Наталья нахмурилась и, вступив в воображаемый круг, который видели в своих объективах обе спрятанные камеры, остановилась шагах в пяти от меня, теребя замочек сумочки. — А кого ты ожидала увидеть?

— Знаешь, а ведь я ожидала что-то подобное, — произнесла она. — Не случайно же с самого утра у меня ныло вот здесь, — она указала на грудь, где у обычных людей имеется сердце.

— А когда ты убивала Санина, у тебя ничего не ныло? Когда Петра Самохина подушкой душила? — не сдержался я. Впрочем, эти вопросы и должен задать, ведь вызвать ее на откровенность — главная задача этого свидания…

Она как-то странно посмотрела на меня. А потом сказала с печалью в голосе:

— Значит, ты до всего докопался…

— Да, докопался, — ответил с вызовом.

Немного играл, зная, что на меня смотрят две камеры (видно, во мне умер артист, а может, наоборот, родился). Но ничего не мог с этим поделать: хотел выглядеть эффектно и в наилучшем свете. Наверное, в каждом из нас, кроме мазохистов, разумеется, сидит желание казаться лучше, нежели мы есть на самом деле…

— Что ж, молодец, — она как-то зловеще ухмыльнулась, и я еще раз убедился, что это вовсе не Наташка Кудашева, а кто-то другой, чужой, злой, коварный и крайне враждебный мне человек. — А что это тебе дало? Лично тебе?

— Не знаю, — ответил я. — Удовлетворение тем, что справедливость есть…

— Вот! — она победно посмотрела на меня. — Справедливость! Ты спросил, не ныло ли у меня, когда я убивала Санина? — она снова странно посмотрела на меня. — Нет, не ныло. Стояла задача, которую нужно было выполнить.

— Задача? Кто тебе ее ставил, такую задачу? — переспросил я, заметно растягивая гласные.

— Сама ее себе поставила… Антон Путятин — выдающийся талант. А он все время в тени этого проклятого Санина. Несправедливо. И надо было это исправить…

— И ты, выходит, исправила. То есть восстановила справедливость, — сказал я.

— Да, восстановила! — теперь вызов звучал уже в ее словах. — И я рада, что все произошло так, как произошло.

— Рада? — переспросил я, невольно посмотрев на редакторскую камеру. Сейчас я был в наиболее выиграшном ракурсе.

— Да!

— Значит, ты восстанавливала справедливость, — я снова стал работать «на камеру». — Твоего Путятина затирают, а он — гениальный актер. Но ему все время переходит дорогу вовсе не гениальный Санин, так?

— Так! — ее глаза вспыхнули пламенем.

— И устранить с дороги Санина — справедливо… — как бы констатировал я.

— Да, — снова ответила она. — Он к тому же был плохим человеком…

— Путятин, что ли, хороший? — я скривился в иронической ухмылке, за что, как мне показалось, она была готова наброситься на меня, вцепиться в горло (и едва сдержалась, похоже, чтобы этого не сделать).

Вот это любовь… Да нет, это вовсе не любовь. Это уже болезнь. Психическая…

— А как же этот твой гений занял три миллиона рублей и не собирается отдавать? — спросил я.

— Он у Санина деньги не занимал, — ответила Наталья. — И нет никаких документов, подтверждающих заем.

— У меня есть такие подтверждения, — сказал я.

— Ты лжешь! — буквально прошипела Наталья. Она и правда за Путятина готова была растерзать любого, в том числе и меня. Настоящая тигрица!

«А она становится опасной», — подумал я и едва не начал оглядываться в надежде увидеть кого-нибудь из оперативников.

— Нет, не лгу, — после некоторого замешательства сказал я. — У моего друга имеется банковская выписка, подтверждающая, что Санин за несколько дней до смерти снял со своего счета ровно три миллиона рублей…

— Это еще не доказывает, что он отдал их Антону Путятину, — парировала Наталья. — Может, он отдал их кому-нибудь другому. Любовнице своей, например…

— У него не было любовниц, — сказал я.

В ответ на эти слова она делано и громко рассмеялась:

— Ага, рассказывай. Но кому-нибудь другому… — Она задумалась на время, потом усмехнулась: — Я как-то слышала, как Санин говорил, что умрет от удара по голове. Мол, стукнет кто-нибудь чем-то тяжелым по башке — и привет! Его прогноз оправдался: только мне с первого раза не удалось его убить…

— И ты его добила, так? — я встал со стульчика, и она отступила от меня на шаг, но из границ обзора камер, слава Богу, не вышла.

— Я должна была довести дело до конца, — просто ответила она.

— А зачем ты заклеила ему рот? — спросил я.

— Когда он очнулся, стал кричать, — усмехнулась Наталья. — И отбиваться от моих ударов. Я ударила еще раз, и он потерял сознание. Но был еще жив. И я заклеила ему рот. А потом он вдруг вскочил и стал метаться по квартире. Мне стоило большого труда, чтобы угомонить его.

— Угомонить — это значит, убить? — спросил я, ежась от мурашек, побежавших по телу.

— Да, это именно то и значит, — спокойно ответила она. — А теперь я вынуждена угомонить и тебя. Ты ведь вызвал меня сюда не затем, чтобы срубить с меня деньги?

С этими словами она раскрыла сумочку, достала пистолет и сняла его с предохранителя. Это было для меня неожиданностью, и я, чтобы не подать вида, что растерян, спросил:

— А Петра Самохина ты тоже убила из чувства справедливости?

— Нет, — ответила она. — Он видел меня, когда я поднималась к Санину.

— А кто его порезал? — задал я последний вопрос, из тех, что меня интересовали.

— Я нашла человека, который согласился это сделать, — ответила Наталья. — И знаешь, за сколько?

— За сколько? — спросил я.

— За десять тысяч рублей, — ответила она и усмехнулась. — Но получить успел только пять. Это был аванс…

— Его что, тоже нет больше в живых? — догадался я.

— Тоже, — сказала она. — Я его застрелила вот из этого пистолета. Из которого сейчас убью и тебя.

Она стала медленно поднимать пистолет…

— Кстати, а зачем ты меня вызвал именно сюда?

На ее лбу проступили морщинки, означающие, что она о чем-то напряженно думает. Затем она стала осматриваться, оглядывать стены, потолок. Потом взор ее уперся в меня, и зрачки у нее сузились до размера острия иголки:

— Это западня? Ты что, снимаешь меня?

Она подняла пистолет… И тут одновременно раздались два выстрела. Наталья скривилась от боли… Рука с пистолетом бессильно опустилась… Наталья упала на пол. Медленно, как будто это были замедленные кадры какого-нибудь кино. Впрочем, это мне только так показалось. На самом деле она рухнула на грязный пол, придавив собой огрызки электродов. Рухнула замертво, чтобы больше уже никогда не подняться…

* * *

Я не знаю, кто первым позвонил Коробову. Может, я, а может, кто из оперативников. Так или иначе, но Володя появился минуты через три после выстрелов.

— А что, иначе никак было нельзя? — огорченно спросил он, обращаясь почему-то ко мне. И я ответил, будто оправдываясь:

— Кто ж знал, что у нее будет пистолет?

— Надо было знать! — почти заорал он, уже обращаясь к растерянным операм.

— Если б не выстрелил, она бы его убила, — сказал один из них удрученно.

— Убила бы, — почти одновременно с первым сказал второй оперативник.

— Что ж, вам обоим зачет, — жестко произнес Володя, осматривая труп Натальи. — Один выстрел в голову, другой прямо в сердце. Огневая подготовка сдана на отлично. Два капитана, так вашу растак…

Стоявший в сторонке специалист принялся демонтировать камеру.

В принципе дело было сделано: доказательная база по убийствам Игоря Санина и Петра Самохина Натальей Кудашевой (или как ее теперь там) не оставляла сомнений. Все. Дело закрыто. Аплодисменты. Занавес…

— Да ладно, — примирительно произнес я. — Они все-таки спасли мне жизнь.

— Ты тоже хорош… Довел ее, наверное, своими вопросами до белого каления… — произнес Володя. — Репортер хренов!

— Но я должен был их задать… Для того чтобы она своими ответами разоблачила себя. У вас теперь имеются все доказательства по обоим убийствам. Да еще и в третьем призналась.

— В каком еще третьем убийстве? — посмотрел на меня Коробов.

— Она пристрелила парня, которому заказала Петра Самохина, — ответил я. — Из этого вот пистолета, — указал я на лежащий возле тела Натальи пистолет. А потом остановил взгляд на ее лице. Гримасы боли на нем уже не было. Оно выглядело умиротворенным и спокойным.

Потом начались мероприятия, которые всегда идут после смерти человека: приехала следственная бригада, эксперты и врач, сняли в нескольких ракурсах труп Натальи, опросили меня и оперов. Потом все уехали. И остались только мы с Володькой.

— Ты себя не очень кори, — после того, как мы молча просидели в его авто около четверти часа, произнес Володька. — Ты ни в чем не виноват. Во всем виновата она одна…

— Знаю, — сказал я. — И все равно как-то хреново…

— Может, водки выпьешь? — спросил он.

— Выпью… А ты?

— И я выпью, — ответил Коробов. — За раскрытие громкого дела.

— Ко мне? — посмотрел я на своего университетского товарища.

— Можно и к тебе, — ответил Володя. — Только, если я выпью, придется у тебя заночевать. За руль нельзя садиться…

И мы поехали ко мне.

Паршиво одному, когда на душе кошки скребут…

Глава 13. Я — герой, или что нынче за весна такая?

Я проснулся первым. Наверное, потому что спал на полу и отлежал себе бока.

Володька спал на диване (ему, как гостю, выделил лучшее место), открыв рот и закинув одну ногу на диванную спинку.

На столе стояли две опорожненные бутылки водки и пятилитровый баллон, в котором литра полтора пива еще оставалось.

«А вот пиво мы вчера с Володькой зря взяли, — подумалось мне. — Мешать водку с пивом — самое последнее дело. С другой же стороны, есть чем опохмелиться, не отходя от кассы…»

Сделал большой глоток. Потом другой. С облегчением вздохнул, поскольку в голове немного прояснилось, и в глазах наладился «фокус». И тут пришла еще одна мысль, правильная:

«А хорошо, — подумалось мне, — что мы вчера с Володькой еще и пиво прихватили…»

Не успел сделать третьего глотка, как услышал Володькино:

— Дай.

Обернулся и протянул ему баллон. Он сделал несколько больших глотков и отдал баллон мне. Теперь я сделал несколько больших глотков.

Потом снова он.

Пиво закончилось…

А потом мы посмотрели на часы. Было всего-то около шести утра…

И почему это с похмелья всегда просыпаешься рано? Чтобы было время опохмелиться перед работой?

Часам к семи мы оба успели принять душ, побриться, попить горячего крепкого чая, и если выглядели не огурцами, то, по крайней мере, вполне «комильфо».

— Ну, что, я поехал, — сказал Володька.

— Чувствуешь себя нормально?

— Удовлетворительно, — ответил он.

— Поздравляю тебя с раскрытием дела, — сказал я.

— А я — тебя, — сказал Володька.

— Тогда что, до связи?

— До связи…

Потом я звонил шефу и просил заехать за мной вместе со специалистом, чтобы он демонтировал видеокамеру. Они приехали около десяти, и мы поехали на Мостокинскую улицу. Шеф какое-то время приставал ко мне с расспросами, но я по большей части отмалчивался. Говорить ни с кем не хотелось, да шеф и сам все скоро увидит, и все вопросы у него разом отпадут. Я так и сказал ему, когда он задал мне очередной вопрос:

— Скоро сами все увидите…

Потом специалист демонтировал камеру, а мы просто сидели в машине и ждали…

Когда приехали на базу, шеф пригласил меня в свой кабинет отсматривать материал.

— А чего мне там смотреть? — ответил я. — Все, что записано на флешке, видел наяву. Более того, я был участником этого шоу.

Шеф посмотрел на меня и промолчал.

Бодрость, навеянная пивом, прошла. Я пошел к Степе и закемарил у него в закутке на продавленном диванчике. А когда проснулся и вышел «в свет», был уже героем. Смонтированную пятую, заключительную передачу цикла «Кто убил Санина?» — недоставало только пары-тройки синхронов со мной как с ведущим программы — посмотрели, наверное, все сотрудники телекомпании, включая службу охраны и техничку тетю Пашу, самую преданную нашу фанатку. Мне жали руку, с восхищением смотрели в глаза, а кое-кто явно завидовал. Красавица Светка Горюнова, ведущая прогноз погоды, спросила, не занят ли я сегодня вечером, поскольку она хочет послушать мой рассказ о том, «как все было».

— Мы могли бы спокойно посидеть в какой-нибудь кафешке, где бы ты мог мне все рассказать, — сказала она и посмотрела на меня взглядом, каким смотрят женщины, выказывая мужчине симпатию и намекая на нечто большее в дальнейшем.

— Тогда, может, посидим у меня? — по-простецки спросил я и сделал невинные глаза, в которых можно было прочесть только дружеское расположение. Светка на мой взгляд не купилась и ответила:

— Может, и посидим, — в ее глазах промелькнули хитренькие искорки.

Это означало, что мои прошлогодние ухаживания за ней, не принесшие никакого результата, могут быть возобновлены, причем с надеждой на успех. Умеют они, женщины, давать надежду, ничего не обещая… Впрочем, как и отбирать её.

И вообще, я стал звездой. Местного масштаба, зато не дутой, как наши некоторые поп-звезды, а настоящей. Это мне сказал сам шеф. Еще он сказал, что могу рассчитывать на премию и отдых.

— Думаю, пары дней тебе хватит, — добавил он, уважительно поглядывая на меня. — Сегодня и завтра. Послезавтра выходит программа, поэтому тебе надо прийти и сделать несколько синхронов. К тому времени ты остынешь, станешь объективным и расскажешь зрителю то, что осталось за кадром съемок в том доме. И вообще, ты молодец, — добавил Гаврила Спиридонович фразу, которая в его устах была редкой наградой, почти орденом. Я, например, слышал ее от него впервые. — А после синхронов зайдешь в бухгалтерию, получишь премиальные и потом ко мне. Новое задание.

— Что за задание? — спросил я.

— Через два дня узнаешь, — ответил шеф и протянул мне руку: — Иди, отдыхай.

* * *

По дороге домой позвонил Володька.

— Как ты думаешь, Путятин был в курсе всех этих дел? — спросил он.

— Ты про убийства?

— Да, — ответил Коробов.

— Думаю, что нет, — ответил я без доли сомнений. — Она же его любила, если ее чувства к нему можно так назвать. И дорожила его мнением о себе. А, узнав, что это она убила Санина, он мог от нее и отвернуться. Кишка у него тонка, чтобы участвовать во всем этом вместе с ней. А вот принимать результаты ее деяний, не ведая, кому ими обязан, и пользоваться ими по полной программе — это в его духе.

— Ты, наверное, прав, — согласился Володька. — Но допросить его все равно нужно.

— Тогда попробуй расколоть его касательно трех миллионов, — сказал я после короткой паузы. — Теперь, когда Санина не стало, он актер номер один. Значит, будут хорошие деньги. Пусть отдаст долг семье Санина. Они-то ни в чем не виноваты…

— Хорошо, попробую, — сказал Володька и отключился…

Я шел домой, и меня одолевали невеселые мысли. Хоть Володька и сказал вчера, что я не виноват, да и сам понимал, что если бы оперативники не выстрелили в Наталью, то она выстрелила бы в меня, причем без малейших колебаний, однако на душе было все равно погано.

Я не корил себя за то, что обеспечил доказательной базой арест убийцы, — просто не мог поступить по-другому. Но потеря Натальи воспринималась невероятно мучительно, пусть даже такой, каковой она была незадолго до своей гибели. А еще было жаль терять ту девчонку Наташку, с косичками, торчащими в разные стороны, когда она кинулась спасать меня от подростков, решивших отнять мои обеденные деньги. Ведь та девчушка умерла значительно раньше физической смерти Натальи Кудашевой. Нынешняя Наталья умертвила в себе ту девочку с косичками. Предала ее.

Черт!..

Буквально на ровном месте я споткнулся и едва не упал. Вот была бы картинка: идет себе трезвый и относительно здоровый человек, спотыкается на ровном месте и разбивает в кровь лицо. Нелепо, верно?

А тут еще эта погода, серая и промозглая, будто осень.

И что нынче за весна такая, а?

Примечания

1

Ананий — священномученик, один из семидесяти апостолов (прим. автора ).

2

Сосфен — один из семидесяти апостолов (прим. автора ).

3

Сосипатр — один из семидесяти апостолов, ученик апостола Павла (прим. автора ).

Content

Евгений Сухов
Криминальный репортер

Глава 1. Вы лежите на смертном одре: ваше последнее желание, или странный мужчина в кепке

Глава 2. Как душат неугодные сми, или не думайте, что тележурналистика — это легко…

Глава 3. Все, кто знал актера, скорбят, или я начинаю расследование

Глава 4. Это не он, или версия главного следственного управления

Глава 5. Черные полосы в жизни Антона Путятина, или неожиданная встреча

Глава 6. Хорошенькая хозяйка квартиры номер семь, или азарт охотника

Глава 7. Что сказал Петруха перед ножевым ранением, или шерше ля фам?

Глава 8. Кто убил Петра Самохина, или ситуация накаляется

Глава 9. «Очень красивый женщина», или такая здесь не живет

Глава 10. Время подбивать бабки, или Марина, да не та

Глава 11. Иного выхода нет, или не стоит сомневаться в моих способностях

Глава 12. Убить во имя справедливости, или сладкие секунды жизни

Глава 13. Я — герой, или что нынче за весна такая?

Примечания