Рене Френи

Лето

I

Самое большое удовольствие для меня — мыть за стойкой стаканы с чашками и смотреть на женщин, проходящих по площади. Пока я мою посуду, я наблюдаю, как они вдруг появляются из переулков и приближаются ко мне, всегда элегантные, уверенные в себе, благоухающие духами. Горячая вода льется мне на руки, и я представляю, что мои пальцы проскальзывают под их кофточки и прикасаются к их острым соскам. Они, конечно, не знают, что, моя посуду, я ласкал все соски этого города. Всякий раз, когда я беру чашку, я ласкаю чью-то грудь.

Я знаю расписание каждой из них. Первой появляется аптекарша, сразу за ней — девушки из мэрии, из отдела регистрации актов гражданского состояния и из отдела техпаспортов, потом продавщица из книжного магазина и портниха из «Сада платьев». Жаль только, что парикмахерши приходят на работу раньше меня, они такие трепетные, со своими рыжими, светло-золотистыми или черными как смоль волосами. Кстати, свои волосы я стригу раз в неделю. И, пока мне моют голову, закрываю глаза.

Наша площадь — как маленький театр на итальянский манер, она просто создана для встреч и любви, как бывают площади, созданные для того, чтобы торговать овощами или выгуливать собак.

Я никогда не домываю всю посуду вечером — как только солнце добирается до первой колокольни, весь город принадлежит мне.

В начале мая будет год, как мы с Тони открыли «Под соусом». Он, конечно, хотел бы какую-нибудь вывеску посолиднее, «У площади», например, или «Былые времена». Такой изысканный ресторан, с белыми скатертями, тихой музыкой и букетиками живых цветов на каждом столике.

Я-то так, кем и где только не работал, а вот про него такого не скажешь, он лучший повар в городе. Я просто придумал название, а он и на самом деле превзошел всех на свете в этих соусах и начинках, чего стоят одни только баклажаны с сыром пармезан.

Каждое утро я открываю наш ресторан. Я включаю свет только над стойкой, наливаю себе чашку кофе и ставлю Gipsy Kings. Стулья еще не расставлены и громоздятся на столах. Я люблю посидеть вот так немного, один в пустом чистом зале, в котором пахнет кофе и звучат Gitano Soy, Madre Mia или Tu Quieres Volver.

Это тот час, когда сороки оставляют прятавшие их ночью платаны и улетают в сторону холмов, словно парящий по ветру смокинг. Я пью свой первый глоток кофе вместе с цыганами из Сант-Мари-де-ля-Мер.

В тот день Тони пришел в самом начале десятого. Я как раз расставлял стулья. Я налил еще две чашки кофе, и тогда он сказал:

— Сегодня на обед я их угощу голубятиной в собственном соку. Ее уже нигде не подают, разве что в нескольких больших ресторанах.

Мы поболтали немного о том, что сезон начался и в конце недели нужно вытащить из подвала шестьдесят кресел, чтобы поставить их на террасу. Потом я пошел с ним вместе на кухню.

Всю свою жизнь я ел тосты, горячие бутерброды и пиццу. Я люблю смотреть, как Тони готовит. Кастрюли сами бегут к нему, а овощи — просто танцуют.

Он поставил жариться голубятину вместе с порезанными ровными квадратиками сельдереем, луком и морковью. Добавил несколько крупных долек чеснока.

— Я оставлю одного голубя для нас, — сказал он мне, — а пока ты будешь пускать слюни, словно боксер. Придется подождать, пока все они пообедают. Я сам был точно таким же простофилей, как голубь, когда мне было двадцать лет, неудивительно, что я так классно их готовлю. Я играл в карты один против всех, они обжуливали меня как хотели, а я и не подозревал и оставлял там все свои деньги.

Самый страшный враг Тони — игра, он играет во все, что угодно: в карты, шары, на бегах, в казино. Везде, где только можно проиграть душу и последнюю рубашку. Он не раз заводил собственное дело и даже процветал, но всякий раз все спускал в карты. Истинный игрок.

Когда мы решили вместе открыть ресторан, он мне сказал: «Ты мне не нужен, мне вообще никто не нужен, свое ремесло я и так знаю вдоль и поперек. Меня просто нужно держать в узде. Когда этот демон опять овладеет мной, пинками под зад гони меня на кухню. Это болезнь, Поль… Из-за нее вся моя жизнь пошла прахом, она отняла у меня жену… У меня остался только Моцарт».

Моцарт — это его собака, дворняга, которая ходит за ним, как родная мать. Я никогда не видел Моцарта без Тони.

— Теперь уже никто не играет в покер по-настоящему, — продолжил он, добавляя в голубятину коньяк, — денег стало меньше, да и сколько из-за этого произошло смертей. С кем я тогда играл — такими же простофилями, как я, а в основном со всякой шпаной из марсельских группировок. Они сначала выигрывали деньги в автоматы, а потом отрывались по полной на 11[1].

Чтобы играть в покер, одного умения мало, надо еще иметь деньги. Но, знаешь, покер — это, пожалуй, лучшее, что у меня было в жизни.

Стоит ему заговорить о карточных столах, как он загорается, ну а уж если берет в руки карты… И я точно знаю, хоть он и не признается, что раза два в неделю он туда наведывается, до того как мы начинаем подавать ужин.

Он начал готовить соус на основе голубиных косточек, по-китайски, как его учили в школе. Так, как никто не умеет. Ловкими пальцами истинного игрока. Посетители будут потрясены. У меня текли слюни, как у бульдога. Он взбил соус, добавив масло. Запах мяса зазывал клиентов даже с другой стороны площади. Вышла продавщица из ювелирного магазина. Она посылала нам улыбки.

Я вернулся в зал. Включил посудомоечную машину, выкинул мусор и накрыл столы. Кое-кто уже заказывал аперитив.

В полдень пришла Майя, наша посудомойка. Она промчалась на кухню не поздоровавшись, даже не взглянув на меня. И, как всегда, пробурчала сквозь зубы: «Я не хотела тут работать, я хотела изучать искусствоведение».

Хоть бы она уже занялась своим искусствоведением! В ней столько же тепла, как в выключенной батарее. Я пытался прошлым летом поручить ей террасу, но она обслуживала только тех клиентов, кто был ей симпатичен, остальные могли дожидаться ее хоть весь день, она просто их не замечала. За такие вещи ее надо было бы уволить, но у нас с Тони у обоих слишком мягкий характер. В другом месте она не доработала бы даже до конца дня.

К трем часам мы закончили с обедом и в два счета разделались с голубятиной в собственном соку. С самого утра я глотал слюнки. Я обсасывал косточки с грязных тарелок, пока носил их на кухню, и подбирал кусочком хлеба остатки соуса.

Майя проглотила целую тарелку макарон, одна, в другом конце зала, чтобы мы не услышали, как она осыпает нас ругательствами, не переставая жевать. И ушла, не сказав до свидания и даже не домыв посуду. Все это уже не смешно.

Сесиль — полная противоположность Майе. Она хотела петь в опере, но пока у нее не получается. Пока, ведь ей еще нет тридцати.

Почти каждый вечер, перед самым закрытием, звонко смеясь, она входит в ресторан. Все посетители оборачиваются — только затем, чтобы увидеть ее — такую кругленькую, светящуюся, прекрасную.

В этот вечер на ней было атласное платье винного цвета. Она поцеловала всех, и ее смех зазвенел над каждым столиком. Взяв бокал шампанского, она начала петь.

Она поет обо всем. О страстной любви, об убийствах, о безумстве, обо всех безумствах любви. Что до меня и Тони, мы в жизни не бывали в опере. И если мы что-то знаем о ней, то только благодаря Сесиль, это она приобщала нас к ней каждый вечер. Она подарила нам Верди, открыла сокровенные глубины Пуленса, Сати и нежность других мелодий. Чтобы петь, обязательно нужно любить путешествовать, уезжать и возвращаться. Нужно уметь смеяться, плакать, уметь рассказывать всем своим телом. Рассказывать обо всем на свете в большом зале. Есть такие вещи, которые, кроме как в большом зале, не расскажешь. Сесиль так любит разговаривать своим телом, что она могла бы спеть даже кулинарный рецепт.

В этот вечер она пела нам вальсы, игривые и соблазнительные. «Стань моим любовником, чтобы сердце твое стало моим, губы твои моими стали».

Она пела нам вальсы, у нее была тонкая талия и лукавые глаза. Она знала, что прекрасна. Она говорила каждому посетителю, каждому из нас: ты мне нравишься, приди, соблазни меня. И все замирали, с вилкой в воздухе и открытым ртом, завороженные тем, как вздымалась под атласом ее прекрасная грудь.

В час ночи, как положено, мы закрыли ресторан, это наш закон. Через несколько минут должен проехать полицейский патруль, мы больше не имеем права никого обслуживать. Мы выключили почти все лампы и остались еще посидеть втроем. Мы часто так делаем.

Тони попросил Сесиль спеть «Нью-Йорк, Нью-Йорк», как пела Лайза Минелли. В эту секунду он в нее по-настоящему влюблен. Я же влюблен в ее голос, чтобы она ни делала — говорила, пела, смеялась. В ее голосе есть что-то от птиц и потерявшихся собак.

Через час мы вышли на улицу. Это была весенняя ночь, может быть, первая в этом году. Вода в фонтане блестела уже по-другому, и с неба лился необыкновенный свет.

Я поцеловал их обоих и поднялся к себе. Я живу в том же доме, над рестораном, под самой крышей. Из окна я снова увидел их вместе, они продолжали о чем-то болтать, и каждые тридцать секунд разбивался об уснувшие фасады домов смех Сесиль. Прямо подо мной в желтой листве платанов спали сороки, похожие на свернувшихся в клубок черных кошек.

Апрель — жестокий месяц для легковерных. В том году апрель был ясным и ветреным. В городе уже появились первые туристы, их выдавал взгляд, устремленный в прозрачное небо. Ветер кружил золотистую пыль, и каждый день я выносил на террасу все больше голубых полотняных кресел. Эти кресла я подбирал сам, в тон небу, словно кусочки неба, вырванные мистралем.

Как-то субботним вечером, пока мы обслуживали посетителей, я увидел особый блеск в глазах Тони. Всякий раз, когда я заходил на кухню за очередным блюдом, он что-то напевал, смеялся, отпускал разные шутки. И потому я совсем не удивился, когда после ухода последнего посетителя он сказал: «Послушай, у нас была замечательная неделя, особенно если учесть, что сезон еще не начался. Нам нужно чуть-чуть расслабиться, пойдем в казино! А иначе ради чего так вкалывать?» В чем наши демоны постоянны, так это в том, что они всегда возвращаются. Он залез под паровой котел и достал оттуда всю недельную выручку. Мы всегда ходим в банк только по вторникам.

Через полчаса мы уже обменяли на жетоны десять тысяч франков. Для субботнего вечера в казино было довольно спокойно. Мы устроились возле французской рулетки и заказали два виски с ананасовым соком.

Тони начал играть, ставя на 23 и 32, два его счастливых числа. Сначала он ставил только на них, затем начал ставить на смежные числа, потом на серии.

За час мы выпили по пять или шесть порций виски с ананасовым соком и проиграли почти все. Тогда мы решили испытать судьбу в блэк-джек. Там дела пошли не лучше. Какие-то два ничего не умеющих игрока испортили нам всю игру.

Тем временем на рулетке выпало 32. В полном отчаянии мы вышли из казино.

Я понял, насколько мы оба пьяны, лишь когда обнаружил, что мы писаем на прекрасные цветочные клумбы в саду у казино, в двух шагах от стеклянной входной двери.

Так мы стояли и писали, пока не заметили изумленный взгляд портье, одетого в элегантный костюм жемчужно-серого цвета. Мы оба просто покатились со смеху. От такой наглости он просто онемел. Нам было так весело, что мы даже описали себе ботинки.

Вот тут Тони заявил мне с самым серьезным видом:

— Нет, так дело не пойдет. Сейчас мы туда вернемся и всех сделаем!

Я был не настолько пьян, чтобы позволить ему такое. «Послушай, — попытался я урезонить его, — мы и так уже проиграли десять тысяч, хватит, пойдем отсюда, ресторан все-таки принадлежит нам обоим».

— Мы делали слишком маленькие ставки, Поль. Не держи меня и не мешай, вот увидишь, сейчас мы их сделаем!

Он уже был внутри. Я хотел было отобрать у него сумку с деньгами, но он уже обменял на жетоны еще пятьдесят тысяч. Сумку он мне отдал, но там осталось только несколько монет. Наверное я все же был слишком пьян.

Он прямо прилип к столу с рулеткой, словно к игровому автомату. Не сводя глаз со стола, он начал кидать жетоны. Его ставки становились вес больше и больше.

Не поднимая головы, он заказал бутылку шампанского и бокалы для всех, кто играл рядом с нами. Он перестал ставить на свои счастливые числа и теперь ставил на красное. На красное и по максимуму. Я пытался обуздать его, но овладевший им демон бушевал в его крови, словно взбесившаяся лошадь.

Через два часа мы проиграли еще сорок тысяч франков и еще больше напились.

Он заказал еще одну бутылку шампанского. Большинство посетителей наблюдали уже только за нами, их это забавляло.

В конце концов он сказал одному из крупье: «Играйте за меня, я слишком пьян!»

И тут же начал выкрикивать номера, на которые хотел поставить, вместе со смежными числами и цветами. Он так торопился, что крупье никак не поспевал за ним, совсем растерялся, и жетоны попадали у него из рук. Управляющий дал знак другому крупье сменить его.

Мы выиграли, проиграли, опять выиграли и опять проиграли. Еще раз угостили всех шампанским. Каждый раз, когда мы выигрывали, Тони швырял стопку жетонов и кричал: «Эй, кто-нибудь!» Наверное, именно это он называл «сделать их всех».

В четыре часа утра мы наконец вышли из казино, унося с собой сто двадцать тысяч франков, натянутые поздравления управляющего и не знаю какое содержание алкоголя в крови.

— Сядь за руль, — сказал мне Тони, — а то я даже машины не вижу.

В тот вечер я понял, как можно проиграть свой дом, жену и последнюю рубашку. Моцарт ждал нас в машине, он сидел на водительском месте. Несомненно, он был единственным, кто мог повести машину.

Апрель — жестокий месяц не только для легковерных, но и для моих ног. Я подал сотни порций фаршированных мидий, маринованной семги, антрекотов под зеленым соусом или соусом из сыра рокфор. Это еще ничего, вот в прошлом году я разодрал две пары туфель, мои ноги так отекли, что стали больше на два размера. Никакие туфли не выдержат двести тарелок в день. Я все перепробовал, даже ортопедические.

С девяти утра до полуночи я только и делал, что открывал и закрывал кассу, запускал кофеварку. В два или три часа дня я закрывал ресторан и выходил передохнуть. Я лежал на траве, вместе с голубями, влюбленными и кошками, и передо мной было только голубое небо. Вечерами я тупо смотрел, как колыхается под платьем грудь Сесиль. До самой ночи. Тони в это время выглядел не намного лучше меня.

К часу ночи я поднимался к себе под крышу. Я принимал душ, валился на диван и утыкался в какой-нибудь детектив или триллер. Когда так выматываешься, необходимы секс, большое пространство и страх, желательно все вместе и сразу. Если фильм не зацепит вас чем-то самым примитивным, вы не досмотрите его и до половины. Мои веки совсем отяжелели, как и ноги. А стопкам книг, корешки которых пылились у стены, придется ждать до зимы.

В покере всего существует одиннадцать комбинаций карт.

II

Если бы мне не нужно было каждый день работать, я бы хотел писать книги. А так мне всегда не хватает времени и смелости, чтобы написать то, что я хочу. Получается, что мне нужно или серьезно болеть, или сильно страдать. А ничего такого со мной не происходит, каждую минуту моей жизни я испытываю страшную злобу. Смотрю на женщин, на солнце, на животных, на людей, которые по-настоящему работают, и не нахожу времени, чтобы написать то, о чем думаю. Хотя у меня в голове столько всего. Стоит мне только открыть глаза — и я начинаю мечтать. Иногда я думаю, что мечтать — это значит жить.

Она сидела чуть ниже меня, я заметил ее, когда любовался островами, блестевшими на солнце. Было, наверное, около семи часов вечера, она сидела на уступе скалы со школьной тетрадкой на коленях и писала. На ней было маленькое черное хлопчатобумажное платье, открывавшее ее ноги и спину.

Если бы я хотя бы на секунду мог представить, как удивительно прекрасно ее лицо, склоненное над тетрадкой, я бы никогда не осмелился преодолеть те несколько шагов, что отделяли меня от нее.

— Вы пишете мемуары?

Я произнес эти слова осторожно, чтобы не испугать ее.

— Продолжайте любоваться морем, — ответила она мне, не поднимая головы, — и не мешайте мне разбираться со своей жизнью.

Тон сухой. Легкий акцент человека не отсюда. Однако голос ее был все равно замечательный, я бы даже сказал какой-то утонченный.

— Вы приезжая?

— А вы полагаете, что вы у себя дома среди этих скал, которые всегда будут принадлежать только солнцу и ветру?

Ее слова были острее рифов, о которые разбивались внизу волны. Она захлопнула свою тетрадь и уставилась на мои ноги. Она медленно смерила меня взглядом с ног до головы, дерзко и вызывающе.

У меня перехватило дыхание. Ее лицо вызвало во мне такую бурю эмоций, о существовании которых я и не подозревал на протяжении своей бестолковой жизни. Сказать, что у нее были тонкие и правильные черты лица — значит ничего не сказать. Ее лицо ошеломляло. Отталкивало и притягивало. Мне улыбалось и меня унижало. «Я пишу роман, который называется „Спагетти под томатным соусом“, и у меня совершенно нет фантазии. Я итальянка, выросла в Ля-Рошели и каждый день ем спагетти. Вот, теперь вы знаете обо мне все, до свидания!»

Один ее глаз был необыкновенно живым и хитрым, а в другом притаилась бесконечная грусть. Солнце уже запрокинулось за остров, а я все не мог решить, какой из них мне нравится больше. Хитрый уже пугал меня. С каких же пор эти глаза вот так борются друг с другом? Из-за этого у нее было легкое косоглазие, которое делало ее еще очаровательней. Эта молодая женщина казалась совершенно измученной. Измученной, как человек, который нигде не может найти себе пристанище.

Оттуда, где я стоял, мне была видна ее грудь. Маленькая, но такая же высокомерная, как ее глаза. Такая же острая.

— Если вы любите спагетти, приходите к нам в ресторан «Под соусом». Мой друг Тони готовит спагетти как никто другой, со сливочным соусом, с оливковым соусом и зеленью, с пармезаном. Приходите в любое время, вы будете нашей гостьей. Я всегда мечтал написать роман. Десять лет назад я придумал первую фразу и с тех пор ищу вторую.

Она заинтересовалась и спросила меня, что это была за фраза.

— Когда он вернулся с Канарских островов, небо было безмятежно-канареечного цвета.

Она рассмеялась.

— Где находится ваш ресторан?

Я ей объяснил.

— Захватите с собой вашу тетрадку, обменяетесь с Тони рецептами.

— Меня интересуют только рецепты как быть счастливой, остальное не имеет значения. Спагетти — это лучшее, что я нашла, на них все-таки можно положиться.

Я опоздал в ресторан на целый час. Тони сказал, что звонил мне раз десять, пока готовил рыбный суп. Я стал постепенно расставлять приборы на столы, уже появлялись первые посетители. Чтобы их успокоить, я предложил аперитив. Я бегал от одного стола к другому, ни на минуту не сводя глаз с площади. Я уже ждал ее, женщину, которая ворвалась в мою жизнь, точно комета. А я ведь даже не знал ее имени.

Целую неделю я всматривался в площадь, с утра до ночи, споласкивая стаканы, разговаривая с посетителями, раскрывая зонтики по утрам.

В тот день, когда я решил, что она никогда не придет, она распахнула дверь нашего ресторана. Было девять часов вечера, только что прекратился дождь. У всех, кто был в зале, перехватило дыхание, как это случилось со мной неделю тому назад. На ней было другое маленькое черное платье, с застежкой спереди, расшитое пионами, или, может быть, маками. Ее фигура была такой же нежной и плавной, как родник.

Она подошла ко мне.

— Я ждал вас все это время, — сказал я ей, совершенно потрясенный.

— Вы могли бы меня ждать десять лет, как вторую фразу вашего романа. Но в мой холодильник помещается еда только на неделю.

— В жизни все прозаичнее, чем в романах.

У меня в руках были две порции стейка с зеленым салатом. Она приветливо улыбнулась мне.

— Подождите секунду, я обслужу посетителей и познакомлю вас с моим компаньоном.

Я проводил ее на кухню.

— Тони, познакомься, это единственный на свете писатель, который может писать роман о спагетти под томатным соусом, глядя на море.

— Прекрасно, если бы я смотрел на море, мы давно растеряли бы всех своих клиентов, — проворчал он, не отходя от сковородки и даже не повернув головы, — поэтому давай пошевеливайся, я не собираюсь по три раза разогревать эскалопы.

Мы вернулись в зал.

— Простите его, у нас каждая секунда на счету, придется нам нанять кого-нибудь себе в помощь.

В ресторане не было ни одного свободного столика. Я предложил ей пока сесть у стойки. Она села на высокий табурет, я принес ей рюмку порто. Нога на ногу, с рюмкой порто в руке — я не могу передать, какое впечатление она производила. Даже те, кто уже ждал счет, заказали еще выпивку или чашку кофе.

«Вот бы нам такую официантку», — подумал я. Только все эти взгляды, устремленные на нее, пробудили во мне ревность. Да, ревность, хотя она пришла к нам только потому, что у нее кончились продукты и ей нечего было есть. Впервые в жизни я испытал это яростное и нелепое чувство. И впервые в жизни я встретил писательницу, женщину, которая писала роман на коленях.

В течение следующего часа я принес ей еще две рюмки порто и разбил кучу тарелок. Ее это забавляло, когда она смеялась, ее черное платье задиралось, обнажая загорелые ноги. Я никогда не бил тарелки с таким воодушевлением. Тони орал из кухни: «Молодец, здорово ты распоряжаешься нашей прибылью!»

Постепенно зал опустел. Я посоветовал ей попробовать баклажаны с сыром пармезан или овощную лазанью. Но нет, она пришла за спагетти со сливочным соусом. Я поспешил убрать все со столов и сел рядом с ней.

— Ну, как вам?

— Ваш друг готовит спагетти почти так же хорошо, как и я. Если бы он еще не поленился съездить за пармезаном в Вентимиль, он был бы просто вне конкуренции. Ваш пармезан слишком соленый, чувствуется, что он из пластмассовой упаковки. Ездите пару раз в месяц к границе в рыночные дни, сэкономите деньги, а ваши посетители будут просто тарелки вылизывать. Я добавляю пармезан практически во все. Я даже ночью просыпаюсь, чтобы съесть несколько кусочков, и лучшего сыра я не знаю.

— Я закрываю ресторан, и мы с вами вдвоем едем к границе. У меня безумное желание попробовать этот пармезан, целую тонну. Я слушаю вас, и у меня текут слюни.

Она засмеялась. Ее глаза были прекрасны, и губы и зубы тоже. Это из-за нее, а не из-за пармезана мой рот наполнялся слюной. Мне хотелось встать, поймать ее, искусать до крови ее губы.

— Как бы мне сейчас хотелось уехать куда-нибудь поближе к Италии, но через час мне на работу.

— Вы пишете по ночам?

Каждая моя фраза вызывала ее смех.

— Я бы с удовольствием писала по ночам. Но, увы, друг мой, я делаю пиццу, и моя компания работает круглосуточно.

— Пиццу?

— Да, на конвейере. Мое дело — начинка. Я проучилась три года на филологическом факультете, а теперь увлажняю тесто томатной подливкой и украшаю его оливками. Неужели вы думаете, что моими писательскими опытами можно что-нибудь заработать? У меня не было такого детства, как у Симоны Бовуар или как у Колетт. Я даже еще не искала себе издателя. Я просто пишу, и это единственное, что мне интересно. Но нужно все же что-то есть и платить за квартиру.

Я онемел. Молодая женщина, такая изысканная, такая образованная, и… готовит пиццу.

— Я приехала сюда три года назад, меня подвез один мотоциклист, — продолжила она, — я могла бы остановиться где-нибудь еще, все равно где. Я хотела сбежать из Ля-Рошели, от родителей, мотоциклист ехал сюда… Здесь вас встречают с распростертыми объятиями. Распростертыми они и остаются. Очень редко вас в них заключают, чтобы прижать к груди.

Я слушал этот голос, смотрел в эти глаза, такие глубокие и такие грустные, и все больше удивлялся.

— В постель вас тоже приглашают весьма охотно. Но только в постель. В конце концов я встретила человека, совсем не похожего на остальных, диковатое существо, не идущее ни на какие уступки. Все остальные улыбались мне, он — нет, он — единственный, кто был честен, не оглядывался на мои ягодицы, а смотрел мне прямо в глаза.

— Я тоже смотрю вам прямо в глаза, хотя ваши ягодицы великолепны.

— Это правда, вы смотрите в глаза, иначе я никогда бы не пришла сюда, даже ради спагетти со сливочным соусом.

— Вы живете вместе с этим человеком?

— Я не хочу жить ни с кем. Но он мне нужен, и мы видимся почти каждый день. Он очень нервный, как и большинство творческих людей, наверное. Он художник и, как все художники, умирает с голоду. Это тоже нас сблизило, голод, улица, одиночество, я хорошо знаю, что это такое. Я тоже больше не хочу идти на уступки, я делаю пиццу, но я свободна. Я никому не подчиняюсь. Мои руки работают, но голова творит, мысли путешествуют… Он живет в подвале. Когда я его встретила, он горел в лихорадке, три дня ничего не ел. Грязный, небритый. Могу вам даже сказать, что от него плохо пахло. Я притащила ему дюжину пицц. Как только у него в кармане появляется хотя бы три су, он покупает краски и холсты. Даже днем в его подвале темно, как ночью. Он — волк.

Тони кончил убирать кухню. Он подошел к нам. Когда он увидел ее, у него просто помутилось в глазах.

— Так это вы писательница? Я сию же минуту сажусь за книгу. Я думал, что все писатели или древние старики, или покойники.

— Лучше продолжайте готовить, это надежнее. Едят-то все, а кто сегодня читает?

— Хорошо, возвращаюсь на кухню.

Он кокетливо откланялся и исчез, вместе с Моцартом. Воспользовался случаем и сбежал. Мне — уборка ресторана, ему — покер и виски до трех часов утра. Ни одна женщина, как бы прекрасна она ни была, не может вскружить голову, которую кружат страсть и игра. Для Тони игра — это болезнь.

Но сейчас она сидела рядом со мной, произносила странные слова, слова, которые пронзали мое тело. Слова бунтарские и прекрасные. В ее лице был мятеж, и в то же время оно вдруг озарялось восхитительной улыбкой, самой прекрасной на свете. Когда она улыбалась, ее веки еле уловимо подрагивали, а в уголках глаз проступали смутная обида, усталость, что-то еще, едва уловимое. Так выражалась боль, страдание, запрятанное глубоко внутри, придающее ей такое очарование. Она была необыкновенно красива.

Я встал и поставил Gipsy Kings. Их гитары и разрывающие душу голоса были похожи на это лицо. Как одержимые, они отчаянно кричали о любви.

Когда я вернулся, она уже стояла с сумкой на плече, собираясь уходить. Не надо было мне оставлять ее одну.

— Я провела прекрасный вечер, такой спокойный. Мне даже кажется, что я много смеялась.

— Это из-за порто.

— Нет, это из-за вас.

— Из-за меня?

— Да, вы… как бы сказать… вы — настоящий.

— Я предпочел бы быть волком, клоуны больше подходят для детей.

— Вы заблуждаетесь, нам они нужны еще больше, чем детям, жизнь ожесточает нас, а дети умеют смеяться из-за любых пустяков.

— Я постараюсь быть забавным волком или свирепым клоуном и поеду в Италию за пармезаном.

— Лучше постарайтесь придумать вторую фразу для вашего романа.

— Вторая фраза моего романа — это вы.

Улыбаясь, она вышла из ресторана. Весь вечер я смотрел ей прямо в глаза и назвал «восхитительными» ее ягодицы. Они были по меньшей мере столь же поразительны, как и ее глаза.

Она уже успела перейти площадь. Я не знал даже ее имени.

— Меня зовут Поль, — крикнул я ей.

Она обернулась.

— А меня — Сильвия.

Она улыбалась, одна в ночи среди платанов, в своем коротеньком черно-красном платье. На несколько дней она опередила само лето. Впервые за долгое время я вообще не чувствовал усталости. Под музыку Gipsy Kings я тщательно убрался в ресторане, повсюду мне виделось ее улыбающееся лицо. Вернется ли она?

Она вернулась на следующий день. Было около девяти утра, я как раз выносил стулья на террасу. Она возникла прямо передо мной внезапно, словно появившись из золотого солнечного света, какой бывает только по утрам.

— Мне не хотелось возвращаться прямо к себе и сразу ложиться спать после ночи работы. Я купила круассанов. Если вы приготовите нам два кофе, мы успеем их съесть, пока они горячие.

Горячим было и мое сердце, и оно билось быстрее, такое счастливое, такое легкое. Я вынес только половину кресел на террасу. Мы оказались с ней первыми посетителями.

Я не знал, что сказать. Кофе никогда не был таким вкусным, а первые лучи, озаряющие влажную площадь, — такими прекрасными. Июнь начинался с чуда. Мы смотрели друг на друга, смеялись, ели круассаны и пили кофе. Я даже еще не вынес столы. Такие мгновенья бывают так редко, они столь же хрупкие, как и само совершенство. Красивые улицы, новая жизнь, ласковые собаки… Я мог кричать, прыгать, скакать, но я не мог сказать ни слова. Да даже и не пытался. Я сделал нам еще два кофе. Я думал о том, что она не спала всю ночь, но была еще прекрасней, чем вчера вечером. А сам я разве спал, если, закрыв глаза, видел одно ее лицо?

В течение всего июня она приходила к нам постоянно. Она появлялась то утром, то днем, то вечером, раз в два-три дня. Однажды днем она поднялась ко мне, под крышу. Я только что закрыл ресторан. У меня очень мало мебели, все стены завалены книгами, большинство из которых — детективы, которые я покупаю у букинистов. Она была удивлена. Даже не взглянув на открывающийся из моего большого окна вид на черепичные крыши, беспорядочно возникающие среди деревьев, она сказала:

— Странно, столько книг — у владельца ресторана. У вас их в три раза больше, чем у меня.

— Я по крайней мере лет на десять вас старше.

— Как вы успеваете читать? Ведь вы работаете с утра до ночи.

— Я читаю с ночи до утра. Я не всегда был владельцем ресторана, а вот читал — всегда. Как и вы, я работал на фабриках, на стройках и прятался в туалетах, чтобы читать. Мои начальники думали, что я постоянно болен, а я проводил время с Рембо, Хемингуэем, Селином. Десятиминутное путешествие, сидя на унитазе. Когда я работал на судостроительной верфи в Ля-Сьете, я прочел «Людей и мышей», сидя в трюме корабля, прямо в машинном отделении, под оглушительный грохот турбин, раскаленных, словно печь. Это лучшее место, чтобы читать Стейнбека, с меня так текло, что даже книжка была мокрой от пота.

Она брала книгу, быстро просматривала ее, потом брала другую. Она читала все на свете, знала биографии писателей. Про каждый роман ей было что сказать, ее суждения были резкими и очень личными. Словно она только что прочитала его. Я был поражен оригинальностью ее высказываний и силой ее интеллекта. Интеллект этой женщины поражал так же, как и ее красота. Я тоже прочел все эти книги и почти все уже забыл. Ее мысли были такими же острыми, как ее маленькая грудь, натягивавшая платье. Кто-то из писателей сказал: «Она была прекрасней того сна, который я так никогда и не увидел».

Это те самые слова, которые я тоже мог сказать бы, когда увидел ее, тогда, на скалах. Но она сама — писатель.

— Пойдемте искупаемся, — предложил я ей, — я должен открыть ресторан только в семь вечера, здесь под крышами совсем нечем дышать.

— У меня с собой нет купальника.

— Там, где мы встретились, почти всегда пустынно. Надеюсь, вы в трусах?

Там действительно было пустынно, и она была в трусах. Через каждые сто метров на ослепительно-белых скалах загорали черные обнаженные пары. Сотни чаек кружили, гогоча, над выбеленными ветром островами, другие покачивались на волнах в двух шагах от берега. Платье упало к ее ногам, она вошла в море. Ее спина была такой же узкой и загорелой, как у ребенка. Я нырнул вслед за ней.

Из морской глубины я смотрел на ее тело, скользящее в лучах солнца. Плыла она тоже как ребенок. Она была удивительно изящна, и ее маленькая грудь сообщала этой грациозности дополнительную прелесть.

Я хотел схватить ее и прижать к себе, чтобы удержаться от этого, энергичными бросками я поплыл дальше в море. Кроме того, я хотел показать ей, какие у меня сильные мускулы.

Когда я вылез на берег, она, вытянувшись, лежала на животе, положив руки под голову. Полностью обнаженная. Закрыв глаза. Я лег рядом с ней и тоже закрыл глаза. Ничего не существовало, лишь гогот птиц, плеск волн, разбивающихся о скалы, и нежные ласки солнца, касающегося моей влажной кожи.

Через некоторое время она сказала:

— Альтона выкинули из его подвала.

— Что? — переспросил я, голова у меня гудела от солнца и жары.

— Мой друг, художник, о котором я вам рассказывала, его выставили на улицу. Он несколько месяцев не платил за квартиру.

— А за подвал тоже надо платить?

— А как вы думаете? Жестокость людей безгранична. Пятьсот франков в месяц. Не бог весть сколько, но для него это огромная сумма, картины почти не продаются. Когда он вернулся домой вчера вечером, все его вещи были выкинуты во двор, включая кровать и кастрюли. Вы представляете, что было бы, если бы пошел дождь, там были все его картины, это годы работы.

— Что он теперь будет делать?

— Он будет жить у меня.

Мое сердце замерло.

— У вас?

— А где же еще? У него куча долгов. Его жизнь ужасна, как только у него в кармане появляется хотя бы три су, он их пропивает. Я бы на его месте делала то же самое. А вы разве нет?

— Вы будете жить вместе?

— Он поживет у меня столько, сколько нужно. Я в него верю, он художник, творец. Когда-нибудь это оценят. Вы знаете людей по-настоящему талантливых, даже гениальных, и при этом совершенно нормальных? Он мог бы неплохо зарабатывать, украшая гостиные, замки, это его профессия. Но он рисует облака, он рисует ветер.

У меня пересохло во рту, и не только от солнца.

— Вы будете реже приходить ко мне.

— Глупости! Вы мой друг, Поль. С вами я чувствую себя свободной, мне легко и спокойно, я смеюсь. С ним — совсем по-другому, гораздо больнее.

— Почему женщины выбирают волков?

Она привстала, чтобы поймать мой взгляд, и я увидел влажный отпечаток ее груди, быстро испаряющийся с раскаленной скалы.

Он мог дотрагиваться до ее груди, целовать ее, гладить и покусывать. Этот мужчина, которого я не знал и к которому ревновал так, как не ревновал никогда в жизни, мог взять эту женщину, мог доставлять ей удовольствие и, может, заставлять ее кричать.

Мое страдание было так очевидно, что она сказала:

— Поль, только не вздумайте меня ревновать! Здесь мы с вами познакомились. Я в ту же секунду почувствовала, что жизнь дарит мне подарок, что вы упали ко мне с неба. Дружба — ведь это самое замечательное, что есть на свете. Любовь — это страдание, а дружба — счастье. Всегда, в любое время дня и ночи. Если бы передо мной стоял выбор, поверьте мне, ни минуты не колеблясь, я выбрала бы дружбу. Когда мы с вами познакомились, мы с Альтона переживали ужасные времена. Я уже говорила вам, он пьет и может быть грубым. Он зол на весь мир, с него словно кожу живьем содрали. Вы меня пригласили в ресторан, вы рассмешили меня, Поль, это было замечательно. Божественно.

Казалось, Сильвия видит меня насквозь, она почувствовала мое смятение, первые уколы ревности. Я не хотел ее огорчать.

— Теперь вы заживете по-семейному, вместе будете стирать свои стринги, — пошутил я.

— Вы же видите, что стринги я не ношу.

— Я ваш друг, Сильвия, я не осмелился посмотреть.

— Одно другому не мешает, совсем наоборот.

Прошло пять дней, а она не появлялась. Пять дней, в течение которых я обслужил сотни посетителей, ответил на миллионы вопросов туристов про наш залив, про наши церкви, про наши статуи Святой Девы… Я приносил счета, мыл посуду, отдавал килограммы монет сдачи, ни на секунду не переставая следить за улочками, выходившими на площадь.

Она вошла в ресторан почти в полночь, чуть раньше. Я сидел вместе с Тони у стойки, и мы подсчитывали выручку. Мне никак не удавалось сосредоточиться на всех этих счетах, мы несколько раз принимались нажимать одни и те же цифры на калькуляторе.

Я даже не могу сказать, как она была одета в тот вечер, она зашла всего лишь на минуту. Просто подошла к нам и бросила на стол белый конверт, на котором было написано мое имя. И ушла, не сказав ни слова, даже не улыбнувшись. Решительный вид и, кажется, оголенная спина.

— Уж не знаю, чем ты ей насолил, — ухмыльнулся Тони, — но что-то она сегодня не слишком любезна.

Несколько мгновений я теребил конверт в руках.

— Я пойду к себе, — сказал я наконец, — мне нужно побыть одному, закончим подсчеты завтра.

Я не хотел читать письмо в его присутствии.

— Мне посчитать все стаканы и тарелки, которые ты разбил за последний месяц? — бросил он мне вслед, когда я выходил за дверь.

— Посчитай все до единого! И приплюсуй все то, что ты продул за месяц в карты!

Поднявшись к себе и даже не сняв ботинки, я вскрыл конверт, развернул письмо и прочел его. У нее был изящный и плотный почерк, она писала черными чернилами, похожими на нее. Сердце мое колотилось.

Поль,

Это письмо, наверное, тебя удивит. Оно удивляет и меня саму. Тем лучше, в конце концов, в этом его смысл. Я люблю потрясения. Возможно, ты сейчас дома. А если нет, прерви свою работу и поднимись на террасу, на ту, откуда видна площадь. Это будет лучшее место для чтения.

Я буду краткой, хотя такую манеру письма я не выношу, краткость все убивает. Главное всегда в деталях.

В следующий раз, когда я приду к тебе, дай своему телу свободу, позволь ему говорить. Я не из тех женщин, которых можно просто так завалить на диван и познать за десять минут. Но я признаю, что десять страстных минут близости могут стоить больше, чем унылые, тусклые ночи, которым нет конца. Я не изменилась, во мне по-прежнему нет желания. Чтобы оно появилось, тебе нужно было бы приручить меня, как Лиса. Но ты не Принц. Пожалуй, мне, как это ни странно, может быть просто любопытно, и в этом нет никакого извращения. Не беспокойся, мы останемся друзьями. Физическое влечение, овладевшее тобой, должно быть удовлетворено… И ты увидишь, что у меня, как и у всех, две ноги, живот и эректильные соски.

Мужчину, который ищет женщину, видно по взгляду. Одно могу сказать точно: я никогда не буду никому принадлежать. Мне долго внушали, что я не способна любить. Это лейтмотив моего детства. Я же думаю, что я просто ничья, и все тут. По крайней мере, я свободна. И, хоть иногда я просто погибаю, я все же — живу.

Не жди от меня большего, это все, что ты получишь. И не привязывайся ко мне, ты меня не знаешь. Мое истинное лицо заставит тебя ужаснуться.

А впрочем, возможно, мы больше и не увидимся.

Неважно. Самые ценные мысли — те, которые приходят в голову совершенно случайно.

Сильвия

Я был совершенно оглушен и потрясен. Женщина, которая вот уже месяц была моим наваждением, предлагала мне свое тело. Так просто, вдруг, без всякой причины. Тело, на которое я не осмелился даже взглянуть тогда, на скалах, из-за которого, когда я увидел его в первый раз, у меня перехватило дыхание, — она отдавала его мне.

«В следующий раз, когда я приду к тебе, дай своему телу свободу, позволь ему говорить». Эта фраза вертелась у меня в голове. Что произошло в ее жизни за последние несколько дней? Она мне говорила только о дружбе, понимании, доверии, и вот вдруг она предлагает мне себя обнаженную. Обнаженную, но не покорившуюся, дерзкую. В первый раз она сказала мне «ты». Беспрекословным тоном она приказала мне заняться с ней любовью.

Как это было странно, непонятно. Почему она выбрала меня, когда могла повергнуть к своим ногам весь мир? Может быть, она это сделала как друг, потому что почувствовала ужасающую силу моего желания, моей любви? Может, чтобы пожалеть меня, успокоить?

И ни слова нежности или любви. Живот, две ноги, эректильные соски… Ничего кроме этого, а меня сводило с ума ее лицо, эта легкая усталость, эта грусть и эта внезапная ярость, этот упрямый протест.

Я перечитывал ее письмо всю ночь, пять раз, десять, двадцать. Чем больше я повторял ее фразы, прокручивал каждое слово, пытаясь разгадать их тайну, тем непонятнее они становились. Что случилось с Альтона? Это его она любила, это им восхищалась. Это он заставлял ее страдать. Я всего-навсего продавец лимонада, прочитавший несколько хороших книжек. А он — волк. Чего же она ждет теперь от меня, когда волк уже укусил ее?

III

В течение следующих дней я работал, ходил, разговаривал словно во сне. Я встречался с поставщиками, подписывал счета, которые мне приносили, писал на доске блюдо дня. По вечерам я больше не слышал голоса Сесиль, не слышал ее звонкого смеха. И не видел, как вздымается ее грудь. Я всматривался в площадь до тех пор, пока платаны, прохожие и фонтан не начинали дрожать перед моими глазами.

Я был таким же потерянным и счастливым, как человек, ожидающий, что на него прольется золотой дождь. Она придет, я овладею ее телом, я буду целовать ее глаза, дотронусь до ее языка своим. Я возьму ее грудь в свои руки, и ее острые соски обожгут меня.

Я ждал этой минуты больше всего на свете. И больше всего на свете ее боялся. А если она не придет?

Она пришла. Было около шести вечера, когда в дверь позвонили. Я подумал, что это Тони забежал ко мне, чтобы подписать еще какой-нибудь счет или чтобы обсудить закупки. Был понедельник, наш выходной. Если точнее, было 7 июля. Разве я смогу когда-нибудь это забыть? Я открыл дверь, это была она.

Я не смог выговорить даже простое «здравствуйте». Она устроилась на синем диване в гостиной, из окон которой были видны все крыши города, до самого моря, а я поспешил налить нам что-нибудь выпить. Ей — порто, себе — анисовый ликер.

Солнце только начало клониться к горизонту, дома и наши три колокольни — все было в его золотистом свете. Пронзительно кричали стрижи, то прочерчивая черными полосами летнее небо, то опускаясь прямо к самым крышам.

На ней была белая майка без рукавов. Она протянула руку, чтобы взять свой стакан, и я увидел в пройме ее грудь. Скрестив ноги, она о чем-то непринужденно заговорила. Я же никак не мог придумать, что сказать. Я принес ей еще два раза порто, себе — анисового ликера, почти не разбавляя его водой. Мне это было необходимо. От волнения, если не сказать паники, я едва держался на ногах.

— Ты прочитал мое письмо? — неожиданно спросила она.

Я кивнул.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Я хочу видеть твою грудь.

Она поставила стакан на пол, двумя руками взялась за край майки и подняла ее по самую шею. Я не мог понять, что так блестело в ее глазах — вызов или желание.

Ее грудь была передо мной, такая же загорелая и шелковистая, как и ее живот. Я набросился на нее.

Ликер начал делать свое дело. Мы скатились на пол. Мы занялись любовью, но я все сделал очень плохо, слишком быстро. Я так безумно желал ее, что все испортил. Больше всего на свете я боялся разочаровать ее. И понимал, что каждым своим движением, все более и более неловким, именно это и делаю. Я был жалок. Почему она выбрала меня? На что она рассчитывала?

Мы так и остались лежать, голые, на прохладном плиточном полу гостиной. Все ее тело, кроме крошечного курчавящегося треугольника внизу, было залито голубым светом ночных сумерек.

В три часа утра она сказала:

— Мне пора возвращаться, он ждет.

Я смотрел, как она одевается при свете звезд. Мне хотелось крикнуть ей:

«Не уходи, останься со мной, никогда в жизни я не испытывал ничего подобного!»

Но она пришла только для того, чтобы удовлетворить свой маленький каприз. А теперь, разочаровавшись, уходила обратно.

Пока она спускалась, через все четыре этажа я слышал ее шаги. Я бросился на кровать. Во мне осталось еще столько сил, что я мог бы заняться с ней любовью, словно дикий зверь. Я был не просто влюблен, я был болен. Болен от страсти к ней. И уверен, что она больше не вернется.

В мою комнату уже вошел день, а я так и лежал с широко раскрытыми глазами. Ее запах витал по всей квартире, он был и на моей коже. Только ее запах. Я понял, что лишился сна. Она унесла его с собой.

Я стоял под душем, когда зазвонил телефон, и чуть не сломал себе шею, поскользнувшись на полу. Она даже не спросила меня, спал ли я хоть немного.

— Поль, никуда не выходи, он хочет убить тебя! — сразу выпалила она. — Он все знает, он просто сошел с ума! Только что ушел из дома.

— Кто, художник? Альтона?

— Он мне сказал, что идет к тебе. Мне кажется, он способен на все.

— О чем ты говоришь, Сильвия? Он меня не знает.

— Когда я вернулась домой ночью, он меня ждал и, увидев мое лицо, мгновенно все понял.

— И что, Сильвия? Неужели ты не могла придумать какую-нибудь отговорку? Ты часто работаешь по ночам, не следит же он за тобой!

— Он мне приставил нож к горлу, мне пришлось ему все рассказать. Мне никогда не было так страшно. Я знала, что он немного не в себе, но если бы ты видел его взгляд вчера ночью…

Я не верил собственным ушам.

— Вот именно, когда тебе приставляют нож к горлу, о таких вещах не рассказывают. Ты что, не понимаешь, что он мог тебя просто зарезать?

— Он швырнул меня об стену и изрезал все мои платья. Мне вообще больше нечего надеть.

— В следующий раз ты придешь ко мне голой. Тогда, по крайней мере, ему не придется гадать, что ты делала.

Я пытался быть на высоте. Определенно, в искусстве потрясений ей не было равных. Из горячего душа она бросила меня прямо в прорубь.

— Ты смеешься? Он ушел посреди ночи, я думала, он покончит с собой. Я не знаю, где он раздобыл бутылку, все уже было закрыто. Он вернулся совсем безумным. Схватил моего кота и выкинул его в окно. Представляешь, моего старого кота… Но это еще не все. Вчера я купила ящик помидоров, чтобы приготовить томатную пасту. Он стал швырять их по одному об стены и потолок, обзывая меня последними словами. Теперь у меня все в томатном соке, а я только что покрасила стены!

Я рассмеялся. Это было так невероятно, так бессмысленно.

— Приятно жить с художником, с ним не соскучишься.

— Никуда не выходи, Поль! Мне пришлось сказать, в каком ресторане ты работаешь. Возможно, он уже там.

— Если я не открою ресторан в девять, кто это сделает за меня? Я не собираюсь провести остаток жизни взаперти.

Она бросила трубку.

Я стал одеваться. У меня было странное чувство. Меня не оставляла в покое мысль, что кто-то ждет меня на улице, чтобы убить, и в то же время я был счастлив, что она позвонила мне сегодня утром так рано, счастлив, что все это случилось из-за меня. То, что Альтона, волк, так ревновал, возвращало мне веру в себя. Никогда в жизни я не занимался с женщиной любовью так плохо, и тем не менее я существовал — и для нее, и для него. В какой-то момент мне даже показалось, что я для нее больше, чем просто каприз.

Тони уже был на кухне, он чистил овощи. Я начал выносить на террасу стулья, расставлять зонтики, приносить первые чашки кофе. Я не сводил глаз с площади. Долго ждать не пришлось.

Он сел в кресло и уставился на меня. Его взгляд был прямо черным от ненависти, и даже начинающий официант мгновенно понял бы, что это не просто посетитель. Ненависть была на его бледных губах, в его сжатых пальцах, во всем его натянутом, как пружина, теле. Он был крупнее меня, с лысиной на макушке. Одутловатое лицо, похож на каторжника.

Я его представлял более красивым, более породистым. Он скорее походил на деревенщину. Я не знал, смогу ли я противостоять ему на равных, если он набросится на меня, но зато понимал теперь, почему Сильвия захотела заняться со мной любовью. Я пошел на кухню и сказал Тони:

— Будь готов вмешаться, там на террасе тип, который хочет убить меня.

— Алкоголик?

— Нет, ревнивец. Этой ночью я переспал с его женщиной.

Он прекратил чистить кабачок.

— С кем, с той таинственной красавицей? С интеллектуалкой?

Я кивнул. Он восхищенно присвистнул.

— Ты почти всегда спишь один, но уж если ты кого-то находишь… Снимаю шляпу. Ты уверен, что она была трезвой?

— Дай мне острый нож, я его спрячу под рубашку. У него в кармане может быть что угодно.

— Из-за нее ты совсем умом тронулся. Ты хочешь, чтобы нашу лавочку прикрыли? Поль, ты же не собираешься зарезать этого несчастного прямо на площади в девять часов утра?

— Пойди посмотри, какие у него глаза. Я очень удивлюсь, если он станет дожидаться вечера.

Он отобрал у меня спрятанный нож.

— Я тебя никогда не видел в таком состоянии. Что она с тобой сделала, эта тигрица? Вот, возьми, дай Моцарту кусок колбасы, а остальное положи в карман, он все утро будет ходить за тобой по пятам. Ты же знаешь Моцарта, он просто съест того, кто посмеет поднять на нас руку.

Я сделал, как он сказал, и Моцарт не отставал от меня ни на шаг. До полудня я ходил с колбасой в кармане.

Альтона тоже не сводил с меня глаз. Он следил за каждым моим шагом, за каждым движением. И все-таки я разбил меньше тарелок, чем под воздействием волшебных чар Сильвии. Конечно, эти чары были волшебными, а иначе разве я бы ходил все утро с колбасой в кармане под испепеляющим взглядом какого-то безумца?

Его губы бледнели все больше и больше, его пальцы тоже побелели, с такой силой он сжимал подлокотники кресла. Ближе к полудню я вышел на террасу с первыми порциями салатов. Он исчез. Я долго разглядывал все закоулки вокруг площади. И все еще чувствовал в спине кинжал его ненависти.

Сильвия позвонила мне в дверь в следующий понедельник. Прошла всего неделя, которая длилась целую вечность. Неделя без нее, без ее звонков, без ее голоса. Неделя без сна, несмотря на каторжную работу.

Откуда она пришла? В ее лице было столько силы, но в то же время она казалась потерянной.

Она устроилась на маленькой террасе, возвышающейся над городом и платанами, на той самой террасе, где она просила меня прочитать ее письмо. Казалось, мы можем дотронуться до золотого купола колокольни за кровавыми цветами герани.

Она выпила залпом три рюмки порто, не произнеся ни слова. У меня сложилось впечатление, что, какое бы ни было время суток, она пила только этот напиток. Только он мог удовлетворить до конца ее жажду жизни. Она еле сдерживала слезы, безмерное желание заплакать душило ее. Такая красивая, такая потерянная, в своем красном платье величиной с мою ладонь.

Наверное, именно потому, что мне захотелось, чтобы ее увидела моя мама, и потому, что она принесла нежность в мой дом, она внезапно сказала мне:

— Знаешь, как-то раз, когда я была маленькой, я подарила матери букет цветов. Она оторвала от стеблей все бутоны и спросила: «Ну и зачем мне это?»

Она замолчала. Ее глаза наполнились слезами. Подбородок дрожал. Мне самому так не хватало материнской нежности, что захотелось коснуться ее руки. Мы могли бы заняться любовью, как двое растерявшихся детей.

— А как ты? — спросила она меня.

Мне хотелось положить голову ей на грудь и слушать, как кричат ласточки. Я принес ей еще рюмку порто.

— Я не знаю, зачем я родилась на свет. Я выросла в пустом доме. Родители думали только о своей жизни. Они меня бросали одну на всю ночь. Моя мать не замечала никого, кроме моего отца. Каждое ее слово, каждое движение — все было только для него. Она была им околдована. Она могла пройти мимо меня и не заметить, могла за целый день не сказать мне ни слова. Никто не беспокоился обо мне. Они возвращались на рассвете, пьяные от счастья. Смех моей матери разрывал мне сердце. Ни разу она не зашла ко мне в комнату, чтобы поцеловать меня на ночь. Зато она покрывала поцелуями тело моего отца и при этом так ужасно стонала… В четырнадцать лет я весила восемьдесят пять килограммов. Я проглатывала все, что попадалось мне под руку. Стоило им уйти, я начинала опустошать шкафы и холодильник. Я ела варенье руками прямо из банок, поглощала килограммы сырого мяса. Ты заметил растяжки на моих ягодицах? Это не следы от ремня. Поверь, я бы предпочла, чтобы мать меня била, чем такое безразличие. Но я была пустым местом. Никогда ни взгляда, ни ласки… А через какое-то время у меня началась анорексия, я больше не могла проглотить ни куска. От любой еды меня выворачивало наизнанку. Я весила тридцать пять килограммов. Меня положили в психиатрическую клинику. Тогда социальные работники забеспокоились, и мою мать лишили родительских прав. Я провела в клинике полгода, глотая таблетки, в компании полусотни сумасшедших. Я была уверена, что я тоже сумасшедшая. Моя мать внушила мне, что я эгоистка, злая и думаю только о себе. Это правда, Поль. Я чувствовала себя виноватой в том, что всегда была жестокой и бесчувственной. И что вообще родилась на свет. Я была одна на свете, никто меня не ждал и не любил. Я всем была обузой.

Она замолчала. Ее взгляд стал совсем неподвижным. Только в белом от жары небе кружились в умопомрачительном танце птицы.

— Я больше не приду, Поль, — произнесла она, — ты тоже меня не понимаешь.

Я подумал, что только что мне одному было дано прикоснуться к вечности. Я был не настолько пьян, чтобы позволить ей уйти вот так, из-за недоразумения.

— Может, мы слишком хорошо друг друга понимаем… Я не хочу страдать. Почему тебе нужно только мое тело?

— Мне нужно намного больше, Сильвия, — решился ответить я.

Я почувствовал, что мои слова приобретают другое измерение. Все спокойствие летнего неба вошло вдруг в меня, беспечность крыш, вечеров.

— Для меня это слишком много, — прошептала она, — я больше не вернусь.

Я никогда не видел в глазах женщины такой жажды любви и такой тоски. Она позволила мне прикоснуться к ее волосам, к ее щеке. В эти несколько секунд мы дали друг другу столько любви, что ее хватило бы на двадцать лет. Мы оба это знали.

Теперь она могла уходить, потому что между нами была эта терраса, это лето, которое не подвластно даже самой смерти. В груди ее было живое сердце, свидетельством тому были ее слезы. Если бы она захотела, мы могли бы здесь остаться. Я бы принес еще порто и выслушал ее.

Она оделась и сбежала по лестнице.

Зачем она приходила? Почему она выбрала меня для того, чтобы выплеснуть всю свою боль, всю лавину тоски? Зачем села на террасе с видом на море и вдруг все это рассказала, словно не замечая моего присутствия, а потом так быстро ушла?

Восемьдесят пять килограммов… Психиатрическая клиника… Вся эта боль… Как же она стала такой, как сегодня, такой красивой? Рассказала ли она о своем детстве Альтона? Плакала ли при нем? Все было так, как будто до этого мы не занимались любовью, как будто у нас не было тел. Так кем же я был для нее? Просто тем, кто может утешить? Старшим братом? Неважно, главное, что она вернулась.

Я кружил по квартире, словно лев в клетке, моя голова пылала от вопросов, и вдруг я заметил ее сумку. Она положила ее где-то в углу гостиной, когда пришла, а потом забыла о ней. Наверное, она уже далеко. Это была ее пляжная льняная сумка, расшитая разноцветным жемчугом. Все ее тайны были здесь, передо мной. Имел ли я право рыться в ее вещах? Конечно же, нет. Но я не смог устоять.

Одно за другим я выложил на диван все, что было в сумке: пляжное полотенце, щетку для волос, крем для загара, зеркало, масло для загара, заколки, купальник, кошелек, темные очки. Мое сердце остановилось — на самом дне была ее рукопись. Я моментально узнал красную обложку тетради, которая лежала у нее на коленях в тот день, когда мы встретились там, на скалах.

Я пошел и выпил два стакана ледяной воды. Какое-то время я ходил вокруг ее тетради, не находя в себе смелости открыть ее.

На первой странице было написано название — «Спагетти под томатным соусом», прямо под ее именем — «Сильвия Белуччи» — внизу страницы стоял ее адрес. Я проглядел несколько страниц, очень быстро, на одном дыхании, словно она могла вернуться и застать меня на месте преступления. Я узнал ее почерк, изящный и плотный, ее резкие слова. На каждой странице она оскорбляла свою мать и взывала к любви. Это был не роман, а крик ее плоти, каждый ее нерв пульсировал в этих, самых далеких глубинах ее памяти. За каждым словом чувствовалась истерзанная женщина, которая только что ушла отсюда.

Я посмотрел в ее тряпочную сумку. Там не было никаких ключей. Я вспомнил, что, когда она уходила, у нее на плече висела еще одна маленькая сумочка.

Я еще раз посмотрел на адрес и, ни секунды не раздумывая, выскочил на лестницу. Она жила в хорошо знакомом мне квартале, мальчишками мы часто играли там в футбол. Я легко нашел сначала улицу, потом дом и поставил машину в ста метрах от него. Маленькие загородные домики, деревья повсюду, запах скошенной травы — все напоминало о деревне.

Ржавая входная дверь в подъезд была распахнута, наверное, так оно и было всегда, она выходила в парк, заросший низким кустарником и полевыми цветами. В глубине парка, среди темной зелени каштанов и высоких акаций виднелась какая-то постройка, а еще выше — нежный, успокаивающий свет неба, какой бывает летними вечерами, как только спрячется солнце.

Все это напомнило мне одну из картин Магритта, которая всякий раз, когда я вновь ее вижу на открытке или в книге, приводит меня в сильное волнение. Может быть, я всегда предчувствовал, что тот дом и тот парк однажды встретятся на моем пути в тот момент, когда моя жизнь будет столь насыщенной, что я лишусь сна. Мой сон был в глубине этого парка.

Этот дом, должно быть, был очень красивым в прошлом веке. Сейчас он казался заброшенным.

Я прошел вдоль ограды и нашел тропинку, что шла вдоль канавы с водой. Я оказался прямо позади дома. Крадучись, как волк, я подошел к нему как можно ближе и спрятался за огромным кустом ежевики.

Все ставни первого этажа были закрыты. Ставни второго были тоже прикрыты, так, чтобы пропускать свет и защищать от жары, которая несмотря на то, что приближался вечер, все еще была удушающей.

Когда-то фасад дома был, наверное, желтого или розового цвета, но сейчас он выглядел грязным и грустным, штукатурка на стенах вздулась от влажности.

Мне не пришлось долго ждать. Я слышал, как внутри говорила женщина. Я узнал ее голос. Она говорила не замолкая ни на минуту, так же, как час назад у меня, но интонация была другая, спокойнее и даже, кажется, веселей. На своей террасе я слышал только страдание и одиночество. Иногда ей односложно отвечал чей-то глухой голос. Альтона.

Какие-то отдельные слова долетали до меня, несмотря на шум воды, что-то о еде, о покупках в супермаркете. Обыкновенный разговор близких людей, которые встретились вечером за столом, где царят нежность и доверие. Вокруг был такой покой, в этом парке, да еще это летнее небо — я невольно почувствовал боль. Я прятался в колючках, и мое сердце истекало кровью. А она была такая же спокойная и умиротворенная, как небо.

Вдруг на втором этаже распахнулась дверь. Появился Альтона. Он кинул взгляд в мою сторону и начал спускаться по лестнице. Замер на мгновение, чтобы закурить сигарету. Я сидел, скрючившись, в десяти метрах от него. Он снова посмотрел на кусты. Наверное, он что-то заметил.

— Что ты там делаешь? — крикнул он.

Я подумал, что он обращается ко мне.

— Еще минуту — ответила она из дома.

Какой позор, если они обнаружат меня здесь, в кустах, на четвереньках, и поймут, что я следил за ними. Мне придется с ним драться. А если я не смогу одолеть его, это будет позор вдвойне. Я чувствовал, что долго так не просижу. У меня сводило мышцы.

Она вышла из дома.

— Поедем на твоей, у меня кончился бензин.

«У меня тоже», — подумал я.

Как только они завернули за угол дома, я упал вперед головой, прямо в колючки. Выбрался из зарослей, разорвав рукав рубашки, добежал до дороги по той же тропинке, что привела меня к дому.

Я успел увидеть удалявшийся старенький рено бежевого цвета и прыгнул в свою машину. Мне повезло, они встали на светофоре, и я их догнал. Нас разделяло всего несколько машин.

Они проехали полгорода, мы оказались возле парка, в котором было полно народа. Они кое-как припарковались у тротуара. Я поставил машину там же, только чуть дальше, чтобы не потерять их. От грохота музыки дрожал и воздух, и земля под ногами. В парке был концерт.

Сильвия посмотрела в мою сторону через его плечо. Я опустил голову.

Они побродили в толпе, держась за руки, а потом сели прямо на траву, как и все остальные. Зрителей тут было несколько тысяч. На огромной сцене, залитой светом, размахивая инструментами, скакала какая-то группа. Можно было подумать, что они призывают к восстанию. Первые ряды скакали и орали вместе с ними.

Я не отрывал глаз от фигуры Сильвии. Она переоделась для концерта или, может быть, для него. Я тоже сел на траву, всего в двадцати метрах от них.

Он гладил волосы Сильвии, очень нежно, очень медленно. Эту нежность особенно подчеркивала резкая музыка. Я бы отдал десять лет жизни за то, чтобы быть этой рукой, рукой, которая разрывала мои внутренности.

Лучше бы я вновь увидел ту ненависть, что была в его взгляде, когда он пришел в наш ресторан, ту жгучую ревность. Я не мог понять, почему они так нежны друг с другом. Со мной она говорила о страдании, об изломанном детстве, об эгоизме, а потом уходила. Ему она позволяла быть с собой нежным. Какую же роль она отводила мне?

Вдруг она обернулась. Я не успел лечь на землю и спрятаться в траве. На этот раз я был почти уверен, что она меня заметила. Она положила ему голову на плечо. Он так и продолжал гладить ее волосы.

Оставаться здесь и видеть, как они любят друг друга, — просто изощренный мазохизм. Я перешагнул через несколько парочек, лежащих в траве, — в их глазах отражались звезды — и пошел к бару. Там я выпил несколько кружек пива и часть ночи кружил на машине по городу.

IV

Я приехал в ресторан, раздавленный усталостью и мучаясь тысячью вопросов. Как мне продержаться до конца этого лета? Уже несколько дней, как я только и делал, что вставал под холодный душ и пил крепкий кофе. Сколько еще будут держать меня ноги, если я сплю по три часа в день, рухнув на диван или, не раздеваясь, поперек кровати, а то и просто в машине?

Я пошел сразу на кухню. Тони был там, он резал лук. Рядом в оливковом масле жарилась порезанная тонкими ломтиками картошка.

— Сегодня же дам объявление в газете, — сказал я Тони. — Нам обязательно нужно кого-нибудь нанять мне в помощь на террасу, я просто на ногах не стою. Все из-за жары, там у меня под крышей я больше не сплю, я задыхаюсь.

— А чему тут удивляться, ведь ты днем и ночью носишься за этой хорошенькой кошечкой. Я вижу ее, она танцует в твоих глазах, прямо мультик какой-то. А ты думаешь, я не задыхаюсь тут, у плиты? По сравнению с этим твоя квартира просто в Гренландии. Я выпиваю по десять литров воды в день. Если уж ты собираешься дать объявление, то поищи еще и повара. Мы просадим на это всю летнюю прибыль, и в сентябре я могу больше не рыпаться — никаких кеглей, карт и казино. Поль, возьми наконец себя в руки, это ты должен следить за мной, ты должен был держать меня в узде. С тех пор как ты с ней познакомился, я просто не узнаю тебя. Ты не слышишь, что я тебе говорю, ты не слышишь клиентов, приносишь им холодные блюда, если только их не обслуживаю я сам. Ты просто отсутствуешь, Поль. Я даже сомневаюсь, существуешь ли ты вообще. Время от времени переходи, пожалуйста, дорогу: если машины затормозят, значит, ты существуешь. А если нет — значит, тебя уже нет.

— Я пойду давать объявление, для этого нужно перейти дорогу. Если я вернусь, значит, я существую.

— Иди к черту, дай мне спокойно приготовить фондю с луком. Я тут с тобой заболтался и забыл, что мне нужно бланшировать треску! Надо бы тебе надеть ее на голову, она защитит тебя от солнца. И от любви с первого взгляда тоже.

В течение следующих дней каждое утро к нам в ресторан приходила моя соседка снизу. Она уже в возрасте, у нее совсем нет денег и очень мало зубов. Она приходила, едва я успевал вынести первые столы. Всегда улыбающаяся и накрашенная. «Сеньор, принеси мне сегодня мой обычный чай», — говорила она. Я уходил готовить ей чай, а она кричала мне вслед: «Сеньор, два пакетика чая и четыре кусочка сахара, если можно». Я приносил ей еще и корзинку с круассанами. «Спасибо, сеньор, можно, я расплачусь с тобой стихами?»

Каждый день она мне читала по монологу из «Сирано», пока я расставлял столы и стулья на террасе. В молодости она познакомилась с одним заезжим актером, который играл эту роль. Она влюбилась в него и каждую ночь перечитывала эту пьесу.

Я слушал, как эта пожилая дама разглагольствует о страданиях и тонкостях высокой любви, на этой самой площади, где один за одним проходили мои дни, а Сильвия все не возвращалась.

Роксана не могла быть красивее Сильвии. Если бы мне не надо было зарабатывать на жизнь с подносом в руке, я бы написал для нее целые тома стихов. Сирано был уродлив, великолепен и благороден. А я-то кто такой, за своей стойкой, со своим самым обыкновенным носом? Может быть, Альтона красив той же красотой, что и Сирано?

Я дал объявление в газете. Через три дня мы наняли официантку, которую не пугала бесконечная беготня. Софи раньше работала в самом большом кафе города. Она сновала между столами, и длинные золотистые волосы хлестали ее по ягодицам.

А на следующий день мы взяли на работу молодого повара, который только что закончил поварское училище. «Ты уже все знаешь о продуктах, — сказал ему Тони, — остается только обучиться делу. Со мной ты пройдешь отличную школу, я многому научу тебя, после нас тебя возьмут куда угодно».

Наконец-то я смогу выкраивать себе хотя бы несколько часов в день и найду те слова, что я напишу в длинном письме Сильвии. Те самые слова, что приходят ко мне, как только я закрываю глаза и вижу ее лицо.

Я не смог написать даже первых слов того письма, что уже давно каждый день повторял про себя. Такие слова бесполезно искать, они просто внезапно приходят, как грозы.

Я пошел в подвал за бочонком пива, и, когда шел обратно, фигура Сильвии вдруг закрыла свет, проникающий сквозь дверной проем.

— Симпатичная официантка, — бросила она. — Никогда ее раньше не видела.

— Я тоже, мы ее только вчера взяли.

— Вы не ошиблись. Она очень привлекательна.

— Да, несомненно, у нее такое тело, ягодицы и волосы, которые не отбивают посетителям аппетит. Но есть ли у нее то, что есть у тебя?

— Что?

— Не могу объяснить, с тех пор как встретил тебя, я пытаюсь это понять.

— Лучше угости меня чем-нибудь освежающим, чем болтать всякую ерунду.

Ерунду… То, что случилось со мной, самая страшная, самая ужасная болезнь, — для нее ерунда.

Неужели она вдруг меня приревновала? Сейчас она улыбалась. Не слишком ли быстро я ее успокоил? Мы устроились на высоких табуретках у стойки. Я только что упустил возможность отомстить ей, ведь сам я ревновал постоянно, стоило ей только завернуть за угол площади. И с каждым разом ревновал все сильнее, даже когда она улыбалась только мне.

Мы выпили по два стакана клубничного сока со льдом. Всякий раз когда Софи проходила мимо нас с подносом в руке, я провожал ее взглядом. И настолько осмелел, что сказал Сильвии:

— Эта девушка умеет работать. Теперь я смогу перевести дух. Что скажешь о небольшом побеге в какой-нибудь отель? На два-три дня в страну пармезана? Курс лечения спагетти и кьянти? Два-три дня, чтобы прийти в себя и подумать о нас?

— В отель?.. Я не знаю, как дотянуть до конца месяца.

— А у меня нет времени, чтобы тратить то, что я зарабатываю.

— Хорошо, я согласна, готова тебе помочь. Поедем в горы, там прохладно и нет комаров. Этим летом мне так жарко, что я мечтаю поспать с открытыми окнами под двумя одеялами и под шум горной реки.

Она не сомневалась ни секунды. Я поторопился встать, пока она не передумала.

— Предупрежу Тони, и поехали.

— Прямо сейчас? Я не могу, я работаю сегодня вечером. Поедем завтра, я должна отпроситься.

— Во сколько?

— Я объясню тебе, где я живу. Скажем, в семь утра, я как раз успею принять душ. Тебе не захочется путешествовать с томатным соусом. Кстати, я не оставляла у тебя своей пляжной сумки?

— Сумку с пляжным полотенцем?

— С моим романом, главное, с моей тетрадкой! Слава богу, просто гора с плеч! Надеюсь, ты не стал его читать?

— Я не мог себе позволить копаться в твоих вещах.

— На твоем месте я бы обязательно это сделала. Или тебе не интересно, что я пишу?

— А кто тебе сказал, что я не прочитал? Каждый имеет право соврать.

Она взяла листок бумаги и ручку и нарисовала мне план своего квартала. Я и так знал, где она живет. Мне казалось, что она слегка растерялась. Я заработал два очка в свою пользу: во-первых, благодаря телу Софи, а во-вторых, из-за тетрадки. Может быть, в тот вечер, когда я умирал от ревности, она не заметила меня в толпе? Хотя можно ли вообще в чем-то переиграть такую проницательную девушку?

— Положи сразу мою сумку к себе в машину, одной заботой меньше. Я давно хотела уехать в какой-нибудь отель в горах, чтобы писать. Смотри, вот подъезд, он всегда открыт. Этот дом никак не называется. Жди меня там, в ста метрах, под большим дубом. В семь часов!

Она мне отдала план и убежала. Я посмотрел на часы — одиннадцать утра. Нужно ждать еще двадцать часов.

Мы уедем, вдвоем. Только мы двое в маленьком отеле в горах. Сильвия будет только моей. Сильвия, которая будет засыпать обнаженной, я буду целовать ее волосы, ласкать ее грудь.

Пока не навалилась работа, я залез под котел и достал толстую пачку денег. Маленький отель, не слишком известный, но роскошный. С цветами на балконах, белыми скатертями на столах и завтраками в постели. Я стал думать, что мне взять из одежды; еще надо не забыть туалетную воду.

Я просто сходил с ума от счастья. И от беспокойства. Слишком прекрасно, все было слишком прекрасно. Вдруг в голове всплыло имя Альтона, и счастье смешалось с беспокойством. Двадцать часов тревожного счастья.

В половине седьмого я был под большим дубом, зеркало заднего вида я направил на подъезд, без пяти семь мое сердце начало биться быстрее, в семь ровно оно готово было выскочить из груди. Секунды стучали по крыше моей машины, словно кто-то бил по ней лопатой. Мне пришлось выйти из машины и чуть-чуть пройтись. На цыпочках я подошел к ржавой двери подъезда. Небо было безмятежно-голубым. Я прислушался, но слышал только, как бешено стучит кровь у меня в висках.

А если она меня здесь застанет… Я вернулся к машине, но через пять минут был снова у подъезда. Это было невыносимо. Никогда Альтона не позволит ей уехать со мной. Как я только мог в это поверить? Может, он попросту убил ее, когда она объявила ему, что уезжает? Неужели у нее хватило смелости рассказать ему об этом? А может, она обо мне забыла? И просто спит у него на плече после ночной работы?

Часы на ближайшей колокольне пробили восемь. Восемь страшных ударов. Я чувствовал себя так, словно был один во всем мире. Вот теперь она точно больше не придет. Все, что мне остается, — это вернуться к себе, выложить вещи и идти на работу. Работать до полного изнеможения. Чтобы задавить это бесконечное чувство одиночества.

Она стояла перед моей машиной с огромной сумкой в руке и делала мне какие-то знаки.

— Скорее, поехали! Он способен на все. Я думала, что никогда не уеду!

Она прыгнула в машину, я рванул с места так, что на дороге остались черные полосы от колес.

— Он ударил тебя?

— Не говори мне больше о нем, это просто кошмар! Вези меня куда хочешь, лишь бы подальше отсюда! Он совсем рехнулся! Ревнует ко всему, к воздуху, которым я дышу!

— Не знаю, что бы было со мной на его месте. Он, по крайней мере, позволил тебе уехать. Я бы просто умер. Представить, что ты в машине с кем-то другим убегаешь в страну любви, что может быть ужаснее, Сильвия?

— Знаешь, если ты собираешься его жалеть, я возвращаюсь!

— Это себя я жалею. Я ждал тебя целый час и страдал так же, как он. Я чуть было не пошел за тобой.

— Вот это было бы здорово. Вы бы просто растерзали друг друга.

— Что же в тебе есть такого, Сильвия, что мужчины готовы из-за тебя убивать друг друга?

— Я тебе уже говорила, две ноги и соски, как и у всех женщин. И огромное желание ни от кого и ни от чего не зависеть. Если ты на самом деле хочешь, чтобы мы куда-нибудь уехали, остановись в первом же кафе и угости меня двойной порцией кофе с круассанами. Этой ночью я не сомкнула глаз, потом меня целый час оскорбляли, как последнюю проститутку.

Мы ехали в машине без какого-либо определенного маршрута, без карты, без цели, просто в сторону гор, которые издалека такие же голубые, как и море. Мы просто ехали, и это было прекрасно. Ее коротенькое муслиновое платье скользило по ее ногам, ее лицо никогда не было столь красивым.

Внезапно дорога кончилась. Мы увидели маленькую гостиницу, речку под мостом, лиственницы и мох, повсюду цветы и гранитные скалы, касавшиеся облаков. Балконы «У дороги» были все в герани.

— Если здесь нет свободных комнат, мы устроимся в собачьей конуре, — сказал я Сильвии.

— Ты уверен, что хочешь потратить свои деньги?

В гостинице была только одна свободная комната, прямо под крышей.

Мы начали с того, что сломали железные пружины кровати, более привычной к изнуренным усталостью телам сменяющих друг друга туристов. Нам хватило часа, чтобы она разломалась окончательно. Гостиница была темной, почти янсенистской[2], в ней не было ни романтики, ни роскошеств.

В течение двух следующих дней мы бродили по лесам и горам. У людей, которые встречались нам на тропинках, были ботинки на толстой подошве, рюкзаки и кепки. У нас же было только наше счастье.

Мы побывали на лугах, у горных речек, на цветочных полянах, мы видели облака, золотистых и лиловых, словно цветы, бабочек, которые были нежнее самого неба. Мы бросались голыми под ледяной водопад и кричали от боли и наслаждения. Мы смотрели на блеск ледников и занимались любовью, словно две креветки.

Никогда я не чувствовал себя таким легким, сильным и красивым. Прекрасными были эти цветы, потому что по тропинке впереди меня шла Сильвия. Удивительными были эти горные реки, эти озера, в которых отражались облака, эти отвесные склоны, эти холмы, заросшие мхом, потому что по ним шла Сильвия. Необыкновенным было все, что жило, трепетало, прыгало, ускользало, потому что эта молодая женщина шла передо мной, вдруг оборачивалась и улыбалась мне, а ее платье соскальзывало с плеч, и я видел ее грудь.

Больше не было ничего. Ни «Под соусом», ни Альтона, ни моей ревности. Ничего, кроме ее взгляда и ее груди. Она оборачивалась, и жизнь обретала смысл. Бог нарисовал этот мир кончиком ее груди.

Вечером второго дня мы вернулись в отель посреди ночи. Все двери и окна были закрыты. Все туристы уже давным-давно храпели.

— У нас нет другого выхода, — сказал я Сильвии, — оставайся здесь, я скоро.

Я схватился за виноградную лозу, которая вилась по стене гостиницы, и, рискуя десять раз сломать себе шею, долез до нашего балкона, прямо под крышей. От смеха Сильвии звезды светили еще ярче, этот смех давал мне силы, делал смелым, и я хватался за самые хрупкие ветки.

За те два дня, что мы прыгали в кровати и катались по ней, из нее окончательно вылезли все пружины.

— Мы ни за что не уснем на этом картофельном поле, — сказал я.

Тогда я сдвинул в угол всю остальную мебель, а железную кровать прислонил к стене.

Всю ночь, на матрасе, брошенном прямо на пол, мы сплетали наши тела и жадно набрасывались друг на друга, в то время как первые августовские грозы разрывали небо. Было 15 августа. Каждые тридцать секунд вспышки молний озаряли ее обезумевшее тело. Первый раз в жизни такое исступление овладело моим телом, а я не чувствовал ни малейшей усталости. И целую ночь постояльцы отеля колотили нам в стены и в дверь.

Люди приезжали сюда, чтобы гулять, дышать воздухом, а не заниматься любовью. А мы все делали сразу, везде, с утра до вечера, с вечера до утра. Страсть билась во мне, словно дикий зверь.

Часов в десять на следующее утро я позвонил, чтобы принесли завтрак. Никто не ответил.

Тогда мы спустились позавтракать в столовую. В гостинице было пусто. Все остальные либо ушли в горы, либо разъехались по домам. Хозяин был мрачнее течи. Застыв за своей стойкой, он отказался нас обслуживать. С минуту мы рассматривали чучело оленьей головы, висевшее на стене, прямо над пустым столом, потом я расплатился, и мы уехали. Нам не сказали ни «доброе утро», ни «спасибо», ни «до свидания». Сильвия задыхалась от смеха и от стыда.

— Я чуть не описалась от страха, этот тип был похож на того оленя.

Через несколько километров мы остановились в единственном кафе какого-то городишки и выпили две большие чашки кофе со сливками.

— Я должна позвонить ему, — сказала она.

— Кому?

— Альтона.

— Зачем?

— Я не показываю тебе, но на самом деле я беспокоюсь. Я тебе уже говорила, он способен на все.

— Хочешь, чтобы он тебя снова оскорблял?

— Нет, но я не хочу обнаружить по возвращении его труп.

Телефон был на стойке. Она набрала номер. Стук моего сердца заполнил просторное помещение кафе.

— Это я, — произнесла она спокойно, — как дела?.. Да, сегодня вечером или завтра.

Она стояла ко мне спиной и молчала. Слушала его. Зачем она ему позвонила — из жалости или потому, что любила его? Конечно же, и то, и другое. Какое же место в ее сердце занимал я? Что он ей говорил? Если он ей был нужен больше, чем я, зачем она поехала со мной? Как она могла отдаваться мне с такой искренностью, так самозабвенно, если она не любила меня? Я снова терзался сомнением.

— Вот теперь хватит! — вдруг сказала она. — Прекрати ныть! Или я брошу трубку! Я тебе уже сказала, сегодня вечером или завтра! Лучше приберись в квартире! Давай не будем начинать все сначала!

Категоричным тоном. Даже я удивился. Она произнесла эти несколько слов с ожесточенной непреклонностью.

Мне не было видно ее лица, но то, что я услышал, было ему под стать: один глаз суров и непреклонен, в другом — грусть и обида. Она холодно попрощалась с ним и вышла из кафе.

Мы снова сели в машину, но я не понимал, куда ехать. Везти ее сейчас же домой? В полном молчании мы поехали к морю. К городу, который должен вскоре разлучить нас.

По дороге, еще в горах, мы остановились в каком-то городке — бывшей крепости. Мы снова попали в пекло летнего зноя и толпу изнуренных туристов. Рестораны выставили столы в тени крепостных стен. Я смотрел, как она жадно ела жареную баранью лопатку с помидорами, в тени олеандров. Я пил розовое вино, думая о том, что ей сказать.

После полудня мы укрылись в зеленых глубинах какой-то церкви, я не осмеливался даже коснуться ее руки. На столике перед входом в церковь лежала тетрадь, время от времени какой-нибудь турист писал в ней несколько слов, прежде чем выйти из церкви. Я взял ручку и написал:

«Даже когда мы занимаемся любовью, мне тебя не хватает. Я жду тебя уже так долго. Не уходи, Сильвия, мне так нужна твоя красота, твой прекрасный запах. У ночи — твое лицо, у всех моих дней — твое лицо. Будь со мной!»

Я так хотел, чтобы она прочла эти слова, которые говорило все мое тело и которые я не решался ей сказать.

Она уже вышла из церкви на солнце, и все смотрели на нее так, словно из церкви вышел сам Бог.

Мы снова сели в машину и поехали дальше под палящим солнцем. Я ничего не видел вокруг, когда ехал по этой дороге три дня назад. Только ее лицо, которое было совсем рядом со мной. Я повернулся к ней и сказал ей то, что уже давно сжигало мое сердце.

— Сильвия, давай будем жить вместе.

В ее глазах вспыхнула ее чудесная улыбка, так, словно родилась звезда.

— Ты мне нравишься, Поль, потому что ты ребенок, ты не умеешь обманывать.

— Как я могу тебя обманывать? Я люблю тебя, я болен тобой.

— Он тоже любит меня, и мне кажется, что он более ранимый, более потерянный, чем ты.

— Ты остаешься с ним из жалости?

— Я остаюсь с ним потому, что я на него похожа.

— Ты думаешь, что, если бы я тоже не был похож на тебя, я испытывал бы то, что испытываю? Я тебя понимаю лучше, чем кто-либо, Сильвия. Да, я не слишком умен. Я тебя люблю, вот и все. Ты думаешь, мне легко возвращаться к себе в час ночи и знать, что меня ждет только тишина? Тишина и ночь? Что в нем есть такого, чего нет во мне? Он рисует? Я тоже мог бы рисовать или писать. Я бы смог, если бы у меня было время.

Ее улыбка стала еще прекрасней.

— Я остаюсь с ним не потому, что он рисует. Я даже не знаю, почему вообще я остаюсь с ним. Я прожила три незабываемых дня. Мне кажется, что все это мне приснилось. А сны не могут длиться долго. Если мы будем жить вместе, придется работать, разделять все убожество и обыденность каждого дня. Ты меня любишь потому, что у нас было самое лучшее. Ты меня не знаешь.

— Чем эта обыденность лучше рядом с ним? Он всегда гениален, даже в туалете?

Теперь она смеялась.

— Он не более гениален, чем ты, Поль. Он только больше страдает, вот и все.

— Значит, нужно, чтобы я вскрыл себе вены или спрыгнул с моста, чтобы ты заинтересовалась мной? Я перестану платить за квартиру, и тебе придется взять меня к себе. Я на самом деле пойду на мост. Думаешь, я шучу? Ты не видишь, до какой степени я болен? Как я счастлив с тобой? В ту секунду, когда ты подняла на меня глаза, там, на скалах, я понял, что это — ты! Со мной такого никогда не было. Ты, Сильвия. Это было озарение!

— Ты просто мечтатель, Поль. А он — нет. Я смеюсь, но на самом деле я очень беспокоюсь, в каком он сейчас состоянии.

— А тебя не беспокоит, в каком состоянии буду я сегодня ночью, один в своей квартире, зная, что ты спишь у него на плече, что вы занимаетесь любовью? Что вы делаете все то, что делали мы, то, что есть самого прекрасного на свете из всего, что я знаю!

Что я мог еще сказать? Разве что на всей скорости врезаться в дерево, чтобы показать ей, как я страдаю.

Я припарковался под большим дубом, где я ждал ее тем утром, и сердце мое разрывалось от счастья и тревоги. Она взяла свою большую сумку и пляжные вещи, которые забыла у меня дома. У нее не было времени открыть свою тетрадку в горах. Она прикоснулась своими губами и своей улыбкой к уголку моего рта.

— Мне надо идти, Поль. Постарайся заснуть. Я позвоню.

— Я сам могу тебе позвонить.

— Лучше не надо.

В заднее зеркало я смотрел, как она удаляется, а потом исчезает за дверью своего подъезда.

Все одиночество, которое есть в мире, обрушилось на меня. Я понял, что только что прожил три самых прекрасных дня своей жизни, и не мог даже закричать.

V

У меня не было сил заходить в ресторан и слушать упреки Тони за то, что я бросил его в самый разгар сезона, и потом Сильвия могла позвонить мне с минуты на минуту.

Я сходил в душ, все время прислушиваясь к телефону, и начал кружить вокруг дивана. Ночь целую вечность спускалась с холмов. Здесь, под крышей, несмотря на сквозняки, было больше тридцати градусов. В открытом окне на кухне виднелось небо цвета серы, в окне гостиной оно было цвета пепла. Уже несколько недель моя жизнь была как это небо — цвета серы и пепла.

Я перетрогал все свои книги, так и не открыв ни одну. Десять раз я включал и выключал телевизор. Я ничего не видел, кроме ее лица, ее удивительного взгляда, в котором одновременно сквозили желание любви и страх перед ней.

В два часа утра телефон зазвонил. Я бросился к нему.

— Поль?

— Да.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Что ты делаешь?

— Жду тебя.

— Видел бы ты его, когда я вошла домой. Он валялся в углу гостиной, мертвецки пьяный. Вокруг одни пустые бутылки, бутылка с анисовым ликером была почти полной. Повсюду следы рвоты.

— Он это сделал специально.

— Как бы там ни было, на него было страшно смотреть.

— Сильвия!

— Да.

— Приходи!

Она долго молчала. Я подумал, она сейчас повесит трубку.

— Я не могу его оставить в таком состоянии.

— Но он же спит!

— Это больше похоже на кому.

— Я спущусь в ресторан и выпью все, что найду.

— Ложись и постарайся заснуть, с меня хватит его одного.

— Как я могу спать? А если бы я и заснул, ты бы меня разбудила!

— Я знала, что ты не спишь. Иди ложись, сегодня ночью я больше не позвоню.

— А когда?

Она положила трубку.

В девять часов утра я вошел на кухню ресторана. Один за другим приходили поставщики. Тони заполнял холодильники, одновременно готовя какую-то ароматную приправу, маленькие кусочки моркови, репчатого лука, сельдерея и лука-порея. В кастрюле тушилась говядина.

— Я вернулся на день позже, — выпалил я, — знаю! Я тебя бросил в самый тяжелый момент, я знаю! Ты мне скажешь, что эта женщина свела меня с ума, я знаю! Все знаю! И лучше уж скажу тебе сразу: я не уверен, что смогу продолжать работать здесь. Я не понимаю, что делаю! Все время думаю о ней! Думаю о ней, когда мою стаканы. Думаю о ней, когда подаю кофе. Думаю о ней, когда убираю со столов. Думаю о ней, когда чищу зубы. Думаю о ней, когда просто иду. Думаю о ней, когда сплю, когда ем. Думаю о ней, когда снимаю кассу. Думаю о ней, когда ты говоришь со мной. Думаю о ней, когда убираюсь в погребе. Думаю о ней, когда я с ней. Думаю о ней, когда мы занимаемся любовью. Думаю о ней, когда отвечаю клиенту, когда какая-нибудь женщина переходит площадь. Думаю о ней, стоит только зазвонить телефону. Думаю о ней, стоит ему десять минут не звонить. Днем и ночью я думаю о ней, Тони! Ничто другое меня не интересует. Сейчас я разговариваю с тобой, но я думаю о ней, я тебя не вижу. Я оставляю тебе ресторан, я больше не могу. Я все брошу, мне нужно написать книгу. Это как если бы у меня не было тела. Я только думаю и больше не делаю ничего.

— Начни со стульев на террасе, — ответил мне он, пожав плечами, — думай о ней сколько хочешь, но пойди и открой зонтики.

Я пошел открывать зонтики, потому что, когда очень ждешь, лучше чем-нибудь себя занять. Дома рядом с телефоном я сойду с ума.

На площади прохожие замедляли шаг около ресторана и принюхивались. Тони добавил в тушеную говядину хорошего красного вина.

Пять дней спустя я обнаружил в своем ящике почтовую открытку: на ней была черная кошка с золотистыми глазами, сидящая на крыше красного дома. Я посмотрел на оборотную сторону и тут же узнал почерк Сильвии.

Мне приснился сон. Ты работал в океанографическом музее Ля-Рошели. Тебе было очень скучно сидеть за кассой. И ты решил надеть черные плавки и — хоп! — прыгнул в аквариум, к рыбам! Ты смешил их до слез, рассказывая всякие анекдоты, и даже самые опасные хохотали до упаду. Музей пользовался огромной популярностью, и тебя назначили директором, прямо там, в воде, и в плавках!

Я тоже проснулась, смеясь!

Сильвия

Она не приходила и не звонила. Что означала эта открытка? Что означали эти рыбы, которых я смешил, и эта черная кошка на крыше красного дома?

Я перевернул все свои залежи книг, чтобы найти толкователь снов, по ходу дела читая по строчке то здесь, то там. По вечерам мне было особенно плохо. На каждой странице я видел нас, себя и Сильвию, золотистые глаза кошки неприятно смотрели на меня. Сколько я ни пытался, я ничего не мог понять. Спешил подняться к себе, чтобы остаться наедине с этой кошкой.

Два часа кряду я смотрел на черную кошку. Может быть, в этой открытке спрятана тайна Сильвии? С одной стороны, легкий, веселый сон. С другой — эта кошка, сумрачная душа Сильвии, ее ангельская улыбка. Что-то, что влекло меня к смерти. Ее волчья улыбка.

Чем больше я смотрел в эти золотистые глаза, тем сильнее тревога сдавливала мой живот, мою грудь, мое горло. Я в отчаянии смотрел на эту кошку и молил, чтобы зазвонил телефон. Телефон не звонил.

Я знал, что сегодня ночью она не работает. Она лежит, обнаженная, рядом с этим мужчиной и, наверное, совершенно счастлива.

В три часа утра меня доконала тишина города. Мое отчаяние достигло такой силы, что я пошел к шкафу за тетрадным листком, на который я переписал ее адрес и номер телефона в тот день, когда она забыла у меня свою пляжную сумку. Сейчас уже ничто не могло помешать мне набрать ее номер.

Какое-то время никто не отвечал, потом трубку сняли. Хриплый со сна голос сказал:

— Да?

Это был он.

— Позови мне Сильвию!

— Что?

— Позови мне Сильвию!

Он положил трубку.

Я тут же снова набрал номер. Он ответил сразу же.

— Что ты хочешь? — крикнул он.

— Позови мне Сильвию!

— Иди к черту, ничтожество!

Я в третий раз набрал номер. К телефону подошла она.

— Это я. Что случилось?

— Ты нужна мне, Сильвия! Я умираю!

Она не ответила.

— Сильвия? Я хочу тебя видеть! Я хочу слышать твой голос. Я задыхаюсь. Если ты не придешь ко мне сейчас, я сам приду к тебе!

— Успокойся.

Я не знал, кому она это сказала — ему или мне. Я слышал, как они громко ругаются. Хлопнула дверь. Потом ее голос приблизился ко мне.

— Он вышел в сад. У меня будет веселая ночь.

— Он тебя ударил?

— Ты с ума сошел — звонить мне сейчас! Который час?

— Да, я сошел с ума, со мной никогда такого не было. Ты сводишь меня с ума, Сильвия!

— Ложись спать.

— Уже сколько ночей я не сплю!.. Я жду тебя по вечерам, я жду тебя днем, я жду тебя ночами. Не проходит ни одной секунды, чтобы я не ждал тебя! А ты посылаешь мне черную кошку. Кто я для тебя — тип в аквариуме, который смешит рыб? Я хочу спать рядом с тобой, Сильвия, хочу ощущать твою кожу. Когда я представляю тебя обнаженной, рядом с ним, я схожу с ума! Я не могу больше выносить, что ты спишь рядом с ним, что его пальцы прикасаются к тебе! Если ты не придешь, я его убью.

— Отдохни, ты совсем измучен. Завтра вечером я приду пообедать с тобой.

— Ты останешься на всю ночь?

— Все очень сложно, я сама не знаю, что со мной. Мне нужно подумать, прийти в себя. И главное — побыть одной. До завтра. Спи!

Меня окутал огромный платок тишины. Я так и сидел рядом с телефоном до тех пор, пока черная линия горизонта над морем не озарилась огнем и золотом первых лучей солнца.

Поверх крыш я видел всю нашу пристань. Огромные лайнеры из Африки огибали острова, прочерчивая всю медную гладь моря.

В девять утра я приготовил две чашки кофе. Одну я отнес Тони. Я принял решение.

— Я оставляю тебе ресторан. Я бросаю работу. Найми другого официанта. Через какое-то время сходим к нотариусу, я уступлю тебе свою долю, я тебе ее дарю. Если я останусь еще на месяц, мы лишимся всех клиентов, я отпугиваю людей. Я тебе уже говорил, Тони, мне надо остаться одному, я буду писать роман. Когда я прихожу сюда утром, меня тошнит.

— Ты сам готовый смешной роман. Если бы ты только мог описать себя таким, каким вижу тебя я… Эта женщина тебя околдовала, Поль, заворожила. Если бы мы с тобой могли написать роман, мы бы не возвращались домой в час ночи, пропахшие горелым жиром вплоть до волос и с распухшими ногами. Спустись на землю, Поль! Остановись! Я видел ее два раза, эту девку, и я ее боюсь. Она представляет опасность для общества. Вот уже двадцать лет, как я общаюсь с шулерами, мошенниками и психопатами. У меня наметанный глаз, Поль, эта женщина — убийца. Выкинь ее из своей жизни сию же минуту! Вышвырни ее вон, она сожрет тебя! Ты — хороший, добрый. С такими, как ты, она расправляется в два счета.

— Мне наплевать, Тони, что ты думаешь о ней, если бы ты хоть раз обнимал ее ночью, тебе бы больше не захотелось вонять горелым жиром. Иди, проигрывай свою рубашку и носки в рулетку, если тебе так нравится, и не учи меня! Ты всегда только проигрывал! Ты злишься потому, что она слишком красива! У тебя никогда не будет такой женщины! Если бы она тебе пару раз улыбнулась, ты бы тут же растаял! Когда я смотрю на нее, ты думаешь, мне хочется идти в казино? От взгляда на нее голова кружится больше, чем когда проигрываешь и выигрываешь всю выручку. Ты ставишь на 23 и 32, браво! Если для тебя этого достаточно… Я же спрыгиваю с парашютом и не знаю, что у меня за спиной. Может быть, я заколдован, как ты говоришь, заворожен, но я живу, живу так, как никогда не жил! Я страдаю, и я живу так, как я даже представить не мог! Я буду писать роман, потому что благодаря этой женщине теперь я на это способен. Два месяца назад я не мог найти нужных слов, чтобы написать письмо поставщикам, сегодня же я чувствую, что могу написать роман, десять романов!

— Иди! Иди пиши свой роман! Я не разговариваю с сумасшедшими! Я даже не сержусь на тебя, Поль, я уже забыл все, что ты мне сказал. Я дам объявление в газете и буду ждать, когда ты поправишься. Если проголодаешься, тебя здесь всегда накормят. Однажды ты поймешь, что спагетти под томатным соусом — здесь, а не в трусах этой стервы и истерички.

Я хлопнул дверью и поднялся к себе. Еще не успеет зайти солнце, как она будет здесь, в каком-нибудь из своих маленьких платьев на бретельках, черном или красном, таком легком, таком коротеньком.

Я думал, солнце никогда не зайдет. Ближе к восьми, как и каждый вечер, сороки открыли охоту на голубей, они дрались на крышах, окружавших площадь. Я насчитал девяносто шесть сорок. Наверное, они укрываются здесь ночью, потому что на них самих на холмах охотятся вороны. Любовь и страх. Существует ли что-то еще?

Чтобы убить время, я принялся считать сорок, но это не мешало мне внимательно рассматривать площадь, которая виднелась сквозь листву. Дети, крича, стучали по мячу, они взбирались на статую в центре фонтана, вырывали друг у друга ванильные рожки итальянского мороженого, а за ними бегала стая собак, в надежде что им тоже что-нибудь перепадет. Я десять раз почистил зубы, десять раз принял душ, перемерил все свои рубашки. Ни одна не нравилась мне. Наверное, я все еще пахну горелым жиром.

В конце августа ночи наступают быстро. Я больше не мучился от жары, но весь взмок от ожидания. Когда она позвонила, я побежал в ванную облить грудь туалетной водой. Стук моего сердца рвал барабанные перепонки.

Закрыв глаза, я прижал ее к себе. Даже через ткань ее живот и ее грудь обжигали меня. Ее платье упало на пол, я хотел взять ее прямо здесь, стоя, на последней ступеньке лестницы. Она вырвалась из моих рук. «Не сейчас. Мне нужно сначала поговорить с тобой, отведи меня куда-нибудь пообедать».

Я с силой притянул ее к себе. Я был пьян от желания, пьян от нее, я был готов ударить ее за то, что мне пришлось столько ждать, прислушиваться к шагам, надеяться, сомневаться.

Она оттолкнула меня. «Потом!»

Она поправила одежду, подняла с пола сумку, и мы вышли из дома. Я так мучительно желал ее, что мне было просто нехорошо. Мы сели в машину, я путал слова, скорости, улицы. Мне хотелось нажать на тормоза и сорвать с нее платье, здесь, в центре города. Весь город ждал от меня только этого. Весь город пульсировал в моих руках, одержимый желанием.

— Остановись здесь, — сказала она вдруг, — я знаю маленький итальянский ресторан на другой стороне площади, я туда часто ходила, когда только приехала сюда.

Как и в нашем ресторане, на террасе было полно народа. Хозяин узнал Сильвию и вынес еще один маленький столик и два стула. Он устроил нас немного в стороне, у соломенной перегородки. Гирлянды цветных лампочек раскачивались среди платанов, освещая грустным светом конец этого лета.

Я несколько раз перечитал меню. Названия блюд плясали перед моими глазами. Я не знал, чего хочу, я хотел только ее. От этого у меня сжимало горло, вряд ли я сумел бы проглотить даже самое изысканное блюдо. Я заказал то же, что и Сильвия, и попросил лучшее розовое вино.

Вдруг ее лицо стало суровым.

— Ты его видел? — спросила она.

— Кого?

— Альтона.

— Где?

— Там, за детской площадкой. Он следит за нами.

Я обернулся. Он шел прямо на нас. Остановился перед нашим столом. Инстинктивно я положил руку на нож для мяса, которое нам только что принес официант. Подделка под «лагьоль»[3] с голубой ручкой.

— Иди домой, — пробормотал он сквозь зубы.

— Ты хочешь сказать, к себе домой, — ответила она ему очень спокойно, что было для меня так же удивительно, как и грубое вторжение этого мужчины. — Я не только поселила тебя в своем доме, я еще и кормлю тебя, а ты следишь за мной, преследуешь меня, а теперь еще и приказываешь мне.

Ревность исказила лицо Альтона.

— Иди домой, или я убью его, — выговорил он. Его нижняя губа дрожала.

Вся терраса застыла в гнетущей тишине. Все смотрели только на нас. Мне показалось, что на другой стороне площади даже останавливаются машины. Он сунул руку в карман брюк. В ту же минуту я отпрянул от стола, не выпуская из руки ножа.

— Ты не только никого не убьешь, — сказала она ему так же спокойно, — но ты сию же секунду уйдешь отсюда, а иначе можешь собирать свои чемоданы, ты ни на минуту не останешься в моем доме. Я провожу вечер с другом, мне нужно с ним поговорить. Убирайся отсюда и оставь меня в покое!

В эту минуту меня гораздо больше удивлял властный тон этой женщины, ее непреклонная решимость, чем смертоносное безумие этого мужчины, дошедшего до грани. Она шла прямо по пылающему огню, словно была сделана изо льда.

Он стоял не двигаясь. И молчал. Только его нижняя губа по-прежнему дрожала. Казалось, его загипнотизировал металлический блеск в глазах Сильвии.

Потом повернулся к нам спиной и, не сказав ни слова, свернул в первый же переулок.

Я был счастлив, что она, не колеблясь, решила остаться со мной, был счастлив этой победой, и в то же время я понимал невыразимое страдание этого человека и даже сочувствовал ему. Вот уже два месяца она терзала меня, лишала меня сна. Я мог бы быть на месте этого человека, который уходил сейчас по переулку, совершенно сломленный. Сильвия была слишком красивой, слишком хрупкой, слишком сильной. Сопротивляться ей было невозможно.

Мы пообедали, словно ничего не случилось. Я сказал, что бросил ресторан, что собираюсь, как и она, попытаться написать роман. Что отныне я свободен, могу писать, могу быть с ней. Вокруг нас снова слышался звон посуды, голоса.

Она выслушала меня и сказала:

— Я должна вернуться домой.

Я замер с открытым ртом.

— Я думал, что мы… Ты не останешься у меня?

— Ты видел его? Он следил за мной. Кто знает, что он теперь может сделать?

— Но, Сильвия…

— Я возвращаюсь, Поль.

Как и у Альтона, у меня не было сил противостоять ей. Я проводил ее, мои ноги дрожали. В ней было что-то роковое. Бес ревности вновь принялся за свои бесовские пляски.

В который раз я вернулся к себе домой один. Я чувствовал себя стариком, старше этих улиц, этих стен. Старше тишины. Тишина заполнила собой все вокруг; деревья, где спали сороки, казались совсем далекими. Каким бы счастливым и спокойным я мог бы чувствовать себя здесь, один среди крыш, облаков, книг и птиц. На улице поднялся ветер, звезды стали светить ярче. Я чувствовал себя старше этой летней ночи. Я стал рабом этой женщины, а если точнее, одним из двух ее рабов. Может быть, Тони был прав? Конечно, я был околдован. Может быть, она сам дьявол? Сколько еще она будет играть со мной?

Я порылся в своих вещах и нашел чистую тетрадь и ручку и сел за кухонный стол. Я открыл первую страницу тетради, а дальше стал делать то, что делал уже несколько недель, — ждать.

Я подумал: может быть, стоит встретиться с Альтона, поговорить с ним, попытаться понять, что же с нами обоими происходит? Я вновь видел, как его сутулая спина исчезает в переулке. Его спина была и моей спиной. И все же этой ночью она была с ним, а я сидел перед своей тетрадью и не находил слов. Я корчился, словно лист бумаги в огне.

Именно с этой ночи я стал пить анисовый ликер, один, перед раскрытой школьной тетрадкой, лежащей на кухонном столе.

VI

Пробило полдень, когда в мою дверь постучали. Я открыл. Это была она. На лбу — огромный синяк.

— Я к тебе на минутку, — сказала она, — только попрощаться. Я уезжаю на несколько дней!

— Что с твоим лбом?

— Из-за этого я и уезжаю. На этот раз он окончательно свихнулся.

— Он тебя ударил?

— Ударил? Ты хочешь сказать, чуть не убил. Когда я вернулась вчера вечером, он со всей силы толкнул меня. Это было так неожиданно. Удар был такой сильный, что я потеряла сознание.

— Почему ты не позвонила мне? Он был пьян?

— Конечно, как всегда, когда я ухожу. Теперь, стоит мне шагнуть за порог, он бросается к бутылке.

— Так не может продолжаться, Сильвия, ты видела, что у тебя со лбом?

— Еще как видела… Я даже боялась пойти к тебе.

— Я его прикончу, Сильвия! Я его уничтожу!

— Не вмешивайся, я уезжаю.

— Об этом не может быть и речи! Мы сию же минуту возвращаемся к тебе, и я его выкину вон вместе со всем его дерьмом! Я повешу его рамы ему на шею!

— Ты его не знаешь, он способен убить меня.

— Тогда переезжай ко мне! Давай заберем твои вещи, ты можешь жить у меня сколько захочешь. Я обещаю тебе, ко мне он прийти не посмеет.

Эта мысль привела меня в восторг. Возможно, то, что он ударил ее — мой шанс. Он совершил ужасную ошибку.

— Это ничего не изменит. Все равно когда-нибудь мне нужно будет вернуться домой. В конце концов, это мой дом! Я дала ему несколько дней на то, чтобы он нашел себе пристанище и съехал.

— Он этого не сделает. Ему некуда деваться, раз у него нет денег. Он целиком зависит от тебя.

— Я не знаю, что мне делать…

— Вопрос только в одном, Сильвия: ты его еще любишь? Только в этом.

— Не знаю, Поль. Я больше не знаю. После того что произошло, я должна отсюда уехать, все равно куда. Я даже не знаю, вернусь ли я.

— А как же я?

— Я тебе уже сказала, Поль, с некоторых пор я вообще не понимаю, что со мной.

— Куда ты поедешь?

— Может быть, в Ля-Рошель, может, куда-нибудь еще. Просто сяду в машину и поеду.

Она поцеловала меня в щеку и сбежала по лестнице.

Я так и остался стоять. Вот во что превратилась самая сумасшедшая любовь в моей жизни — в мимолетные появления Сильвии. Я ждал ее бесконечно долго в надежде увидеть хоть на несколько минут. Этот негодяй ударил ее, и теперь она убегала. Ему удалось разлучить ее со мной. Внезапно от этой мысли мне стало плохо: я больше не смогу позвонить ей, когда буду подыхать от боли среди ночи. Я не смог убедить ее в том, что могу ее защитить. Я не нашел нужных слов, чтобы успокоить ее.

Возможно, она была еще у себя, собирала вещи. Это мой единственный шанс оказаться на высоте, защитить ее, доказать ей, что рядом со мной ей нечего бояться.

Ни секунды не раздумывая, я схватил ключи от машины и слетел вниз по лестнице. Было чуть за полдень. Город словно вымер от жары. Беспощадное солнце, казалось, испепелило его. В этот час на улицах лишь тишина и собаки.

Я нарушил все правила, ехал на запрещающие знаки и красный свет. Машину я бросил в двадцати метрах от дома Сильвии. Я не собирался, как в прошлый раз, обходить его вдоль канавы с водой. Я вбежал в парк через раскрытые ворота.

В парке царила глубокая тишина. Запах воды и сладких цветов. Рядом с домом машин не было. Я обошел его кругом и взбежал по лестнице, с которой тогда Альтона, как мне показалось, заметил меня, скрючившегося в кустах. Может быть, он сейчас дома, один.

Дверь была приоткрыта. Я вошел. В тот момент я не имел ни малейшего представления о том, что же будет дальше. Наверное, мы без единого слова вцепимся друг другу в глотку. Синяк на лбу Сильвии зажег ненавистью все мое тело.

Я прошел в маленькую кухню. Стол не убран, грязная посуда вот-вот перевалится из раковины на газовую плиту.

Тремя шагами я обошел всю квартиру. Она была совсем крошечной. Кухня, спальня, гостиная. Душ за перегородкой. И ни души.

Ни единого живого существа, но стены словно живые. Повсюду картины, висят на стенах или просто прислонены. Картины везде. Десятки картин. Я предпочел бы оказаться с глазу на глаз с жестокостью Альтона. Я был раздавлен таким его присутствием, уничтожен грубой силой его картин. Я задыхался. На этих стенах было больше неистовства, чем в руках самого яростного из мужчин.

Там были битвы каких-то чудовищ, землетрясения, вереницы исчезающих во тьме мужчин и женщин. Безумная мешанина из скал, тел, льда, облаков и гроз.

Каждая картина со всего размаху била прямо в грудь. Повсюду нагромождения человеческих тел, глины и серы. Конец света в красных, желто-оранжевых и голубых тонах, производящий невиданное по силе впечатление.

Я бывал в нескольких музеях и выставочных залах во время своих редких путешествий, но нигде мне не встречалась такая сумятица. Такой пожар. Я подумал о Жерико[4] И о Гойе. Хотя я плохо их знал.

Я еще раз обошел крошечную гостиную и вошел в спальню. Спальня Сильвии… Нет, их спальня. Обыкновенный матрас, разложенный прямо на полу, скомканные простыни, две подушки. Их простыни, их подушки, здесь они были заодно.

Вот она, кровать, на которой они любили друг друга, поверяли свои тайны, засыпали рядом, сто раз я пытался представить ее себе. Однако вид этой кровати не причинил такой боли, как те безумные картины, которые я только что видел. И в спальне картины заполняли все пространство, все стены. Опять люди толпами возникали из чрева земли, глаза их были неподвижны, как камень. Похоже, Альтона работал безостановочно. Он был явно из другого мира, он работал как безумный.

Никакой мебели, лишь разбросанная одежда. Спальня художника. Платяной шкаф был распахнут. С одной стороны — платья и юбки Сильвии, выглаженные, висящие на плечиках, ее свитера, аккуратно сложенные стопкой. С другой — огромный ком мятых рубашек и штанов, вылинявших футболок.

Я рухнул на матрас. Теперь я понимал Сильвию. Я понял, почему она любит этого человека, несмотря на его ревность, его жестокость и пристрастие к спиртному. Каждый мазок его кисти кричал об отчаянии, о безудержном страхе.

Я словно видел этого человека, на краю пропасти смотрящего на мир, как хищная птица, поджидающая добычу. Я слышал, как он кричит и сражается со своими собственными монстрами, в глубинах ада.

Да, я понимал Сильвию и страдал. Я лежал на кровати, где она отдавалась ему, и невыносимо страдал.

Рядом со мной, на стуле, были свалены книги. Я посмотрел на названия. На пол упала фотография. Черно-белая фотография. Я поднял ее — на ней была Сильвия. Сильвия, спящая на этом матрасе. Она лежала на спине, совершенно обнаженная, среди скомканных простыней, ее ноги были чуть согнуты. Она сладко спала, подняв к голове сжатые кулаки, как спят младенцы. Спали ее волосы, спал ее живот, спала ее маленькая грудь, рот был полуоткрыт. Альтона сфотографировал ее во сне, потому она выглядела такой невинной, наверняка это было летом. Она спала, как полдень в августе или в июле, такая же обнаженная, как небо.

Внезапно я услышал шум мотора и шорох шин. Хлопнула дверь. Прямо здесь, в саду под окном. Я сунул фотографию под рубашку и побежал к входной двери.

Только я открыл дверь, как сразу увидел его. Альтона с опущенной головой тяжело поднимался по лестнице. Он задыхался. Сейчас он поднимет глаза и заметит меня. Я бросился на него.

Я навалился на него всем телом. Он поднял руки к небу, словно хотел уцепиться за него. Какую-то долю секунды я пытался поймать его взгляд. Его рот был открыт. Узнал ли он меня?

Он потерял равновесие и покатился вниз. Два или три раза он перевернулся через себя. Кубарем скатился до основания лестницы и головой со всего размаха ударился об угол каменного бордюра. Он осел, словно мешок с мукой.

Он падал бесшумно. Только этот последний хруст. Точно брошенный об землю арбуз.

Он больше не шевелился. Точно безумный, я бросился бегом через парк.

Попытался завести машину, но руки не слушались меня. Что со мной случилось? Что я наделал? Я слышал ужасный хруст. Все плыло у меня перед глазами.

Я должен позвать скорую помощь. Как тяжело он ранен?

Я вышел из машины и вернулся обратно. Мои ноги дрожали.

Его скрюченное тело, лежащее у подножья лестницы, не сдвинулось ни на миллиметр. Коснувшись его руки, я понял, что он мертв. Кровь закипела в моих венах.

Я оглянулся вокруг: мог ли кто-нибудь заметить меня? Позвал: «Есть тут кто-нибудь? Помогите!»

Но здесь были только бесконечная тишина парка, сентябрьский полдень и моя жизнь, только что полетевшая в ту адскую бездну, что рисовал Альтона.

До самой ночи я ходил по улицам. Я хотел выпить чего-нибудь покрепче, но не мог заставить себя зайти в бар, у меня дрожали руки и все тело тоже. Мне казалось, что весь город смотрит только на меня. Я выбирал пустынные улицы.

Кто-нибудь обнаружит тело, сосед, почтальон. Сильвия расскажет обо мне полиции. Она знала о моей ревности, она заподозрит меня. Повсюду мои следы, я прикасался к разным предметам, к двери. Меня посадят в тюрьму, и она возненавидит меня. За несколько секунд я потерял все. Судорогой сводило живот.

Я шел мимо какого-то ночного клуба. Туда толпами заходили молодые люди. Я сказал себе: «Здесь они точно не будут меня искать» — и вошел туда вместе с группкой смеющихся девушек.

Внутри почти ничего не было видно. Силуэты людей и все вокруг дрожало в лазерных проблесках. Я подошел к стойке. Рядом со мной кто-то заказал водку с яблочным соком. «Мне то же самое», — сказал я.

Барменша оказалась молоденькой блондинкой, она подала мне заказ, танцуя. Я осушил свой стакан залпом и знаком попросил повторить.

Приклеившись животом к стойке, я просидел там несколько часов. Следя глазами за этой женщиной, которая все наливала и наливала напитки, продолжая крутить пупком с золотым колечком. Она была очень гибкой и грациозной. Но я видел только лицо и тело Сильвии.

В какой-то момент две девушки, призванные разогревать толпу, поднялись на сцену в углу танцплощадки. Они были почти голые. Хорошенькая барменша запрыгнула на стойку и начала заводить посетителей клуба. Она сбросила свою майку и танцевала с обнаженной грудью. Лазерные лучи высвечивали ее соски.

От грохота музыки у меня раскалывалась голова. Моя кровь успокаивалась от водки с яблочным соком.

Я ничем не рисковал, затерянный среди всех этих пьяных, скачущих молодых людей. Я был одним из них. Неважно, что я сделал, — они мне все равно улыбались. Альтона никогда не существовал на свете, так же как и его адские призраки, исполнявшие каменную пляску.

Какая-то кудрявая девушка подошла ко мне с бокалом шампанского в руке и крикнула мне в ухо: «Сегодня мне исполнилось двадцать лет, и мне страшно! Я боюсь СПИДа, я боюсь терроризма, я боюсь войны! И я не хочу иметь детей!»

Я тоже заорал ей в ухо:

— Мне тоже страшно!

Она схватила мою голову обеими руками и поцеловала меня долгим поцелуем прямо в губы, а потом исчезла в толпе, которая продолжала скакать с поднятыми вверх руками.

Каждый может испытывать страх. И в этом тоже я не был одинок.

Когда я вышел из клуба вместе с последними посетителями, уже занимался день. Я был пьян, город спокоен, и ноги перестали дрожать.

Все эти женщины, которых я случайно касался под грохот этой грубой музыки, развеяли мой кошмар.

Теперь, находясь на этих еще пустых бульварах, я знал, куда идти, я знал, что мне надо сделать. Важно только одно — не потерять Сильвию.

Она приказала Альтона покинуть ее дом, найти себе пристанище, исчезнуть. Так оно и будет. Он исчезнет навсегда и оставит Сильвию мне. Позволит нам наконец любить друг друга. Этот негодяй получил но заслугам.

В парке было еще тише, чем в городе. Сколько же веков птицы, насекомые и кошки не проникали за эту ржавую решетку? Здесь ни для кого благоухали и умирали цветы. Я был первым человеком, осмелившимся войти в это царство черных сосен и багровых кленов. Несмотря на огромное количество выпитого, мое сердце снова ожило.

Он по-прежнему лежал у подножья лестницы. Я присел возле него. Его шея и рубашка были черными от крови. Его лицо стало словно из мрамора.

Через час или два должен прийти почтальон. Прежде всего нужно убрать его отсюда. Я взял его за ноги и потащил в сторону деревьев. Он был холодным и тяжелым. Мне не сразу это удалось — не хотелось дотрагиваться до его икр.

Я доволок его до деревьев и отпрянул. Когда я выпрямлялся, я заметил колодец в красноватой тени каштана. Его прикрывала завеса из плюща.

Я оторвал несколько веток и приподнял ржавую решетку. Свесившись, я разглядел в воде свое неясное отражение.

Я был все еще слишком пьян, чтобы думать. Я схватил его за подмышки и втащил на край колодца. Мне не сразу удалось столкнуть его в пустоту. Он был таким же неподвижным и тяжелым, как каменная статуя. Я подтолкнул его заросшей плющом решеткой, крышка колодца не удержалась и упала на него.

Звук, раздавшийся в глубине колодца, показался мне оглушительным. Словно я убивал его во второй раз.

Я побежал к дому. Дверь была распахнута, как я ее и оставил. Я пошел в спальню. В глубине платяного шкафа я нашел большую дорожную сумку, я запихнул в нее все его тряпки, несколько пар обуви, кучу бумаг, паспорт и фотографии, спрятанные под одеждой.

Закрыв дверь, я пошел к колодцу и сбросил туда эту сумку. Я прокричал ему: «Посмотрим, как у тебя теперь получится ударить ее! Хорошего тебе путешествия, гений!»

Я опустил железную крышку, вернул на место плющ, снова спутав его побеги, и ушел. Я был в холодном поту с головы до ног.

Проходя мимо старенького бежевого рено, я подумал: «Раз он уехал, он уехал на машине». Я заглянул внутрь, ключи были в замке зажигания.

Через несколько мгновений я уже был в порту, откуда каждый день во все стороны света уходят корабли. Я закрыл машину и выкинул ключи в море.

Осталось только забрать оттуда свою машину и попытаться уснуть. Я зашел в первое попавшееся кафе и заказал коньяк. Выпитая водка уже не действовала.

Я полез за деньгами и нашел фотографию. Сильвия всю ночь проспала на моем животе. Абсолютно голая на моем теле.

Если бы на свете не было этой женщины, я бы перешел улицу и сел на первый же освещенный светом солнца корабль. Из-за нее я только что убил человека.

VII

За последующие часы и дни я понял, что успокоение мне приносит только алкоголь. Как только я открывал глаза после нескольких мгновений беспокойного сна, мои ноги начинали дрожать. Я выходил на улицу, и, пока не выпивал семь или восемь порций анисового ликера, у меня разламывалась голова. Я больше не узнавал знакомых улиц. Столько лет я любил их, в любое время дня и ночи, они всегда удивляли меня, в любое время года вывески сверкали разными цветами, они зазывали, манили. Теперь я ходил по городу цвета пепла, в котором каждую секунду я надеялся увидеть Сильвию. По мертвому городу. Где найти силы, чтобы сбежать? Сбежать из этого проклятого города, уехать туда, где покой и забвение. Снова очутиться в забытых местах моего детства, в беззаботных голубых горах. В какой-нибудь заросшей крапивой и дикой ежевикой деревеньке. Деревеньке, где лишь тишина и старики. Там дни напролет я буду бродить под солнцем и ветром. По тропинкам из красной глины я буду бродить до изнеможения. По бескрайним равнинам, где на каждые пять километров мне встретится лишь одно черное миндальное дерево, истерзанное жарой и ветром. Грустные края, ослепляющие одиночеством, в которых не задерживается даже любовь.

Как-то вечером перед своей дверью я обнаружил сидящую Сильвию. Ее лоб больше не был синим, теперь он был желто-зеленым.

— Я звоню тебе со вчерашнего дня, тебя все нет и нет! У тебя такой вид… Да ты пьян!

— Я не пьян, просто я ждал тебя. Мужчины, которые ждут, всегда пьют, Сильвия, пора бы тебе это понять.

У нее вырвался нервный, а может быть, саркастический смешок.

— Я только что потеряла работу.

— Украшение пиццы оливками?

— Даже на это я не способна. Нельзя покидать конвейер, не предупредив.

— Это первая хорошая новость за много дней, я приглашаю тебя съесть настоящую пиццу, в настоящей пиццерии.

Мы пошли туда пешком. Я опирался на нее. Я снова дрожал, только теперь от счастья.

Пока она изучала меню, я заказал две рюмки анисового ликера и красного вина.

Вдруг она посмотрела мне в глаза.

— Он приходил к тебе?

— Кто?

— Альтона.

— А в чем дело?

— Он сбежал. Я вернулась два дня назад, и его не было. Он исчез вместе со всеми своими вещами.

— Скатертью дорога!

— Он не взял свои кисти, а это для него самое ценное.

В ее глазах нарастала тревога.

— Ты должна быть довольна… Ты же этого хотела?

— Я была уверена, что вы встретились. На него это не похоже.

Я опрокинул рюмку.

— Зачем, по-твоему, ему нужно было приходить ко мне? Я для него самый ненавистный человек на свете.

Мы съели две пиццы, я заказал еще вина. Ресторан был совсем крошечным. Было очень жарко, особенно там, где мы сидели, рядом с печью.

— Пойдем отсюда, — сказала она мне, — мне нужен воздух, мне нехорошо.

— Мне тоже плохо. Это из-за жары.

— Из-за жары и спиртного.

Я расплатился, и мы пошли гулять по улицам. Теперь уже она опиралась на меня, а я благодарил спиртное и жару.

— Ты далеко уезжала? — спросил я ее. — Ты могла бы мне позвонить.

— Мне все хуже и хуже.

Она выпустила мою руку и бросилась в какой-то двор. Я пошел за ней следом. Она была в самом темном углу, согнувшись пополам, ее рвало, прямо выворачивало. Я поддержал ее за голову.

— Оставь меня, мне стыдно, — буркнула она.

Я отвернулся и выплеснул наружу все, что было у меня в желудке.

Несколько бесконечных минут мы по очереди выблевывали пиццу. Запах был такой мерзкий и нам было так плохо, что мы даже рассмеялись. Какой-то человек хлопнул ставнями и заорал: «Вы, ублюдки, убирайтесь блевать в другое место!»

Мы вышли из двора, вытирая рот листьями, которые я вырывал из живой изгороди. Под первым же фонарем мы поняли, что наша обувь вся в вине и помидорах. Я вернулся во двор и нарвал еще пучок листьев.

Даже пьяный и грязный, я бы принял вечные муки из-за нее. Я укусил ее за ногу, когда чистил ее ботинки. Я был обречен.

Она отскочила назад. Я попытался прижать ее к дереву, мне так нужна была ее грудь. Коленом и руками она оттолкнула меня.

— Ты не видишь, что я сгораю от стыда? — закричала она. — Ты не захочешь целовать меня, я отвратительна, от меня плохо пахнет!

— От меня тоже плохо пахнет. Пойдем примем душ.

— Проводи меня до машины, в таком состоянии, как я, женщине нужно побыть одной. Мне нужен не один душ, а десять! Целый тюбик зубной пасты и целый флакон туалетной воды! Я тебе позвоню, когда на меня можно будет смотреть.

Двадцать четыре часа я сидел у телефона, с бутылкой анисового ликера в руке. Я был обречен.

Чем сильнее ждешь кого-то, тем позже дожидаешься. Я спустился в кафе напротив и решил ждать ее там. Я высматривал ее в окно. Между платанами и фонтаном я мог видеть, как приходят и уходят посетители нашего ресторана. Но это меня не интересовало.

Каждые пятнадцать минут я заходил в телефонную будку и набирал ее номер. Никого.

Люди появляются тогда, когда их больше не ждешь. Особенно Сильвия. Я заснул прямо на столе, за стеклом кафе. Она тряхнула меня.

— Я звонила тебе в дверь, а сюда зашла случайно, купить сигарет.

Она вся светилась.

— Выпьем что-нибудь?

— Нет, я зареклась. У меня нет столько денег, чтобы выкидывать каждый день по паре туфель. Пойдем к тебе, заодно ты побреешься.

Я дотронулся до своей щеки. Это была далеко не щека младенца. Мы вышли из кафе. Хозяин, наверное, удивлялся, что такая красивая и утонченная девушка могла делать рядом с таким типом, как я. Я также удивлялся несколькими неделями раньше, когда разглядывал физиономию Альтона. Наверное, ей нравились бродяги. Поднимаясь за ней по лестнице и глядя на ее слишком стройные, слишком красивые ноги, я вдруг понял, что, наверное, ей должно нравиться, когда мужчины превращаются в бродяг из-за нее. Из-за ее ног, из-за ее хитрых уловок, из-за ее прекрасных и жестоких глаз.

Побриться я не успел. Я только закрыл дверь, как она тут же встала передо мной. Ее лицо вдруг стало натянутым, сухим. Она бросила мне:

— Я не понимаю, почему он уехал. Я уверена, что ты что-то от меня скрываешь.

— Послушай, ты пришла сюда все-таки не для того, чтобы говорить о нем… Две недели назад он был чудовищем, сегодня ты без него жить не можешь! Если тебе нравится, когда тебя бьют, если это для тебя часть жизни, давай, беги за ним и прекрати меня мучить!

— Я просто хочу знать, встретились ли вы.

— Ты уверена в том, что знаешь, чего хочешь? Это ты велела ему убираться из твоей квартиры вместе со всеми вещами! Разве не из-за него ты разбила себе лоб? Разве ты уехала не потому, что боялась?

В эту секунду ее глаза были словно стальные. Она ответила мне, чеканя каждое слово:

— Это не из-за него у меня синяк на лбу, и я никогда не просила его уехать. Ни разу в жизни он не поднял на меня руку, я бы этого не стерпела.

У меня подкосились ноги. Я не понимал, что она говорит. Я снова увидел ее волчью улыбку.

— Послушай, Сильвия, ведь он тебя ударил не в первый раз… В ту ночь, когда мы занимались здесь любовью, он искромсал все твои платья, выкинул в окно твоего кота и чуть не перерезал тебе горло! Разве не ты мне все это рассказала?

— Да, рассказала, но это все неправда! Я все это придумала. Моего кота никогда не выкидывали в окно. На лбу у меня был синяк, потому что я не заметила стеклянную дверь в супермаркете, и он никогда бы не осмелился приставить мне нож к горлу. Ты в это поверил, именно этого я и добивалась.

Даже удар бейсбольной битой по голове не мог бы так оглушить меня.

— Сильвия… я не понимаю… Зачем ты выдумала все эти истории?

— Понятия не имею. Может, потому, что мне нужны доказательства любви. Любви не существует, существуют только ее доказательства. Это не я сказала.

— Ты, наверное, хочешь сказать — доказательства страданий? Ты знаешь, какую боль причинила мне и продолжаешь причинять каждый день? И ему, конечно, тоже. Ты хочешь нас уничтожить?

— Без страданий нет и любви! Всю свою жизнь я искала любовь, а нашла лишь страдания. Когда я видела, что вы страдаете, я верила, что вы меня любите.

Она произнесла эти слова резким ледяным тоном.

— Поэтому ты ищешь Альтона? Ты не видишь, как он страдает, потому сходишь с ума? Тебе не достаточно, что дни напролет я только и делаю, что пью и жду тебя?

— Ты быстро все понял. Мне надо видеть, как вы пьете, как вы ищете меня, как вы страдаете. Видеть, как вы ненавидите друг друга, как готовы разорвать друг друга на части. Мне нужна ваша дикая ревность, она мне жизненно необходима. Мужчины говорят, что я красива, я им не верю, они говорят это всем женщинам. Я хочу видеть, как они страдают, как они блюют от горя! Я хотела бы, чтобы они переубивали друг друга из-за меня!

Эта женщина была чудовищно жестока. Ангел исчез. Передо мной был сам дьявол. Эгоистка, черная душа. Такая же черная, как ее глаза. Впервые она казалась мне уродливой.

Вдруг я услышал, как хрустнула голова Альтона. Этот звук становился все сильнее, он разрывал мне виски.

— Ведьма! — закричал я.

Со всей силы я отвесил ей пощечину.

Она вскрикнула от бешенства и вцепилась мне в лицо, точно тигрица. Мне не хватало рук, чтобы защитить глаза. Ее когти впивались в меня со всех сторон.

Со всей силы я ударил кулаком наугад и попал ей прямо в лицо. Она ударилась о стену гостиной и рухнула на пол среди стопок книг.

— Убирайся! — крикнул я ей. — Чтобы ноги твоей здесь больше не было! Тони был прав, ты — чудовище! Чудовище! Иди скажи своим любовникам, что я разбил тебе морду, потому что я слишком ревнив! Ты, наверное, кончаешь от этого! На этот раз тебе даже не придется врать! Тебя нужно ударить, чтобы ты почувствовала себя любимой? Сегодня я тебя ненавижу! Я вырву тебя из своего сердца! Не звони мне больше! Не смей пересекать порог моего дома! Не смей даже площадь переходить! Я вырву тебя из своей жизни!

Ее лицо исказилось от боли и ненависти. Рот кровил. Она взяла свою сумку и бросилась вниз по лестнице. Мое тело тряслось как в лихорадке. Слезы потоком лились из моих глаз.

Я убил человека просто так, ни за что, такого же беднягу, как и я, невинную жертву. Я стал убийцей, и из-за этого я не мог остановить слезы. Я убийца!

Я рухнул за кухонный стол. Мне было еще хуже, чем в тот день, когда я убил его. С самого начала она мне лгала, играла мной. Она наслаждалась, видя, как я задыхаюсь от слез. С дьявольской невинностью она последовательно стравливала нас, медленно убивала.

А ведь Тони меня предупреждал. Не зная ее, он все почувствовал, все понял. И сейчас, когда я сидел, обхватив голову руками и глотая слезы, мне вспоминались его слова: «Эта женщина — убийца… Ты околдован, одержим…» Как точно он все понял. А я оскорбил его, обидел, унизил. Обманул его доверие, предал нашу дружбу. Бросил его. Бросил друга ради этой чертовой ведьмы. И еще я бросил человека в колодец.

Теперь я был один на один со своей совестью. Один на один со своей жизнью. Я был так же одинок, как этот человек, который, наверное, уже начал разлагаться в колодце.

В три часа утра телефон зазвонил.

— Поль, это я…

От ее голоса, возникшего во мраке ночи, у меня застыла кровь. Я бросил трубку.

Через несколько секунд снова раздался звонок.

— Мне нужно поговорить с тобой! Выслушай меня!

— Чтоб ты сгорела в аду! — заорал я и швырнул трубку.

Я знал, что она будет звонить еще. Я отключил телефон и выбежал из дома на улицу. Я боялся даже отключенного телефона. Она способна на все. Возможно, она и не уезжала никуда. И прекрасно знала, где Альтона.

Я мог только идти и идти вперед, ничего не видя, не слыша, не понимая, не замечая даже первых признаков осени. Вечера перестали быть вечерами, солнце солнцем, облака облаками, море морем. Мое лицо моим лицом.

VIII

На следующий день я нашел под своей дверью письмо. Просто листки бумаги без конверта. Я открыл их. От почерка Сильвии у меня заколотилось сердце.

Поль,

Ты не хочешь меня видеть, не хочешь ответить мне, выслушать меня. Я тебя понимаю. Прошу тебя только об одном: дочитай это письмо до конца.

Когда я встретила тебя, я сразу же поняла, что ты человек искренний, что ты — тот, кому я смогу наконец довериться. Я поняла, что мы оба одинаково уязвимые и ранимые и одинаково воспринимаем жизнь, чувствуем ее прямо кожей. Мы вместе пережили очень тяжелые и горькие минуты. Я знала, что ты сможешь понять мои метания и мою боль, мои слезы и мои надежды. И это было прекрасно. Прекрасно и даже жестоко. Впервые со мной обращались как с человеком. Я чувствовала себя нежной, спокойной. Меня больше не обрисовывали тремя отвратительными штрихами, искалечившими мое детство: жестокость, неспособность любить, эгоизм.

Я хотела иметь друга, настоящего друга, которого жизнь дарит тебе, словно подарок, который освещает твое существование и придает ему смысл. Но ты захотел большего, и я тебе это позволила. Я позволила себя полюбить, просто потому, что меня это возбуждало. Мы с Альтона переживали ужасный период. Я чувствовала себя потерянной, разбитой. Мне нужно было на кого-то опереться. Ты меня успокаивал. Все слова, за которыми я приходила к тебе, были как маленькие лучики, они успокаивали мое сердце. Мне не нужна кровать, чтобы выразить свою любовь. С первой же минуты мы уже занимались любовью, с первых же слов. С того самого момента, как ты подошел ко мне там, на скалах, откуда видны острова.

У нас с тобой у обоих слишком сложный и страстный характер, и потому вряд ли мы могли бы быть счастливы вместе. Мы бы довели друг друга до полного изнеможения, до сумасшествия…

Я чувствую себя оскорбленной, израненной и виноватой. Виноватой в том, что потеряла человека, как упавшую звезду. Я в трауре. То чувство, что испытываю я, не заглушить ничем. Со временем мне будет намного хуже, чем тебе. Ты мучаешь меня, отказывая мне в своей дружбе. Да, я лгала тебе, обманула тебя, ты жестоко страдал. Что меня толкнуло на это, я сама себе не могу объяснить. Какая-то странная, темная сила. Я это сделала, чтобы привязать тебя к себе, чтобы ты защищал меня, чтобы ты следил за каждым моим шагом. Чтобы ты любил меня как самого хрупкого на свете ребенка.

Ну вот, я подхожу к концу этого письма. Ты можешь думать, что я чудовище, бесчувственная, жестокая женщина. Ведьма, как ты меня назвал. Но только с тобой, Поль, — а я люблю тебя — я бы смогла понять, что спрятано у меня внутри, какой дьявол бушует там, какие страдания он приносит, и сделала бы это совершенно искренне.

Альтона не вернулся. Так даже лучше. Единственный мужчина, которого я люблю, это ты.

Первое письмо Сильвии я читал и перечитывал десятки раз, я даже и сегодня смог бы рассказать его наизусть. Я ощупывал каждое слово, как камешек, в поисках любовного самородка, на сердце у меня было светло. Это же письмо было страшным. Оно пугало своей искренностью. Может, ее постоянно преследовал страх, и потому она говорила совсем не то, что чувствовала? Что значили для нее слова «дружба», «эгоизм», «искренность», «страсть», «жестокость»? Ничего. Страдание и еще раз страдание. Все, к чему прикасалась эта женщина, превращалось в страдание. Прекрасная машина, производящая страдание.

Каждое ее слово, каждая ее улыбка были ядовиты. Письмо, которое я держал сейчас в руках, она написала своей рукой, и ее рука была так же холодна, как кожа змеи. Я вышвырнул его, как вышвыривают чудовищ из ночных кошмаров.

На следующий день я пошел к первому попавшемуся врачу и сказал ему: «Я измучен. Я перестал спать. Я не могу проглотить ни куска. Я бросил работу. Я в таком отчаянии, что плачу по пустякам».

Он задал мне несколько вопросов. Я не стал рассказывать ему о существовании Сильвии.

— Переутомление, — сказал он. — Вы на пределе. Вам нужны отдых и сон. Я пропишу вам лексомил. Как только вы почувствуете тревогу, выпейте целую таблетку или половинку, это лекарство очень помогает. Оно действует и как снотворное, и как транквилизатор. Главное, принимайте сразу, как только вам станет не по себе. Но не горстями, конечно, будьте осторожны, это все-таки лекарство, два-три раза в день, не больше.

Я выпил две таблетки, как только вышел из аптеки, и проспал семь или восемь часов, не шелохнувшись. Такого со мной не было уже несколько месяцев.

То, что происходило в течение следующих дней, я объяснить не в состоянии, в такой прострации я был. Одурманенный лексомилом, а иногда и алкоголем, я только видел повсюду неотвязную тень Сильвии, ее дикое желание подчинить меня себе.

Стоило мне включить телефон, он звонил безостановочно. Письма дождем посыпались в мой почтовый ящик.

Я не читал их, даже не вскрывал. Как только я видел ее почерк, я закидывал их как можно дальше. Я обрезал провода от дверного звонка. А ведь раньше я неделями сидел у телефона, готовый в любую минуту схватить трубку ради того, чтобы на несколько секунд услышать ее голос…

Как-то утром я пошел выпить кофе в бар напротив. Не успел я переступить порог, как ко мне сразу бросился хозяин.

— К нам десять раз на дню приходит какая-то психопатка и все интересуется тобой. Это твоя подружка? Она сумасшедшая! Вчера она заказала салат, устроила скандал из-за того, что ей его долго не несли, еще через пятнадцать минут набросилась на тех, кто сидел за соседним столом, потом осыпала ругательствами всех, кто был в зале, и ушла, не заплатив по счету! Я видел ее пару раз с тобой, она поразила меня своей красотой, но вчера… Чокнутая, совсем чокнутая! Ты хорошо ее знаешь?

— Думал, что знаю ее хорошо.

— Если увидишь ее, передай, чтоб ноги ее здесь больше не было! Ты представляешь, я и вправду испугался, что она выцарапает глаза всем нашим клиентам! Она настоящая фурия! Невероятно, но это женщина, которая казалась такой шикарной. Такой изящной. Вот уже тридцать лет я работаю барменом и все-таки не перестаю удивляться. Она разогнала нам последних туристов.

Когда я все же отваживался включить телефон, мне приходилось тут же жалеть об этом. Как-то вечером раздался звонок. В трубке был мужской голос:

— Вас беспокоят из комиссариата полиции города Ниццы. Вам известна некая Сильвия Белуччи?.. Она назвала ваше имя и дала ваш номер телефона. Она не может найти свою машину. Не знает, что ей делать. Толком ничего объяснить не может. Вы хорошо ее знаете? Вы не могли бы за ней приехать?

Не надо мне было подходить к телефону. Она ни перед чем не остановится. Полиция… Она способна привезти их прямо сюда. К колодцу.

— Я знаю Сильвию Белуччи. Но я не могу приехать за ней, я на работе. Вы не могли бы купить ей билет на поезд?

— Она совершенно растеряна. Хорошо, посмотрим, что можно сделать, спасибо.

После этого я окончательно выключил телефон. Она решила устроить на меня настоящую облаву, не дать мне покоя ни днем, ни ночью, со всей изощренностью своего безумия.

Теперь я постоянно чувствовал горький привкус во рту. Из-за лексомила или из-за Сильвии?

Она придумала полицию… Заманить меня в комиссариат… Она как граната, которая катится по улицам и никто не знает, где и когда она взорвется.

Теперь я выходил из дома только по ночам. Крадучись, я пробирался в ближайший магазин. Однажды вечером меня заметил хозяин бара, он перебежал через площадь, изо всех сил махая мне.

— Она вернулась, эта психопатка! Уже два дня подряд она торчит у меня вместе с каким-то бродягой. Еще десять минут назад они были здесь. В таком виде! Обзывали друг друга последними словами! Я хотел их выставить! Еще начнет вопить, опять разгонит всех клиентов. Она все приставала ко мне, где ты. До чего же жалкий вид у них обоих… Я даже представить себе не мог, что человек может так быстро опуститься! Одета непонятно во что, неряшливо, грязно. А от того, другого, просто воняет! Скажи, ты никак не можешь избавить меня от них? Она приходит из-за тебя. Она не сводит глаз с твоей двери. Не удивлюсь, если она где-нибудь СПИД подхватит. Как подумаю, какой она была красивой…

— Скажи ей, что я уехал. Мне нужно бежать, а то магазин закроется.

Я накупил продуктов на много дней вперед. Даже красться вдоль стен было опасно. Фурия… Ведьма… Во что превратилась за три недели самая сумасшедшая любовь в моей жизни…

Я закрылся на два оборота и проглотил лексомил. Спать… спать… спать… Человек на дне колодца. Дьявол, кружащий по улицам. Сплошные призраки.

Я спал весь октябрь. Только спал и смотрел сквозь окно на осень, пришедшую в город.

Иногда я просыпался в полдень. Солнце нежным золотым светом согревало крыши домов, лишь изредка по ним скользила тень пролетающих мимо голубей. Иногда я просыпался только вечером, в уже синеватой от сумерек комнате. С улицы доносились звонкие, радостные крики детей. Где же мое детство?.. Те прекрасные летние вечера?..

За несколько месяцев я пережил мгновенья самого настоящего, самого дерзкого счастья, следом за ним были ожидание, сомнения, кошмарные муки ревности, чудовищное злодеяние и теперь ужас… И все это за одно лето…

Я просыпался один, в полной тишине, в полном одиночестве. За стеной никто не двигал стулья, не мыл посуду, ни единого звука, который мог бы напомнить беспечность семейной жизни. Ни единого звука, несущего покой. Я мечтал произнести одно только слово: «Мама…» Как в шесть лет после приснившегося кошмара. «Мама!» — и ночь сразу же принесла бы успокоение.

Я ходил по квартире. С моря поднимался туман. Из кухни я смотрел, как пламенеют холмы, возвышавшиеся за построенными в геометрическом порядке белыми пригородными домами. В тени под деревьями становилось все прохладнее, прохожих становилось все меньше. Каждый день я видел улетающих на юг птиц.

Как-то днем перед моими окнами разыгралась странная сцена. Какой-то человек ловил рыбу в фонтане. Оттуда, где я был, я мог видеть только черную шапку, резиновые ботинки и удочку. Изумленные дети смотрели, как человек насаживает на крючок приманку, затем закидывает ее в воду. Потом они все вместе не сводили глаз с поплавка. В этом фонтане никогда не было ни одной рыбки, ни серебристой, ни красной, осенью в нем плавают лишь облетевшие листья, похожие на огромные золотые кисти. Наверное, какой-нибудь подросток решил развлечь детей.

И вдруг рыбак поднял голову и посмотрел в мою сторону. Я узнал ее глаза, такие темные, такие разные. Я отскочил назад. Сильвия!

Заметила ли она меня? Что она делала в этом наряде? Она смеялась надо мной, дразнила меня. Она давала мне понять, что знает тайну колодца, что настала пора выловить труп. Трясущимися руками я достал лексомил. Дьявол плясал прямо перед моей дверью.

Я больше не подходил к окну. Я спал и ждал, когда придут меня арестовывать. Однажды я понял, что жду этого как избавления.

В конце ноября я включил телефон. Мое одиночество в одурманенном сне было хуже любой самой темной тюрьмы.

Однажды зимним утром он зазвонил. Снимая трубку, я заметил, что у платанов на площади опали все листья, я прожил целую вечность, окруженный тишиной.

Чей-то спокойный голос сказал мне, что уже несколько недель Сильвия находится в психиатрической клинике, что она смогла дать только мой номер телефона и что главный врач хочет со мной встретиться. Несколько дней назад Сильвии стало лучше, и встреча со мной пошла бы ей на пользу. Я записал адрес больницы.

Когда я положил трубку, я был так же спокоен, как и этот голос. Так же спокоен, как кошка, сидящая на подоконнике. Что-то все равно должно было случиться. Она уже пыталась заманить меня в комиссариат, теперь на очереди психиатрическая больница. Бороться с этим бесполезно, на это у меня больше не было сил. Да, я был спокоен, потому что у меня больше не было сил бояться. Может быть, она и не была сумасшедшей, но ей до безумия необходимо было видеть страдания мужчины. Она была готова на все, лишь бы чувствовать себя любимой.

На следующий день после полудня я сел в машину. Я не сидел за рулем два месяца. Мои ноги были слишком слабы. Я еле-еле смог проехать через город.

В больнице дежурная назвала мне номер корпуса. Меня встретила медсестра, которая сказала: «Вы вовремя, врач еще не ушел». Она проводила меня в застекленный кабинет, из которого был виден просторный холл, где курили, кривлялись или делали и то, и другое сразу какие-то мужчины и женщины. Некоторые были в пижамах и халатах.

Меня совершенно не волновала мысль, что скоро я снова увижу Сильвию. Уже давно мои чувства были похожи на это место, где не существовало время.

Врач предложил мне сесть. Он был гораздо моложе меня, элегантный, загорелый, со светлыми глазами. Он, конечно, рос не в спальных районах. Две медсестры, стоявшие за его спиной, были явно от него без ума.

— Спасибо вам, что приехали так быстро, — сказал он мне, — это я звонил вам вчера вечером. Сильвия нам много рассказывала о вас. Значит, вы не знали, что она здесь?

— Нет.

— Она сказала нам, что ей очень дорога ваша дружба. Вы очень много значите для нее. Какое впечатление она производила на вас в последнее время?

— У меня не было возможности часто ее видеть. Все лето я работал в своем ресторане. Я не так уж давно знаком с ней. Я даже не знаю, почему она здесь.

— Ее привезла скорая помощь. Ее покусали собаки. Там оказался врач, и он отправил ее в больницу. Все это произошло на улице, и те, кто видел, говорят, что она сама виновата, дразнила собак и спровоцировала их. Мы думаем, что она была пьяна. Это измученная, хрупкая женщина. Я полагаю, вы это почувствовали… Мы позвонили хозяйке квартиры, которую она снимала, она сказала нам, что квартира Сильвии полностью залита водой и что она нашла сумки с продуктами, брошенные у двери. Кажется, от воды даже рухнул потолок.

В эту минуту я уже был уверен, что этот молоденький доктор тоже влюблен в нее. Он вызвал меня, только чтобы на меня посмотреть. Он позвал не друга Сильвии, а своего соперника.

— Вы заметили, что она очень красива, — ответил я ему, — и столь же умна. Вы с ней много разговаривали. Никто не может перед ней устоять. Она не похожа ни на какую другую женщину. Это вы должны мне сказать, что с ней. Это ваша профессия.

Он смотрел на меня и улыбался. Никак не обнаруживая своей ревности. Психиатры очень хорошо умеют скрывать свои чувства.

— Никто не может сказать, что с ней. Я очень опасаюсь всяких ярлыков, особенно здесь. Если бы я вам и сказал, что она представляет собой такую-то психотическую структуру, что нам это даст? Возможно, через месяц она выйдет от нас и больше никогда в своей жизни не вернется в такое учреждение. А может, вернется, и очень скоро. Умная и красивая, как вы говорите. И такое несчастье… Когда я увидел ее в первый раз, я подумал о страдающем солнце. Она вам рассказывала о своей семье? О себе?

— Мне кажется, она разорвала отношения со своей семьей. Она одержима желанием найти любовь, которой у нее не было. Страдающее солнце. Красивый образ. Точный.

Он кивнул в знак согласия. Две медсестры пожирали его глазами. Молодой, образованный, со здоровыми зубами.

— Я видел ее недавно в саду, пойдите поздоровайтесь с ней, это будет самое лучшее, что можно для нее сделать. Не удивляйтесь, она немного заторможенная, мы вынуждены были в первое время давать ей транквилизаторы, ее тревогу нужно было чем-то заглушить.

Она сидела на лавочке, стоявшей в стороне, одна под тремя сосновыми деревьями. На ней были красные брюки, которые ей совершенно не шли, ее ноги казались в них слишком худыми. Я сел рядом.

Она посмотрела на меня, и на лице ее не отразилось никакого волнения. Я спросил ее, как дела. Она ответила: «Как на каникулах».

— Что ты делаешь целыми днями?

— Загораю и сосу леденцы. Я хотела позвонить тебе, но в автомат всегда большая очередь. Я не знаю, кому они там все звонят.

— По-моему, тебя покусали собаки?

— Покусали?.. Да они меня чуть не разорвали на части. Огромная черная собака. Не знаю, откуда она взялась. Прыгнула на меня, словно упало дерево. Разорвала мне запястье, ногу и спину. — Она расхохоталась. — Ты думаешь, что я здесь просто так? Они меня вылечат, как ты думаешь?

— Ты скоро выйдешь отсюда?

— Это зависит не от меня… Возможно, от того, сколько времени префект разрешит меня здесь держать. Я не знаю, что он думает обо мне, префект… Кормят три раза в день, мне не на что жаловаться.

В ее голосе не было никакой злости, никакой нежности. Обезоруживающая, неподдельная искренность. Это так действуют транквилизаторы?

Она была не накрашена и не причесана. Но мне она казалась такой же красивой, как и тогда, в первый раз, на скалах. Безоружная. Нежнее, чем жасмин.

Какие-то фигуры ходили по парку, не замечая нас, одна уродливее другой. Я смотрел на лицо Сильвии и думал, что ее душа похожа на эти скрюченные, кривляющиеся фигуры. Уродливые фигуры.

Она послюнила свой палец, сняла кольцо и протянула мне.

— Что это?

— Бриллиант, который подарил мне мой отец. Я хотела бы, чтобы ты сохранил его.

— Почему я?

— Это все, что у меня есть. Ты приедешь ко мне еще? Я никогда тебя не покину.

Я поднялся и поцеловал ее в лоб. Мне пора было уходить из этого сада страданий. Садясь в машину, я заметил двух белок, которые носились друг за другом по веткам со скоростью счастья.

Я пошел в порт немного выпить. Парусные лодки покачивались на медном зеркале моря. Глядя на море, лучше думается. Мы по сравнению с ним так малы, что ошибки кажутся менее серьезными.

Около одиннадцати вечера я оттуда ушел. Переходя площадь, я вдруг поразился красивому свету оранжевой вывески нашего ресторана, голубым стульям и столам, стеклянной стойке. В зале никого не было. С конца лета я не открывал эту дверь.

Здесь, в этом зале, я чувствовал себя счастливым, даже с распухшими ногами. Я перешагнул порог.

Из кухни доносился звон посуды. Кто-то занимался уборкой. Я поставил Gipsy Kings и вошел за стойку. В раковинах было полно грязных чашек и стаканов, под Gitano Soy я начал мыть их и складывать в сушилку.

Подняв голову, я заметил Тони, стоящего рядом с кассой. Скрестив руки, он улыбался.

— Я так и не успел поесть, — сказал он мне.

— Если хочешь, я приготовлю спагетти.

— Я не ел уже два месяца.

— В таком случае я сделаю целый таз спагетти. С томатным соусом?

— Только не это!

Он ушел, смеясь.

Мы сели за круглый стол, около стойки. По старой привычке. За тот стол, на который я обычно ставил свежие цветы в те дни, когда мы ездили на рынок.

— Я обнаружил прекрасное розовое вино, — сказал мне он, — «Шато-де-Пибарнон». Оно, конечно, не дешевое, но клиенты его обожают. Я теперь подаю только его. Я хотел, чтобы ты тоже его попробовал… Я заходил к тебе раз двадцать, звонил тебе… Ты был в кругосветном путешествии?

— Я путешествовал только в своей кровати.

— Однако ты похож на семгу.

— Почему на семгу?

— Потому что эти рыбы выбираются на берег только для того, чтобы совокупиться и умереть.

У него было хорошее настроение.

— Забудем об этом. Знаешь, я много путешествовал в своей кровати. Я заехал очень далеко, там, у себя под крышей.

— Страдание тебя научило чему-нибудь?

— Страдание не приносит ничего хорошего, хотя, казалось бы, должно быть совсем иначе. Вчерашние жертвы часто превращаются в сегодняшних чудовищ.

Тони присвистнул.

— Прекрасное вино, ты сразу поумнел. Пойду открою еще одну бутылку.

— Здесь все так же жизнь бьет ключом?

— Да нет, наоборот. Город пуст. Как будто люди чего-то боятся. Каждый вечер — просто комендантский час. Когда мне удается накрыть на пятнадцать человек, я прыгаю от счастья.

— Софи работает?

— Пока тебя нет. Будь осторожен, а то останешься без работы. Чудесная попка, чудесная улыбка, многие приходят сюда из-за нее. Не знаю, как расплачусь с ней за этот месяц.

— Знаешь, я уеду на какое-то время, прежде чем вернусь на работу. Я должен куда-нибудь вырваться из всего этого.

— Дать тебе денег?

— У тебя их и так нет….

— Я кое-что выиграл в рамми[5]. Ты можешь забрать выручку за неделю. Тайник все там же, под паровым котлом.

Так мы проболтали до зари, Моцарт положил свою морду на стол между нами. Тони был рад, что я вернулся, он был рад съесть со мной спагетти после закрытия, как раньше, как всегда. Пока еще было рано говорить о женщинах и о любви. Даже с камнем на сердце я сейчас был счастливее его. Только здесь я чувствовал, что у меня есть семья.

На следующий день я сел на корабль, решив, что морские волны помогут мне вернуться к нормальной жизни. Я приехал в какой-то городок на другом берегу моря, восходящее солнце окрасило его в нежный цвет слоновой кости.

Я снял маленькую комнату в первом попавшемся отеле в порту. Из окна я мог видеть подъемные краны, контейнеры и доки. И море за пирсом.

Было то время, когда во всех портах мира люди заказывают себе кофе, сидя за круглыми мраморными столиками или стоя у стойки, вместе с ночными гуляками и моряками. Время, когда видно, как в золоте и тумане исчезают корабли. Время листать газету, возвращаться домой, чтобы поспать. Время веры в себя. Время, когда хочется ласкать чью-то грудь или есть горячие круассаны. Время прятаться. Время рождаться или начинать все сначала. Время сидеть в парке под соловьиные трели, вдыхая аромат лимонных деревьев. Время понять и забыть. Понять, что я сделал. Я только что уничтожил часть своей жизни.

Я поставил у окна маленький деревянный столик, вынул из сумки школьную тетрадь и фотографию Сильвии. Я сел лицом к морю и начал писать, все время поглядывая, как она спит, совсем обнаженная.

Понять через ее сон, кем на самом деле была эта женщина. И прикоснуться через ее закрытые веки к такому свету и такой жестокости.

Примечания

1

В покере всего существует одиннадцать комбинаций карт.

2

Янсенизм — реформаторское движение в католической церкви в XVII–XVIII вв., ведущее начало от учения голландского богослова Янсения, близкое к кальвинизму; в настоящее время янсенизм сохранился только в Голландии под названием Утрехтская церковь.

3

Знаменитая марка ножей.

4

Теодор Жерико(1791–1824) — французский живописец, основатель романтико-натуралистического направления французской живописи.

5

Карточная игра, играется колодой в 52 карты.

Content

Рене Френи
Лето

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания